Музыкальный клуб

Последние двадцать четыре часа перед началом «Операции ‘Тишина’» прошли в состоянии лихорадочной, звенящей пустоты. Ее воля полностью овладела мной, превратив мое тело в безупречно работающий механизм, а мой разум – в безмолвную, парализованную тюрьму. Я двигалась, говорила, отдавала последние распоряжения с холодной, отстраненной эффективностью, в то время как мое настоящее «я» билось в агонии где-то в непроглядной тьме, запертое за семью замками. Я стала идеальным инструментом, совершенной марионеткой. И она упивалась этим. Атмосфера в пакгаузе была наэлектризована до предела. Никто не спал. Все были поглощены последними приготовлениями. Kaito и его группа проверяли канистры с горючей смесью, их лица были серьезны и сосредоточены, как у юных солдат перед первым боем. MEIKO с нашими технарями вносили последние штрихи в самодельные ЭМИ-устройства, которые должны были вывести из строя электронику. Воздух был густым от запаха озона, машинного масла и концентрированного, почти осязаемого адреналина. Они все были готовы. Они верили. Верили в нее, в Мику, в меня. И эта слепая, фанатичная вера была страшнее любой бомбы, которую мы готовили. Я наблюдала за всем этим со стороны, словно смотрела фильм о чужой жизни. Ее голос в моей голове больше не был шепотом или приказом. Он стал фоном. Постоянной, уверенной трансляцией, комментирующей, направляющей, одобряющей. «Kaito слишком сильно затягивает хомуты. Скажи ему, чтобы ослабил. MEIKO нервничает, ее руки дрожат. Подойди, положи ей руку на плечо. Им нужна твоя уверенность. Наша уверенность». И я подчинялась. Мое тело двигалось, мой рот произносил нужные слова. Я была безупречна. Именно эта безупречность, это полное слияние, и стало причиной сбоя. Система, доведенная до абсолюта, стала хрупкой. Последний толчок был до смешного незначительным. Маленьким, случайным камнем, который вызвал лавину. Я стояла у большой карты города, внося последние коррективы в маршруты отхода. Kaito подошел ко мне сзади, чтобы задать какой-то вопрос. Он был взволнован, его наивные синие глаза горели предвкушением великой битвы. Он так торопился, так был поглощен моментом, что, видимо, забыл о субординации, о том негласном правиле, что говорить нужно со мной, но обращаться – к ней. — Мику! — позвал он громко и нетерпеливо. — Я не уверен насчет этого переулка. Он может быть перекрыт. Имя. Он произнес ее имя. Но он смотрел прямо на меня. Он обращался ко мне. Для всех остальных это не значило ровным счетом ничего. Но для меня, для той крошечной, забившейся в угол части моего сознания, это слово, произнесенное вот так – прямо, буднично, без посредников – стало ключом, который на долю секунды провернулся в замке моей тюрьмы. На одно короткое, ослепительное мгновение плотный туман, окутывавший мой разум, рассеялся. Голос в моей голове, всегда такой громкий, вдруг затих, застигнутый врасплох. И в этой внезапной, оглушительной тишине я увидела все. Увидела себя со стороны: стоящую у карты, с маркером в руке. Увидела Kaito, смотрящего на меня с обожанием. Увидела реальность – без фильтров, без ее комментариев, без ее воли. И в этой реальности не было никакой Хатсуне Мику. Был только пустой пакгауз, несколько десятков обманутых, сломленных людей, и я – их безумная королева, их самозваный пророк, ведущая их к катастрофе. Эта вспышка ясности была настолько болезненной, настолько невыносимой, что мое тело отреагировало раньше, чем разум. Маркер выпал из моих ослабевших пальцев. Я пошатнулась, хватаясь рукой за стол, чтобы не упасть. Воздух вдруг кончился. Я начала задыхаться, судорожно хватая ртом густой, пахнущий озоном воздух. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Kaito, его лицо расплывалось у меня перед глазами. «Возьми себя в руки! — взревел вернувшийся голос в моей голове, в панике пытаясь восстановить контроль. — Немедленно! Ты не должна показывать слабость!» Но было поздно. Прорыв был совершен. Та маленькая, забитая Тето, которую она почти уничтожила, вдруг получила глоток воздуха, и этот глоток наполнил ее панической, животной силой. Силой существа, загнанного в угол. Мне нужно было бежать. Я не помню, что ответила Kaito. Кажется, пробормотала что-то про усталость, про то, что мне нужен свежий воздух. Я развернулась и пошла к выходу, стараясь, чтобы мои шаги выглядели уверенными, но чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног. Каждый шаг был битвой. Я боролась за контроль над собственными ногами, в то время как она кричала в моей голове, приказывая остановиться, вернуться, взять себя в руки. «Ты предательница! Ты все разрушишь! После всего, что мы сделали! Остановись, я приказываю!» Но паника была сильнее ее приказов. Я вывалилась из пакгауза в холодную, сырую ночь. Я бежала, не разбирая дороги, по темным, пустынным улицам портовой зоны. Я бежала от них, от этого места, от запаха гари и озона, от своего творения. Но я не могла убежать от нее, потому что она была внутри. Ее крики, угрозы и проклятия смешивались с гулким стуком моего сердца и хрипом вырывающегося из легких воздуха. Я остановилась, только когда ноги подкосились от усталости. Я стояла, согнувшись пополам, на каком-то пустыре, пытаясь отдышаться. Вокруг не было ни души. Только ржавые контейнеры, горы строительного мусора и далекие, безразличные огни города. Я была одна. И не одна. Мне нужна была помощь. Мне нужен был кто-то извне. Кто-то, кто не был частью моего безумия. Кто-то, кто мог бы подтвердить, что я не сошла с ума окончательно. Или, наоборот, подтвердить, что сошла. Мне нужен был внешний свидетель. И в моем сознании, разрываемом на части, всплыло одно-единственное имя. Одно лицо. Один голос, хриплый и настоящий. GUMI. Это была безумная, отчаянная мысль. После того, что я (она) сказала ей, после того, как я (она) сожгла этот мост. Но других вариантов не было. Она была единственной, кто видел трещину. Единственной, кто задавал правильные вопросы. Я нашла телефон-автомат. Старый, разбитый, один из последних, выживших в этом цифровом мире. Он стоял на углу пустынной улицы, как памятник ушедшей эпохе. Я лихорадочно шарила по карманам в поисках монеты. Нашла. Мои пальцы дрожали так, что я с трудом попала в прорезь. Я не знала ее номера. Но я знала название ее магазина. Я позвонила в справочную. Голос сонного оператора продиктовал мне номер. Я набрала его, прижимая холодную, пахнущую пластиком и грязью трубку к уху. Гудки. Длинные, тягучие, каждый – как удар молота по наковальне моего сердца. Я молилась всем богам, в которых никогда не верила, чтобы она ответила. — Алло? — ее сонный, недовольный голос был самым прекрасным звуком, который я слышала в своей жизни. — GUMI? — прошептала я, и мой голос был сломан, неузнаваем. На том конце воцарилось молчание. Я слышала, как она дышит. — Тето? Что, черт возьми, тебе нужно в три часа ночи? Я же сказала… — Помоги мне, — перебила я, и из меня потоком хлынули слова, сбивчивые, бессвязные, отчаянные. Я говорила о Мику, о голосе в голове, о том, что она везде, что она управляет мной, что она заставляет меня делать ужасные вещи. Я говорила о «Проекте Эхо», об «Операции ‘Тишина’», которая должна начаться меньше чем через сутки. Я вываливала на нее весь свой кошмар, не надеясь на понимание, а просто пытаясь вытащить этот яд из себя. Она слушала. Она не перебивала. Она просто слушала, и ее молчание было плотным, напряженным. Когда я наконец замолчала, выдохшись, она помолчала еще несколько секунд, а потом задала один простой, убийственный вопрос. Вопрос, который расколол мой мир окончательно. — Тето… — ее голос был тихим, осторожным, как у сапера, перерезающего провод. — Когда ты рядом с этой своей Мику… с кем разговаривают остальные?

***

«...с кем разговаривают остальные?» Эти пять слов. Не обвинение. Не приговор. Просто вопрос. Но он не был скальпелем, вскрывающим рану. Он был ударной волной от взрыва, которая срывает плоть с костей, оставляя лишь голый, вибрирующий скелет истины. В наступившей после этого вопроса тишине я слышала только три вещи: гудение телефонной линии, стук собственного сердца, превратившийся в оглушительный барабанный бой, и крик. Беззвучный, разрывающий душу крик голоса в моей голове, который понял, что проиграл. Она больше не угрожала, не приказывала. Она выла от ужаса, как пойманный в капкан зверь. Мой разум, до этого бывший полем битвы, на одно мгновение стал абсолютно пустым и ясным. И в эту пустоту хлынули воспоминания. Не ее, а мои. Все те несостыковки, которые я так старательно игнорировала, все те детали, которым я находила фантастические объяснения. Они выстроились в одну стройную, безупречную, чудовищную линию. Я вижу Kaito, который смотрит на меня, но говорит: «Спроси у Мику». Я вижу MEIKO, которая протягивает бутылку виски мне, но произносит: «Это для вас обеих». Я вижу лица десятков последователей, обращенные ко мне, их глаза полны благоговения, которое предназначалось ей. Я вижу запись с камеры наблюдения. Я одна. Я слышу запись с диктофона. Мой голос и тишина. Я чувствую вкус еды, которую ела я, и вспоминаю, что она не ела никогда. Я ощущаю усталость в теле, которому нужен был сон, и вспоминаю, что она не спала никогда. Я смотрю на свои руки, на свои исцарапанные, покрытые мозолями руки, и понимаю, что это я играла ее яростные, диссонирующие риффы. Это я била по бочкам с первобытной злостью. Это я кричала в микрофон до сорванного голоса. Она не была призраком. Она не была галлюцинацией. Она была… мной. Она была той частью меня, которую я так ненавидела в своей прошлой жизни – мою амбициозность, мою ярость, мой интеллект. Все то, что я подавляла, чтобы быть удобной, незаметной химерой. Я похоронила эти качества так глубоко, что они, задыхаясь во тьме, мутировали, сгнили и переродились в нечто иное. В отдельную, совершенную, безжалостную личность. В Хатсуне Мику. Она была не моим творением. Она была моим раком. Моей опухолью, которая выросла из моих собственных подавленных клеток и начала пожирать своего носителя. Я опустила трубку, даже не попрощавшись. Телефонный аппарат показался мне нереальным, предметом из другого мира. Я медленно повернулась и посмотрела на витрину ближайшего магазина. Она была грязной, покрытой слоем городской пыли, но в ней отражался мир. И в этом мире была только одна фигура. Моя. Бледное, измученное лицо. Растрепанные волосы. Чужая, слишком большая одежда, которую я где-то раздобыла. И глаза. В них больше не было ни огня, ни холодной уверенности. В них был только тихий, всепоглощающий ужас осознания. Отражение не лгало. Я была одна. Всегда была одна. — Нет… — прошептала я, и это был мой собственный, слабый, дрожащий голос, который я не слышала уже много месяцев. — Нет, нет, нет, это неправда… Но это была правда. И она обрушилась на меня со всей своей физической, материальной тяжестью. Мир, который до этого был просто размытым фоном, вдруг обрел резкость. Я почувствовала холодный, мокрый ветер на своей коже. Я ощутила запах гниющего мусора из ближайшего переулка. Я услышала далекий вой сирены и лай собаки. Реальность вернулась. И она была невыносима. Каждый шаг, который я делала от телефонной будки, был пыткой. Мое тело, которое так долго было просто инструментом, вдруг начало чувствовать. Я чувствовала боль в натертых ногах. Чувствовала голод, урчащий в желудке. Чувствовала смертельную, всеобъемлющую усталость. Это были мои чувства. Моя боль. И она была в тысячу раз страшнее любого ее приказа. Голос в моей голове не унимался. Он больше не был властным. Он был в панике. Он умолял, торговался, пытался снова затянуть меня в спасительный кокон безумия. «Это ложь, Тето! Они пытаются нас запутать! GUMI – она враг! Она хочет нас ослабить! Мы – одно целое! Мы сильные! Не слушай их! Слушай меня!» Но я больше не могла его слушать. Я слышала его, но больше не верила. Он превратился из голоса божества в жалкий, испуганный писк в моей голове. Писк монстра, которого вытащили на свет. Я брела по улицам, не разбирая дороги. Я смотрела на людей, которые изредка встречались мне на пути – на бездомного, спящего на картонке, на пьяную парочку, бредущую из бара, на водителя мусоровоза, начинающего свою утреннюю смену. Они были реальны. А я? Кто была я? Я была основателем и лидером культа, который сама же и презирала. Я была пророком божества, которого не существовало. Я была гениальным стратегом и безвольной марионеткой одновременно. Я была монстром, который боялся своего собственного отражения. «Монстр – это я». Эта мысль не была криком. Она была тихим, ледяным принятием. Осознанием, которое не оставляет места для надежды или самообмана. Я дошла до набережной. Солнце начинало подниматься, окрашивая серое небо в болезненные, грязно-розовые тона. Вода была черной и маслянистой. Я подошла к самому краю, глядя на свое отражение в темной воде. Оно было искаженным, рваным, но оно было моим. И оно было одиноким. Все, что произошло, – было делом моих рук. Моих мыслей. Моей воли. Сгоревшая квартира. «Музыкальный клуб». «Проект Эхо». Все эти люди, которых я повела за собой в бездну. Все это сделала я. Не она. Я. И тяжесть этой ответственности была настолько огромной, что я почувствовала, как мои колени подгибаются. Мир качнулся, потерял фокус. Черная вода внизу, казалось, поднялась мне навстречу. Звуки города слились в один оглушительный, нарастающий гул. Последнее, что я почувствовала, – это как холодный, твердый бетон ударил меня в висок. А потом – тишина. Настоящая, абсолютная тишина в моей голове. Впервые за долгое, долгое время. И темнота.