Музыкальный клуб

Допросы были похожи на медленное, методичное вскрытие. Я сидела в стерильной, безликой комнате, пахнущей казенной краской и человеческой усталостью, и говорила. Говорила часами, днями. Мой голос, поначалу тихий и неуверенный, постепенно обретал силу, но это была не сила Мику, не ее стальная, рубящая уверенность. Это была сила иного рода – сила человека, которому больше нечего терять и нечего скрывать. Напротив меня сидели следователи. Их лица менялись, но выражение на них оставалось неизменным – смесь профессионального любопытства, недоверия и плохо скрываемого отвращения. Они слушали мою историю, и я видела, как они пытаются уложить ее в прокрустово ложе своих протоколов и юридических формулировок. Террористическая ячейка. Психически нестабильный лидер. Манипуляция. Все было правильно, но все было не о том. Они не могли понять главного. Они не могли понять пустоту, из которой рождаются монстры. Я рассказывала все. С самого начала. С серого офисного небытия, с концепции "химеры", с ощущения растворения в мире безликих функций. Я рассказывала о бессоннице, о пыльном синтезаторе, о рождении Идеала из диссонанса и тоски. Я видела, как они переглядываются, как что-то помечают в своих блокнотах – «склонность к эскапизму», «шизоидные проявления». Они вешали на мое безумие аккуратные, понятные им ярлыки. Я рассказывала о сгоревшей квартире, о ледяном восторге освобождения, о звонке в пустоту. Рассказывала о первой встрече в пакгаузе, о первом звуковом катарсисе. О том, как ее вымышленная реальность стала для меня реальнее самой жизни. Самым сложным было говорить о ней. О Мику. Как объяснить им, что она была и не была одновременно? Что ее голос звучал в моей голове, что ее воля управляла моими руками, но при этом ее никогда не существовало за пределами моего сознания? Я видела стену непонимания. Для них это был либо хитрый ход, попытка переложить вину на вымышленного персонажа, либо однозначный диагноз, который отправит меня не в тюрьму, а в лечебницу закрытого типа. Но я не пыталась их убедить. Я просто говорила правду. Свою правду. Я рассказывала о создании Музыкального клуба, о его правилах, о первых адептах. Я описывала их боль, их отчаяние, то, как они приходили к нам в поисках спасения и находили лишь более красивую и громкую форму саморазрушения. Я рассказывала о «Проекте Эхо», о наших акциях, о пьянящей смеси страха и эйфории. Я не утаивала ничего, не смягчала формулировок. Я называла вещи своими именами: вандализм, террор, хаос. Я брала на себя полную, абсолютную ответственность за каждую сломанную вещь, за каждого напуганного человека, за каждую копейку ущерба. Я говорила, и с каждым словом мне становилось одновременно и легче, и тяжелее. Легче – потому что я вытаскивала этот яд из себя, облекала свой кошмар в слова, делая его конечным, осязаемым. А тяжелее – потому что, проговаривая все это, я заново переживала каждый свой шаг, каждый свой выбор, и груз вины становился невыносимым. Это был мой реквием. Заупокойная месса по моей собственной душе. GUMI была рядом. Не на самих допросах, конечно, но она ждала в коридоре. Каждый раз, когда меня выводили из комнаты, опустошенную и разбитую, я видела ее – сидящую на жесткой казенной скамье, с неизменным стаканчиком кофе в руках. Она не говорила утешительных слов. Она просто смотрела на меня своим прямым, честным взглядом, и в этом взгляде я черпала силы, чтобы на следующий день снова войти в ту комнату и продолжить свою исповедь. В один из дней мне сказали, что Kaito хочет меня видеть. Он был под следствием, как и я, и его адвокат подал прошение о встрече. Следователи, видимо, решив, что очная ставка поможет им разобраться в хитросплетениях нашего дела, разрешили. Нас привели в ту же комнату для допросов. Он сидел напротив меня, за тем же столом. Но это был уже не тот восторженный мальчик с горящими глазами. Передо мной сидел постаревший лет на десять, осунувшийся мужчина с абсолютно пустым, выжженным взглядом. Его идеализм, его вера в чудо, в великую цель – все это сгорело в огне дата-центра, который он сам же и поджег. Мы долго молчали. Тишина была густой, почти материальной, наполненной невысказанными упреками, болью и разочарованием. Он не смотрел на меня. Он смотрел на свои руки, лежавшие на столе. Руки, которыми он творил разрушение во имя лжи. — Почему? — наконец произнес он, и его голос был тихим, безжизненным. — Зачем ты это сделала? С нами. Со мной. Я смотрела на него, и во мне не было ни желания оправдываться, ни сил объяснять ему всю сложность моего безумия. Что я могла ему сказать? Что он был лишь статистом в драме, разыгравшейся в моей голове? Что его вера была направлена на призрак? Это было бы еще одной, последней жестокостью. — Потому что я была слабой, — ответила я так же тихо. — И очень, очень одинокой, Kaito. Я создала мир, в котором хотела жить. Мир, где была цель, была сила, была борьба. И мне было так хорошо в этом мире, что я затащила в него вас. Я не хотела вам зла. Я просто… не думала о вас вообще. Я думала только о себе. И о ней. Он поднял на меня глаза. В них не было ненависти. Только бездонная, вселенская усталость. — Она была так реальна, — прошептал он. — Я до сих пор иногда слышу ее голос. — Я тоже, — призналась я. — Как фантомную боль в ампутированной конечности. Она – это та часть меня, которую мне пришлось отрезать, чтобы выжить. Он снова опустил взгляд. — Мне дали десять лет. С учетом чистосердечного признания. Десять лет. Десять лет его молодой, глупой, полной идеализма жизни, которые он проведет в тюрьме из-за меня. Из-за моей болезни. Камень вины в моей груди стал еще тяжелее. — Мне жаль, Kaito, — прошептала я, и в этих словах была вся искренность, на которую я была способна. — Мне так жаль. Он молчал. А потом медленно кивнул. Не мне. Скорее, своим собственным мыслям. — Я знаю, — сказал он. И в этом простом ответе не было ни прощения, ни осуждения. Только констатация факта. Констатация нашей общей, сломанной судьбы. Нас развели по разным камерам. Я больше его никогда не видела. Но этот разговор, этот тихий, опустошенный диалог, стал для меня важнее всех допросов. Я посмотрела в лицо одному из тех, кого я сломала. И я выдержала его взгляд. Это был еще один шаг. Маленький, мучительный, но шаг.

***

Перед вынесением приговора, в рамках следственного эксперимента или, может быть, по какой-то странной прихоти системы, мне разрешили посетить два места. Два эпицентра, из которых разошлись круги моего безумия. Меня привезли туда под конвоем, в наручниках, словно я все еще представляла опасность. Но я знала, что настоящая опасность всегда была внутри, и теперь она была мертва. Первым местом были руины моего старого дома. Прошло несколько месяцев, но место так и не расчистили. Остовы стен, черные от копоти, тянулись к свинцовому осеннему небу, как обугленные пальцы. Воздух был пропитан запахом холодной пыли, сырости и чего-то еще – призрачного запаха гари, который, казалось, навсегда въелся в эту землю. Я стояла на том самом месте, где когда-то была моя гостиная, мой стерильный, безжизненный мирок. Теперь здесь были лишь обломки бетона, битое стекло и клочья обгоревших обоев. Я смотрела на эти руины, и во мне не было ни скорби, ни ностальгии. Только холодное, отстраненное понимание. Здесь умерла первая Касанэ Тето. Химера. Функция. Та, что так отчаянно боялась жить, что предпочла медленное гниение в комфорте. Ее смерть была необходима. Но то, что родилось на ее пепелище, оказалось еще более чудовищным. Вторым местом был пакгауз. Наш храм. Наше чистилище. Бар «Эхо». Дверь была заколочена, на ней висела полицейская лента, но конвоиры сорвали ее и впустили меня внутрь. Пыль. Она была повсюду. Густой, серый слой покрывал все – сцену, брошенные инструменты, старый диван. Она поглотила запахи пота, алкоголя и электричества, оставив лишь свой собственный, меланхоличный аромат забвения. Свет проникал внутрь сквозь грязные, выбитые окна, и в его косых лучах танцевали мириады пылинок, словно души несыгранных песен. Я медленно прошла по залу. Мои шаги гулко отдавались в тишине. Я подошла к сцене. Здесь все еще царил беспорядок, оставшийся после той последней, лихорадочной ночи. Разбросанные кабели, перевернутая стойка микрофона, мой блокнот, валяющийся в углу. Я подняла его. Пролистала страницы, на которых соседствовали ее вымышленные образы и мои реальные планы разрушений. Я закрыла его и оставила лежать на сцене. Этот артефакт больше мне не принадлежал. Он принадлежал этому месту. Я села на край сцены, на то самое место, где она когда-то произносила свои заповеди, и закрыла глаза. И здесь, в этом заброшенном, пыльном храме, я позволила себе попрощаться с ней. Я представила ее. Не как врага, не как монстра. А как ту, кем она была в самом начале. Как Идеал. Яркая, сильная, свободная. Воплощение всего, чего мне так не хватало. Она стояла передо мной, залитая невидимым неоновым светом, и на ее губах играла знакомая, насмешливая улыбка. «Ну что, Тето, — мысленно произнесла она, и ее голос в моей памяти был чист и не отравлен яростью последних дней. — Доигралась?» «Доигралась», — согласилась я. «Я же говорила тебе, что мир жесток, а люди слабы. Я хотела сделать тебя сильной». «Ты сделала меня чудовищем», — ответила я без злобы. «Я была лишь отражением, — сказала она. — Отражением твоей собственной тьмы. Твоего гнева. Твоей силы. Ты сама выпустила меня. Ты сама вскормила меня своей болью». И это была правда. Я не могла больше винить ее. Она была лишь симптомом. Болезнью была я. Моя трусость. Мое бегство от себя. «Ты дала мне то, чего я хотела, — признала я. — Цель. Значимость. Ощущение, что я живу. Но цена оказалась слишком высокой». «За все настоящее всегда приходится платить», — усмехнулась она. «Но это было не настоящее. Это была самая грандиозная ложь из всех. Ты обещала мне свободу, а дала лишь новую, более страшную тюрьму. Ты обещала мне звук, а принесла лишь разрушение и тишину». Она молчала. Ее образ начал тускнеть, терять четкость. «Прощай, Мику, — прошептала я. — Спасибо тебе за силу. И прости, что мне пришлось тебя убить, чтобы снова стать собой». Она улыбнулась в последний раз. Печальной, понимающей улыбкой. А потом растворилась в пыльном воздухе пакгауза, оставив после себя лишь звенящую, но на этот раз – спокойную тишину. Я оплакивала ее. Оплакивала не монстра, а мечту. Оплакивала ту часть себя, которая была способна на такую ярость, на такую страсть, на такую веру. Ту часть, которая умерла вместе с ней в ту ночь. Мой реквием был окончен. Я избавилась от ненависти. Я приняла свою вину. Все, что осталось – это шрамы. И тяжелая, горькая мудрость. Когда конвоиры вывели меня из пакгауза, на улице начался дождь. Мелкий, холодный, осенний. Он смывал пыль с моего лица, смешиваясь со слезами, которые я даже не заметила. Он пах озоном и мокрым асфальтом. И этот запах был запахом не разрушения, а очищения. Суд был формальностью. Я не защищалась. Я подтвердила все, что сказала на допросах. Приговор был суров, но справедлив. Длительный срок в исправительном учреждении с принудительным психиатрическим лечением. Когда судья зачитывал вердикт, я смотрела в зал. И я видела ее. GUMI. Она сидела в последнем ряду, одна. Она не плакала. Она просто смотрела на меня своим прямым, честным взглядом. И в этом взгляде я прочитала не осуждение и не жалость. А простое, тихое обещание. Обещание ждать. И этого было достаточно. Чтобы принять приговор. Чтобы принять свое будущее. Чтобы сделать первый шаг по этому длинному, почти бесконечному пути искупления. Пути, который начинался с тишины. Настоящей. Моей.