Петля

«Ты слышишь?»

***

Ночь. Питер, три часа. Залив стонал, как будто просил не тревожить. Ветер бился в стёкла клиники, скреб по крыше. Внутри — резкий, больничный свет и шорохи. Она шла по коридору, тусклому, длинному, как чёртова кишка. Полы — старый линолеум, по которому босые пятки бьют слишком быстро. — Пациент 27… убежал, — коротко в рацию. — Он что, голый? — голос Макса из рации, полусонный. — Почти. Халат и шизофрения. Жди у машины. — Принято, Беркут. Беркут. Это не кличка. Это её мечта. Он может летать. А она — всё ещё ползёт по этим коридорам. За поворотом — пустота. Но где-то дальше… шепот. — Он здесь… он идёт за тобой… мы его слышим… Она выдохнула. — Закрой рот, — прошептала себе. А потом — увидела. Бледная спина, следы ног на полу, кровь. Она кинулась. Пациент бежал, криво, нелепо, будто сам не понимал, куда. Поймала. Прижала. Он заорал — не от страха, от боли. Или от того, что знал. — Он шепчет тебе ночью, да? — заорал он в лицо. — Я слышал! Он сказал: её нельзя прощать! — Заткнись. — Он в зеркале! Он знает, что ты любишь женщину! Он всё знает! И тут — тишина. Пациент обмяк. Засыпает на её коленях. Как ребёнок. А она — просто сидит. В кровь, в тишине. А в коридоре свет моргнул. Тень прошла.

***

День. — Она ждёт, — сказала медсестра. — Кто? — Пациентка новая. 36-я палата. Пациентка Лера. Странная. Красивая. Говорит, она вдова. Она зашла — как будто вошёл запах дыма, дорогих духов и чего-то опасного. Лера сидела на кушетке, нога на ногу, чёрный костюм, черные глаза. — Я пришла потому что… — Лера подняла глаза. — Мне больше не с кем говорить. — Вы вдова. Что случилось? — Муж умер. Я помогла. Но… я не жалею. Он был чудовищем. — И вы хотите покаяния? — Нет. Я хочу, чтобы кто-то понял. Они смотрели друг на друга. — У вас кровь на рукаве, — заметила Лера. — Пациент. — Или отражение, — Лера усмехнулась. — Я вас уже видела. До этого.Вы были на заливе,смотрели на птиц, будто среди них искали себя. Пауза. Воздух стал горячим. — А вы кто? — спросила она. — Та, кто помнит вас, — сказала Лера. — Даже если вы себя забыли.

***

Вечер. Бабушки уже нет. Но когда закрываешь глаза — пахнет ванилью, тестом, румяными руками, добротой. На кухне звучал радио-«Шансон». Бабушка месила тесто и пела. — Ты у меня самая светлая. Самая правильная, — говорила она. — Ты обязательно вырастешь и выйдешь замуж. Она кивала. А потом… во дворе, за углом школы, она взяла за руку девочку из параллели. И та — отпрыгнула, заорала: — Фу! Ты чё, больная?! Смех. Грязный, подростковый, жестокий. И впервые — она почувствовала, что с ней что-то не так. На кухне бабушка подала пирожок. — Всё будет хорошо. Ты у меня чистая. Ты у меня Божья. И от этого — стало хуже. Ком в горле. Она не могла сказать правду. Даже себе.Как же я могу всех разочаровать,расстроить? Нельзя.

***

Ночь. Снова. Макс завёл старую E39, откинул кресло. — Ты как? — Беркут не летает, — коротко. Он протянул ей чай в термосе. — Хочешь — я завтра тебя отвезу на залив. Подует — может, отпустит.

***

Позже. Залив. Коты шуршат в кустах. Ветер играет с её волосами, как будто толкает вперёд. Она в пальто, в кожаных перчатках. Стоит. Смотрит в небо. — Ну пожалуйста… можно мне уже? — шепчет. — Просто тишины. Просто чуть-чуть. Я больше не могу. И тут — холодный ствол к макушке. Сердце остановилось. — Бах, — прозвучал холостой. Она обернулась. — Котов. Он стоял спокойно. С ружьём. — Ты всегда уходишь слишком далеко, — сказал он. — А я всё жду, когда ты вернёшься. Она не плакала. Просто дышала. Он подошёл, тронул плечо. — Ты сильная. Но даже сильным нужно место, где можно сдохнуть. И ожить. Молчание. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — усмехнулся он. — Я же просто пёс под дверью. Жду, когда выпустишь.