Петля

Петербург. Конец октября. Утро, которое не стало светлее от солнца. Лишь серая влага и улицы, где даже вороны летают, будто от нечего делать. На столе — остывший кофе. Горький, с кардамоном и щепоткой чёрного перца. Так она пила всегда. Как будто пыталась удержать во рту кусок реальности. В окно — капли дождя. Внутри — сквозняк, хотя окна закрыты. Она сидела за письменным столом, в том самом углу квартиры, где нет ни уюта, ни надежды. Только книги. Горы книг. По психиатрии, криминальной психологии, по расщеплению личности, по афазиям, по выученной беспомощности и делирию. Они не пахли временем — они пахли нейролептиками и страхом. Она записывала: «Пациентка 14. Говорит, что видит женщину в зеркале, которая двигается чуть позже, чем она сама. Боится, что это — не отражение, а вторая она. Голос — женский, спокойный, но чужой. Диагноз неустановлен. Лечение — наблюдение. Но она... она не лжёт. Просто боится.» Пальцы чуть дрожали. Она не спала уже больше двух суток. Не из-за тревоги. Не из-за дел. А из-за шага, который она слышала. Вчера — в подъезде. До боли знакомый ритм. Сегодня — возле машины. BMW E39 стояла у серого фасада, как пес из прошлого века. Она подошла к ней, медленно, будто знала — за ней наблюдают. И зажгла сигарету Chapman. Дым унесло в сторону кладбища, как напоминание. «Если ты всё равно умрёшь — кури красиво», — так говорил Котов. * Он был в комнате, где пахло только чаем и оружием. — Ты всё ещё не научилась спать, когда дождь. — Я всё ещё не верю дождю. Он усмехнулся. Лысый, с чистыми зелёными глазами. Говорил просто, но сдержанно. — Лес шепчет, если знаешь, куда слушать. Она села напротив. Он поставил чай. Без слов. — Ты злишься? — спросила она. — Я стар. Мне не осталось места для злости. Только для ошибок. Он не спрашивал, от кого она бегает. Он знал. Он знал всегда. Но говорил загадками, как будто боялся вытащить из неё лишнее. И тогда она спросила: — А если я — не она? — Тогда найди ту, кем хочешь стать, — ответил он. * Палата 36. Больная, по фамилии Лернер, сказала: — Я вас видела… не здесь. Раньше. Вы были в чёрной куртке, с кровью на рукаве. — Это невозможно, — ответила героиня. Голос дрогнул. Лернер посмотрела прямо. В упор. Теми бешеными глазами, которых она боялась. «Когда на меня смотрят так — я хочу выцарапать себе лицо. Как будто они видят то, что я прячу.» — Он рядом, — сказала пациентка. — Кто? — Он. Тот, кто шепчет ночью. Кто стучит. Кто не даёт тебе умереть. У неё дрогнули пальцы. Блокнот соскользнул со стола. * Они шли по набережной. Лера была в брючном костюме, чёрном, с острыми лацканами. Казалась женщиной, которая никогда не дрожит. Но в её голосе была усталость: — Мне кажется, ты не веришь в свет. — А ты? — Я верю в нож, — сказала Лера. — Но иногда хочется, чтобы кто-то просто держал тебя за руку. Без причин. Без права. Они не касались друг друга. Но воздух между ними был горячее, чем пуля. «Она… не моя. И я не её. Но мы уже зашли слишком далеко.» Ты думаешь, это просто дождь? Это он. Он рядом. Ты не слышишь, как скрипит лестница? Как в замке поворачивается ключ? Он всегда там, где ты думаешь, что в безопасности. Он знает, что ты сделала. Он не простит. * Она вернулась домой. Закрыла все замки. Села на кровать. На простыне — след от ботинка. Грязь. Лист. Как будто кто-то стоял рядом. Окно открыто. Хотя она закрывала. Под окном — сигаретный пепел. Не её марка. «Он здесь.» Она закрыла глаза. И впервые — захотела, чтобы это всё было сном.