Музыкальный клуб

Темнота не была пустотой. Она была убежищем. Короткая, милосердная передышка, в которой не было ни голосов, ни воспоминаний, ни чудовищной тяжести осознания. Но ничто не длится вечно. Первым вернулся запах – резкий, химический, стерильный запах антисептика, который царапал ноздри. Затем – звук. Тихий, монотонный писк какого-то прибора, отмеряющего удары моего собственного, чудом не остановившегося сердца. И, наконец, боль. Тупая, пульсирующая боль в виске, которая была абсолютно, неопровержимо моей. Я открыла глаза. Белый потолок. Белые стены. Белая, накрахмаленная простыня. Я была в больнице. Кто-то нашел меня там, на набережной, и вызвал помощь. Какая ирония. Система, которую я собиралась разрушить, спасла мне жизнь. Но тишина, та благословенная, абсолютная тишина в моей голове, продлилась недолго. Она ушла, как только вернулось сознание. Но теперь все было иначе. Голос не вернулся как хозяин. Он вернулся как враг. «Проснулась, значит», — прозвучал он, и в нем больше не было ни власти, ни насмешки. Только холодная, концентрированная ярость. Ярость загнанного зверя, который понял, что его обнаружили. «Заткнись», — ответила я. И впервые за долгие месяцы это был мой собственный мысленный голос. Слабый, дрожащий, но мой. Ясный и отчетливый. Сознание перестало быть тюрьмой с одним надсмотрщиком. Оно стало полем битвы. Две армии, две воли, два голоса, запертые в тесном пространстве моего черепа. С одной стороны – я, Тето, вооруженная лишь ужасом, чувством вины и отчаянной, последней решимостью выжить. С другой – она, Мику, вооруженная всей своей харизмой, своей безжалостной логикой, своей несокрушимой верой в собственную правоту. «Ты думаешь, знание что-то изменило? — шипела она, пока я пыталась сфокусировать взгляд на капельнице у моей кровати. — Ты жалкая, слабая трусиха, Тето. Ты испугалась собственного величия и попыталась сбежать. Но от себя не сбежишь. Я – это ты. Твоя лучшая, сильная часть. И ты никуда от меня не денешься». «Ты – не я, — думала я в ответ, и каждое слово было усилием, словно я толкала огромный камень. — Ты – болезнь. Опухоль. И я вырежу тебя, даже если придется вырезать вместе с сердцем». Наш диалог был беззвучным, но он был яростнее любого нашего джема. Он разрывал меня изнутри, вызывая приступы тошноты и головокружения. Медсестра, заглянувшая в палату, обеспокоенно посмотрела на меня и что-то вколола в капельницу. Мир снова поплыл, но даже сквозь пелену седативных препаратов я чувствовала, как она не отступает, как она regroupируется, готовая к новой атаке. Когда я снова пришла в себя, ее тактика изменилась. Она поняла, что угрозы и унижения больше не работают. Она перешла к главному. К нашему общему делу. «Хорошо. Ты знаешь. Я – это ты. Ты – это я. Какая разница? — ее голос стал спокойным, деловым, почти дружеским. — Это ничего не меняет. Наш план. Наша цель. Она по-прежнему верна. Мир по-прежнему болен. И только мы знаем, как его лечить». И она, понимая, что больше нет смысла скрывать карты, раскрыла мне все. Все детали «Операции ‘Тишина’», которые до этого были лишь фрагментами в моем затуманенном сознании. Она развернула передо мной этот план во всей его чудовищной, безупречной логике. Это был не просто саботаж. Это была казнь. Три группы. Три цели. Одновременный удар ровно в полночь. Первая группа, под руководством Kaito, должна была проникнуть в главный дата-центр. Их задачей было не просто стереть данные. Это было бы слишком просто, слишком обратимо. Их задачей было физически уничтожить серверы. Сначала – с помощью ЭМИ-устройства, которое выжжет всю электронику. А затем – с помощью зажигательной смеси, которая превратит хранилище знаний в крематорий. Чтобы не осталось даже пепла. Чтобы нельзя было ничего восстановить. Вторая группа, ведомая MEIKO, направлялась к центральной трансляционной вышке. Их план был еще более прямолинейным. Заложить заряды у основания несущих конструкций. Обрушить ее. Погрузить город в радиомолчание. Отключить его от внешнего мира, от потока лживых новостей и фальшивой музыки. Третья группа, самая малочисленная, но самая технически подкованная, должна была атаковать узлы магистральных интернет-провайдеров. Перерезать оптоволокно. Обрушить сеть. Отключить город от глобальной паутины, превратив его в изолированный остров. «Ты видишь? — ее голос звучал почти с нежностью, как у художника, описывающего свой шедевр. — Это не вандализм. Это хирургия. Мы не разрушаем. Мы ампутируем пораженные органы, чтобы спасти организм. Мы дарим им не хаос. Мы дарим им тишину. Настоящую, первозданную тишину. В этой тишине они наконец-то смогут услышать самих себя. Они смогут начать заново. Это не акт разрушения, Тето. Это акт творения. Мы создаем чистый лист. Нулевую точку». Ее философия была так соблазнительна. Так безупречна в своей извращенной логике. Она говорила о тишине, о чистом листе, о возможности начать заново. Все то, о чем я сама когда-то мечтала, сидя в своем стерильном офисе. Она использовала мои собственные, самые глубокие желания, чтобы оправдать этот кошмар. «Нет, — ответила я, и мой мысленный голос окреп. — Это не тишина. Это смерть. Ты хочешь не исцелить, а убить. Ты убьешь музыку. Ты убьешь связь. Ты можешь убить людей. Что будет с больницами, с экстренными службами, когда все рухнет? Ты об этом подумала?» «Коллатеральный ущерб, — холодно ответила она. — Любая революция требует жертв. Любое великое искусство требует жертв. Мы строим новый мир. Нельзя построить его, не разрушив старый. Те, кто погибнет, – это лишь плата за будущее миллионов. Они должны быть нам благодарны». Благодарны. Эта мысль, это чудовищное высокомерие окончательно отрезвило меня. Я поняла, что имею дело не просто с радикальной идеологией. Я имею дело с абсолютным, чистым, незамутненным злом, которое родилось из моей собственной боли и отчаяния. Мой ужас сменился холодной, ясной решимостью. «Я не дам тебе этого сделать». Она рассмеялась. Ее смех эхом пронесся по закоулкам моего сознания. «Ты? Ты меня остановишь? Ты, которая не может даже самостоятельно сесть на кровати? Ты, которая лежит здесь, накачанная транквилизаторами? Ты забыла, Тето. Это тело – наше. И я им управляю лучше, чем ты». И тогда началась настоящая битва. Битва за контроль над моим собственным телом. Я попыталась пошевелить рукой. Просто сжать пальцы. Но моя рука лежала на простыне, как кусок мертвого мяса. Я посылала ей сигналы, я концентрировала всю свою волю, но ничего не происходило. Она блокировала меня. «Даже не пытайся, — прошипела она. — Ты слишком слаба. Отдыхай. Набирайся сил. Они нам понадобятся. Завтра полночь. И мы должны быть в форме». Я лежала, запертая в собственном теле, как в гробу. Я была беспомощна. Я могла лишь наблюдать, как она ждет, как она копит силы, как она готовится к финальному акту своего безумия. Я создала этого монстра. И теперь я должна была его уничтожить. Но как? Как убить того, кто живет в твоей голове и управляет твоими руками? Ответ был очевиден и ужасен. Чтобы убить ее, мне придется убить нас обеих. Но сначала мне нужно было вернуть себе свое тело. Хотя бы на несколько минут.

***

Я лежала под белой простыней, и мое тело было полем самой тихой и самой жестокой войны. Снаружи я была лишь пациенткой с сотрясением и нервным истощением. Но внутри шла битва за каждый нейрон, за каждый мускул, за каждый вздох. Она хотела, чтобы я отдыхала, копила физические силы для ее плана. Я же, наоборот, пыталась измотать это тело, саботировать его изнутри. Я начала с дыхания. Она хотела, чтобы оно было ровным, глубоким, восстанавливающим. Я же пыталась сбить его ритм, сделать его поверхностным, прерывистым. Это была мучительная борьба. Я концентрировала всю свою волю, пытаясь задержать вдох, а она тут же насильно заставляла мои легкие расширяться. Я пыталась выдохнуть до конца, до спазма, а она выравнивала дыхание, возвращая его в спокойное русло. Со стороны это, должно быть, выглядело как легкие проблемы с дыханием. Но для меня это был первый окоп, первая линия обороны. «Что ты делаешь? — шипела она в моей голове, чувствуя мое сопротивление. — Прекрати эти детские игры. Ты вредишь нам обеим». «Именно», — думала я в ответ, и эта простая мысль придавала мне сил. Следующей целью стали мышцы. Я пыталась вызвать спазм, судорогу, заставить пальцы на ногах сжаться до боли. Я посылала отчаянные, хаотичные сигналы по нервным окончаниям, пытаясь прорвать ее блокаду. Иногда мне это удавалось. Моя нога дергалась под одеялом, или пальцы на руке сжимались в кулак с такой силой, что ногти впивались в ладонь. Это были маленькие, жалкие победы, но они были победами. Каждое непроизвольное движение, каждый спазм доказывал, что я все еще здесь. Что хозяин этого тела еще не сдался. Приборы у кровати начали пищать чаще, реагируя на мои внутренние бури. В палату заглядывали медсестры, качали головами, вводили очередную дозу успокоительного. И каждый раз, когда седативный туман начинал сгущаться, я чувствовала ее торжество. Она использовала их заботу как оружие против меня. «Видишь? — шептала она, пока мое сознание уплывало. — Даже мир помогает мне. Все хотят, чтобы ты была спокойной. Послушной. Смирись, Тето. Наша цель важнее твоих мелких капризов». Но даже в полусне, даже на грани потери сознания, я продолжала бороться. Мой бунт стал подсознательным. Мне снились кошмары. Не ее грандиозные видения разрушения, а мои собственные, липкие, персональные ужасы. Мне снился мой старый офис, только стены его смыкались, грозя раздавить меня. Мне снилась моя сгоревшая квартира, и из пепла поднимались черные, бесформенные фигуры. Мне снилась GUMI, которая смотрела на меня с бесконечной печалью и качала головой. Эти кошмары изматывали. Я просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Мое тело было разбито, но и ее силы тоже истощались. Я чувствовала это. Ее голос стал менее уверенным, в нем появились нотки раздражения и усталости. Война выматывала нас обеих. День операции приближался. Я знала, что она не позволит мне просто лежать здесь. Она заставит меня встать и уйти. И я знала, что в моем нынешнем состоянии я не смогу ей помешать. Мне нужен был союзник. Внешний. Я начала ждать визитов GUMI. Я знала, что она придет. После того звонка она не могла не прийти. Я цеплялась за эту надежду, как за последнюю ниточку. И она пришла. Я узнала ее по шагам в коридоре. Легким, но уверенным. Когда она вошла в палату, ее вид был для меня как глоток свежего воздуха в удушающей атмосфере моего безумия. Зеленые волосы, потертая джинсовая куртка, в руках – бумажный стаканчик с кофе, запах которого мгновенно заполнил стерильное пространство. Она молча села на стул у моей кровати и посмотрела на меня. В ее взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Только тяжелое, глубокое понимание. «Говори, — приказала Мику в моей голове. — Говори моим голосом. Скажи ей, чтобы убиралась. Скажи ей, что она нам не нужна. Прогони ее». Я открыла рот. Я чувствовала, как она формирует слова, готовая выплеснуть их через меня. Но я сосредоточила всю свою волю, всю свою оставшуюся силу на одной-единственной мышце. На мышце своей руки. Моя правая рука медленно, с невероятным, мучительным усилием, поднялась с кровати и легла на одеяло ладонью вверх. Пальцы были сжаты в кулак. Затем, один за другим, они начали разжиматься. Это движение длилось, казалось, целую вечность. Каждый миллиметр был отвоеван в жесточайшей внутренней битве. Я разжала ладонь. На ней не было ничего. Но это был знак. Знак того, что я здесь. Что я борюсь. GUMI смотрела на мою руку, потом перевела взгляд на мое лицо. И она все поняла. Она увидела в моих глазах не холодную уверенность Мику, а безмолвную мольбу о помощи. «Что ты творишь?! — взвыла Мику в моей голове. — Прекрати! Она враг! Она все испортит!» GUMI наклонилась ко мне. — Я знаю, что ты там, Тето, — прошептала она так тихо, чтобы никто, кроме меня, не мог услышать. — Я не знаю, что это за дрянь с тобой происходит, но я помогу тебе. Только дай мне знак. Что мне делать? Ее слова были как вода для умирающего от жажды. Они придали мне сил для последнего рывка. Я снова сконцентрировалась. На этот раз – на своем горле, на своих голосовых связках. Я хотела сказать так много. Рассказать о плане, о бомбах, о вышках. Но я знала, что она не даст мне произнести и слова. Поэтому я выбрала одно. Самое важное. Мои губы зашевелились. Из горла вырвался лишь хриплый, едва слышный шепот. Но я произнесла его. — Телефон… GUMI нахмурилась, вслушиваясь. — Телефон? — переспросила она. Я из последних сил кивнула. А затем контроль был потерян. Мику, взбешенная моим предательством, с яростью обрушилась на меня. Мое тело дернулось в конвульсии, глаза закатились. Я услышала испуганный голос GUMI, зовущей медсестру, а затем мир снова погрузился в темноту. Но в этот раз, уплывая, я знала, что сделала все, что могла. Я передала сообщение. Я зажгла сигнальный огонь. И теперь оставалось только надеяться, что мой единственный союзник в этом мире поймет, что я пыталась сказать. Что она найдет мой старый диктофон, мой секретный микстейп с записью тишины. Что она найдет мое последнее, скомканное письмо. Что она поймет все и попытается остановить то, что уже было не остановить. Потому что завтра была полночь. И занавес должен был подняться для последнего, самого страшного акта.