Музыкальный клуб

Мир вернулся ко мне не сразу. Он просачивался медленно, по капле, сквозь плотную вату боли и медикаментозного тумана. Сначала были лишь ощущения, лишенные контекста. Стерильная белизна, режущая глаза. Резкий, химический запах антисептика, который, казалось, въелся в саму мою суть. Монотонный, убаюкивающий писк кардиомонитора, отмеряющего ритм моего упрямого, выжившего сердца. И тишина. Та самая, о которой я просила перед тем, как нажать на курок. Но эта тишина не была благословением. Она не была покоем. Она была вакуумом. Оглушительная, давящая пустота в моей голове, на том самом месте, где еще недавно бушевал шторм, где звучал ее властный, насмешливый, а под конец – испуганный голос. Теперь там не было ничего. Ни эха, ни призрака. Только гладкая, отполированная пустота, которая пугала меня больше любого ее крика. Я осталась наедине с собой, но я не была уверена, что это «я» еще существует. Я не знала, сколько времени прошло. Дни сливались в один бесконечный, серый цикл. Сон, пробуждение, боль, укол обезболивающего, снова сон. Мое тело было сломанной вещью, которую чинили чужие, безразличные руки. Мне перевязали голову, вливали в вены питательные растворы, измеряли давление. Я была объектом. Функцией. И эта роль была мне до боли знакома, но теперь в ней не было даже иллюзии смысла. Иногда в палату заглядывали люди в форме. Они задавали вопросы, но я не отвечала. Не потому, что не хотела. Потому что не могла. Слова застревали где-то в горле, превращаясь в беззвучный хрип. Мой голос, тот самый, которым я вела за собой десятки людей, которым я объявляла войну миру, предал меня, оставив в этой стерильной тишине. Люди в форме вздыхали, что-то записывали в свои блокноты и уходили, оставляя меня наедине с белыми стенами и писком приборов. Мир за окном был таким же приглушенным и нереальным, как и мой внутренний мир. Я смотрела на него часами. Хаос в городе постепенно утихал. Вой сирен стал реже. Дым над крышами рассеялся, обнажив серое, безразличное небо. «Операция ‘Тишина’» не удалась в полной мере. Мой выстрел, мой акт саботажа, а может, и вмешательство GUMI, которая, я знала, наверняка сделала анонимный звонок, – все это не дало плану реализоваться до конца. Но ущерб был колоссальным. Я видела это в выпусках новостей, которые бубнили из маленького телевизора под потолком. Я заставляла себя смотреть. Это было частью моего наказания. Моей епитимьи. Я смотрела на репортажи о сгоревшем дотла дата-центре, об ущербе, исчисляемом миллиардами. Я слушала экспертов, которые говорили о беспрецедентной по своей дерзости и бессмысленности атаке. Я видела интервью с испуганными жителями, которые на несколько суток остались без связи и информации. И каждое слово, каждый кадр был как раскаленный гвоздь, вбиваемый в мое сознание. Это сделала я. Чувство вины больше не было абстракцией. Оно было физическим. Оно сидело в моей груди тяжелым, холодным камнем, мешая дышать. Оно было горечью во рту, которая не проходила даже после воды. Оно было тупой болью за глазницами. Это была чистая, незамутненная вина, не смешанная ни с эйфорией, ни с праведным гневом, ни с идеологией. Просто голая, уродливая правда о том, что я, в своем высокомерном безумии, принесла этому миру не очищение, а лишь боль и разрушение. Я пыталась осмыслить это. Пыталась разложить по полочкам, понять, в какой момент я свернула не туда. Но мой разум был как выжженная земля. На нем не росло ни одной связной мысли. Только образы. Лицо Kaito, искаженное гневом и разочарованием. Презрительный взгляд MEIKO. Испуганные глаза IA. И глаза GUMI, полные тяжелой, печальной мудрости. Она приходила почти каждый день. Ее появление было единственным событием, нарушавшим монотонность моего существования. Она входила в палату тихо, без стука, принося с собой запахи другого мира – запах улицы, кофе, табака. Она никогда не приносила цветов или фруктов, как это принято. Обычно она приносила два стаканчика кофе из автомата в коридоре. Один для себя, другой ставила на тумбочку рядом со мной, зная, что я не прикоснусь к нему. Она садилась на стул и просто молчала. Мы могли сидеть так по часу. Она медленно пила свой кофе, курила электронную сигарету у приоткрытого окна, а я смотрела на нее или в потолок. Мы не говорили. Слов не было. Да и какие слова могли быть между нами? Она знала всю правду. Она видела меня на самом дне моего падения. Ее молчаливое присутствие было одновременно и пыткой, и спасением. Пыткой – потому что ее трезвый, ясный взгляд был как зеркало, в котором я видела все свое уродство. А спасением – потому что она была единственной ниточкой, связывающей меня с реальностью. Она была доказательством того, что я еще существую не только как набор медицинских показателей на мониторе. Она была моей единственной опорой в этом вакууме. Однажды она нарушила молчание. — Они нашли Kaito, — сказала она тихо, глядя в окно. — Он сам пришел в полицию. Рассказал все, что знал. Говорят, он похож на призрака. Я не отреагировала. Я просто слушала. — MEIKO исчезла. Испарилась. Думаю, мы ее больше не увидим. Она умеет выживать. IA находится под программой защиты свидетелей. Корпорация использует ее как главное доказательство против… нас. Нас. Это слово повисло в стерильном воздухе. — Остальных потихоньку отлавливают, — продолжила она. — Культ обезглавлен. Армия в панике разбегается. Война окончена, Тето. Война окончена. Но мир не наступил. Не для меня. Я медленно повернула голову и посмотрела на нее. Я хотела спросить. Спросить, зачем она приходит. Зачем тратит свое время на меня – на монстра, на сумасшедшую, на преступницу. Но из моего горла снова вырвался лишь беззвучный хрип. GUMI, кажется, поняла мой невысказанный вопрос. Она докурила свою сигарету, выпустив облачко пара в окно. — Потому что я помню тебя, — сказала она, глядя не на меня, а на город за окном. — Ту, другую. Которая сидела в углу и боялась поднять глаза. Которая была сломлена, но в которой было что-то настоящее. Я не знаю, куда она делась. Но я все еще надеюсь, что она не умерла окончательно. Она встала, чтобы уйти. У самой двери она остановилась и обернулась. — Когда сможешь говорить, Тето, тебе придется сделать выбор. Либо ты до конца жизни будешь тонуть в своей вине, либо начнешь разгребать то, что натворила. Это долго. Это больно. И, скорее всего, бесполезно. Но это единственный путь, который у тебя остался. Она ушла, оставив меня наедине с ее словами. И с тишиной. Но в этот раз тишина была другой. В ней, в самой ее глубине, я впервые услышала что-то новое. Не ее голос. Не свой страх. А тихий, едва различимый звук. Звук вопроса. «Кто я теперь?» Это был первый шаг. Шаг из небытия. Долгий, мучительный путь к принятию себя – не химеры, не пророка, а просто сломленного человека, которому нужно было заново учиться жить. И говорить.

***

Слова GUMI, ее жестокое, но честное предложение выбора, стали тем катализатором, который запустил во мне медленный, болезненный процесс. Процесс не исцеления – до него было еще далеко, как до звезд. Процесс осознания. Я начала не просто смотреть новости. Я начала их видеть. Я видела репортажи из больниц, куда привозили пострадавших во время пожаров и паники. Людей с ожогами, с отравлением угарным газом, с переломами. Это больше не был «коллатеральный ущерб». Это были реальные, живые люди, чьи жизни были искалечены из-за моего желания «создать чистый лист». Я видела интервью с владельцами малого бизнеса, чьи магазины и мастерские сгорели дотла в огне, перекинувшемся с дата-центра. Они плакали, говорили о потерянных сбережениях, о разрушенных мечтах. Это были не безликие корпорации. Это были такие же люди, как GUMI, пытавшиеся строить свой маленький, несовершенный, но настоящий мир. Мир, который я сожгла в своем праведном гневе. Я смотрела на аналитиков, которые подсчитывали экономический ущерб, на политиков, обещавших найти и покарать виновных. Их слова были пустым шумом, но за этим шумом стояла реальная, осязаемая катастрофа, которую я спровоцировала. Имя «Проекта Эхо» теперь ассоциировалось не с бунтом и свободой, а с террором и разрушением. Мое великое произведение обернулось уродливым, кровавым фарсом. Чувство вины перестало быть просто камнем в груди. Оно стало океаном. И я тонула в нем, захлебываясь каждым новым кадром, каждым новым словом из телевизора. Несколько раз медсестры заставали меня в состоянии тихой, беззвучной истерики, когда слезы просто текли по щекам, а тело сотрясалось от спазмов, которые я не могла контролировать. Мне снова вкалывали успокоительное, и я снова проваливалась в серый, безликий сон без сновидений. Но каждый раз, просыпаясь, я заставляла себя смотреть снова. Это было мое наказание. Я должна была увидеть все. Запомнить все. Пропустить через себя всю ту боль, которую я причинила. Только так я могла надеяться когда-нибудь снова стать человеком, а не просто оболочкой, наполненной виной. В один из дней ко мне пришел психотерапевт, назначенный следствием. Усталый мужчина с добрыми глазами, которые, казалось, видели все на свете. Он долго говорил. О диссоциативном расстройстве, о посттравматическом стрессе, о мании величия, рожденной из комплекса неполноценности. Он раскладывал мое безумие по полочкам, давал ему научные, правильные названия. Он говорил, что я не монстр, а жертва собственной травмы. Я слушала его, но не верила. Его слова были как анестезия, которая пыталась притупить боль, но не могла излечить рану. Я знала, что я не просто жертва. Я была и жертвой, и палачом. И химерой, и ее создателем. И эта двойственность была моим крестом, который мне предстояло нести. Когда он ушел, в палату вошла GUMI. Она, видимо, ждала в коридоре. Она принесла, как всегда, два кофе. Села на свое место. — Что он хотел? — спросила она, кивнув в сторону двери. И я, к своему собственному удивлению, ответила. — Говорил, что я не монстр, — мой голос был тихим, хриплым, как будто им не пользовались много лет. Он был чужим, но он был моим. GUMI посмотрела на меня. В ее глазах не было ни удивления, ни радости от того, что я заговорила. Только спокойное, выжидающее внимание. — А ты как думаешь? — спросила она. Я молчала долго, глядя на свои руки, лежавшие на белой простыне. Руки, которые создавали планы разрушений. — Я думаю… — прошептала я, и каждое слово было как осколок стекла, который я вытаскивала из своего горла. — Я думаю, что неважно, кто ты – монстр или жертва. Важно только то, что ты делаешь с тем, что натворил. GUMI медленно кивнула. — Это хороший ответ, — сказала она. — Пожалуй, самый честный из всех, что я слышала. Она сделала глоток своего кофе. — Тебе придется дать показания, Тето. Рассказать все. Это будет твоим первым шагом. Я знала это. И я была готова. Готова рассказать все. О пустой симфонии моей жизни, о рождении Идеала, о Музыкальном клубе, о Проекте Эхо, о голосе в голове. Обо всем. Не для того, чтобы меня простили. Прощения для меня не было, я это понимала. А для того, чтобы поставить точку. Чтобы закрыть эту главу. Чтобы похоронить Хатсуне Мику окончательно, засыпав ее могилу тяжелой, уродливой правдой. Я посмотрела на GUMI. На этого единственного человека, который видел меня насквозь и не отвернулся. — Ты будешь рядом? — спросила я, и в этом вопросе была вся моя оставшаяся надежда. Она посмотрела мне прямо в глаза. Ее взгляд был серьезным, почти суровым. — Я буду рядом, когда ты будешь давать показания, — сказала она. — Я буду рядом, когда тебе вынесут приговор. И, возможно, я буду приходить к тебе потом, если это будет разрешено. Но я не буду тебя спасать, Тето. Свое спасение или свое проклятие ты должна найти сама. В тишине. Она допила свой кофе, поставила пустой стаканчик на тумбочку рядом с моим, полным и нетронутым, и ушла. Я осталась одна. В тишине. Но теперь она не была пустой. Она была наполнена ее словами. Наполнена выбором, который мне предстояло сделать. Наполнена долгим, почти бесконечным путем, который лежал передо мной. И впервые за много-много лет я не испугалась. Путь был. А значит, была и возможность по нему идти.