fusion (reprise).

Даню спешно толкнули плечом в номер – порог, под ноги смотри, не перецепись. Холодильник сверкнул снежным боком с кухоньки, и он еле сдержался, чтобы не подмигнуть приветственно в ответ. Даня был голоден – оказывается. Он порылся в памяти, липнущей к пальцам сегодняшней маетой. Никто и не вспомнил о пропущенном обеде. Судя по закоулкам, в которые сворачивал нудящий монолог, Валю давно не прерывали – значит, Федя отбился от них по пути. Даня поморщился. С удовольствием – вне дула объектива, хищно выискивающего каждый промах. Он снова взглянул на холодильник, удостоверившись, со встрепенувшейся птичьей середкой – они здесь одни. Одни. Повторил мысленно, погладил этот верткий пернатый бок. Пусть ненадолго, но впервые за бесконечный день. — А у нас есть что-нибудь… — Было мороженое, — Валя угадывал и более путанные импульсы. Ощущал с полуслова, с полузвука. Он перетряхивал карманы куртки там, за спиной у Дани, в десятках миль отсюда. Теплый, как дребезг ложек с чайного застолья, щебет смолк. Валя дорылся до последней пачки. Громоздкая тишина. Ничейные временные комнаты, в чьих стенах не получалось согреться. Росчерк света, заливший номер, сбежал вслед за захлопнувшейся дверью. Ночь навалилась отовсюду. Даня поежился. Даня все уже здесь ненавидел. Ладонь вслепую нашарила на стене выключатель. Потолок вспыхнул солнцем – тоже пустым, фальшивым, – и Даня еще долго тер бумажные веки костяшками. Валя вертелся в кухонных потемках. Похожим вихрем вырвался в спальню. Все лампы номера теперь пылали. Даня, должно быть, довернул до нужной станции – и Валя снова затрещал. Издалека, глухо, с лохматыми помехами. Голос странствовал за ним по комнатам. То ли ворчал, то ли о чем-то спрашивал, Даня не брался выяснять. Он прикрыл глаза. Приемник. Его дряхлое шипение с такого же дряхлого подоконника. Утро за городом. Месиво пестрых мелодий. Гимн в шесть ноль-ноль ровно – значит, в запасе, до подъема еще пара часов. И все это жизнь назад. Но ничего ведь не изменилось. Вообще ничего. Расплывчатый шум фоном. Горячий Валин бок, вечно выталкивающий его из-под одеяла. Даня на выдохе разжал кулаки. Всего лишь наваждение – то, что извне. — Федя пообещал нам ужин, помнишь? — скрестив руки, Валя болтался в дверях кухни. Взметнувшиеся кудри щекотали боковое зрение. Потерпишь? Даня безотчетно кивнул, не двинувшись с места. Нихрена он не помнил. Не помнил Федю и как он утром плелся вниз, с разгона – в копну вездесущих камер. Натянутые пластмассовые улыбки. Тонна пожатых незнакомых рук. Вот Валя был сразу всюду. Через шаг путался в шнурках и материл новые кроссовки. Чуть искреннее Дани хохотал над несмешными шутками. Переводил их же, тайком, ему на ухо – нет, все равно не смешно. Он пробивался вглубь, в толпу, соцветие их тел, и вис на всевозможных шеях. Валя знал – его обожают. Их обожают. Это из памяти Даня предпочел бы выжечь. И Федя был там, на репетиции так точно. Наверное и до. Даня перестал замечать кого-либо еще, когда Валю обступили солнечные португальцы. Когда скользнули ладонями вдоль его крепких плеч. Сам Валя подытожил мысль щелчком замка. — Или я его не впущу. — Мороженое?.. — догнало Даню погодя. Валя уже копошился у плиты, смахивая локтями всю встреченную по дороге посуду. — Серьезно? Такой себе рацион. Мороженое и в первый же день выжратый мини-бар. Валя как раз смаковал его по памяти, когда, лучезарно скалясь, выглянул в комнату. — Оно было по скидке, — объяснил с видом «мы оба понимаем, о чем я», и Даня снова кивнул. И снова не понял. Вой чайника тонул в уютной возне Вали. Он грюкнул чашками, бесхозными, уродливыми сколько их не три. Вдогонку, мимолетом, как легкий поцелуй в висок – тебе завариваю? Даня мечтал только о спальне. И он дополз. Очнулся на соседней – Валиной – кровати, расправленной, по ощущениям, с их заселения. Может, он лично просил уборку номеров оставлять ее нетронутой. Им – островок стыдного бардака. Дом через пространство и время. Даня по нему тосковал. И несоизмеримо сильнее – по Вале. Как он на ногах только держался. Даня обводил взглядом мелочи в лифте. Его натруженные пальцы. Свежее раздражение подушечек. Заевшие в обворожительной улыбке губы, их четкий контур. Валя был так хорош. Так хорош. Всех успевал взбодрить, подстраховать, расслышать, пока Даня рядом забывал собственное имя. Но это было не страшно. Он одолжит Валино в любом случае – или даже в конце концов. Промозглый осенний месяц, нырнуть под теплый плед и замечтаться – так ощущались эти мысли. Как выстраданные фанфары. Как бело-флажное окончание войны. С каких бы обрывов Даня не свешивался, он попадал обратно в Валю. Когда бежал к нему и от него. Валя докричался до него только с третьего раза, и это все еще не стоило жалобно скрипнувшей шеи. Завтра Даня рухнет со сцены прямо в эфире. Может быть, всем назло. — Я думал, ты спишь уже, — Валя смотрел цепко, сканировал, чертов рентген. Темные глаза, темный всплеск волнения на их дне. Даня почти огрызнулся. Он вяло скосил взгляд вниз, на себя. Рубашки не было. Правая нога путалась в штанине спущенных брюк. Даня не знал сколько так просидел. Оказывается, чтобы чувствовать себя тупицей тоже нужны силы. — Я в душ иду, — он чопорно сложил руки себе на колени. Вновь закрыл глаза. — Посижу и… Секунду ничего не делать. Темень сгущалась. Мельчайшие шорохи теперь грохотали. По раковине барабанила вода. Где-то со вздохом прошелестел Валя. Его усталость ощущалась синей, насыщенной. Даня как раз представлял Валины лазурные ресницы, когда ладони легли ему на щеки. Горячие – но нет, нагретые. Струнами. Кипяточными чашками. Губами украдкой, в сумрачных коридорах. Валя скользнул выше, в его бесцветные волосы, очертил большими пальцами виски. Пробующий почву поцелуй над бровью. Даня мечтал нырнуть в него – и никогда больше не всплыть. Отказать себе в воздухе, как в сладком или сигаретах. Дышать в Вале и Валей. Жмурки с летними раскосыми лучами. Даня барахтался на поверхности, когда его рвануло обратно, на ноги. Он падал, и чем ярче рисовал себе дно, как оно дробит ему кости, тем крепче в него вжималось солнце. И это солнце лилось отовсюду. — Держу, — Валя невесомо страховал его талию. Давление на поясницу, прямо в себя, в теплый – живой – живот, расщепляющий дрожь. — Я держу тебя. Даня обнаружил их в ванной, себя – обвивающим Валину шею руками. Поддающимся ближе, пока пространство между ними просто не осталось. Каждый выступ лег в свою впадинку. Свет пек глаза даже под веками. Душ за Даниной спиной нашептывал нежную бессмыслицу. Так, наверное, тепло и звучало. Как Валин выдох в плечо и мутное от пара зеркало. Небрежно скомканные в черный клубок спортивки под ногами. Своих брюк Даня лишился еще за порогом. Их разделяла ткань и пара дней вечности до возвращения в Киев. Федя, который вот-вот нагрянет. Валя выскользнул из рук сорвать с себя футболку. Жар в воздухе душил, вдохи давались сложнее. Валина грудь вздымалась под ладонью так же тяжело. Даня, сгорая, прижался плотнее. Нижние пары их ребер стыковались – безупречно, костные дуги ложились в полости, – но Дане хотелось, чтобы все двенадцать сразу. Он бросил взгляд в зеркало, на их очертания, смазанные в неделимое. Жадно прошелся им по Вале, по перекатывающимся мышцам его спины. Даня так долго нигде его не касался, что не отваживался начать. Просто было нельзя. Всегда нельзя, даже в потемках, тайно, шепотом, сейчас – особенно. Обманчивая передышка проверяла их на прочность. Валю терзало то же сомнение. Ему всегда было сложнее не поддаться. Замерев, как перед прыжком, напротив, он не сводил с Дани глаз. Тусклых. Измученных их буксировкой порознь. Валя жевал губу и показался Дане вдруг таким недосягаемым, что все в нем взвыло. — Стоишь? — Валин голос утонул в мокром шипении. Полный сожаления кивок. — Стою. Бросив их белье на полку, змеевик, так, в сторону – сам толком не увидел, Валя прильнул обратно. И угодил в плен из подрагивающих лаской ладоней. Даня погладил его щеки, мельком колючие, зарделые от парящего зноя. Тронул одну губами. Валя только обнял в ответ, но его сердце так гремело, о стольком трепетало, что большее сейчас, в этих условиях, их просто бы испепелило. Хотя бы миг. Хотя бы так. Даня не мог стыдиться наготы, своей, их общей – в него вминалось его второе тело. Второе сердце гулко сталкивалось с первым, качая родную кровь. Ему нравилось касаться с Валей бедрами, глотками втягивать его горячие выдохи. Изучать каждый его волнующий изгиб. Они всегда медлили. Всегда тянули время, как под других оно отказывалось гнуться. Пересчитывали костяшками позвонки, обводили ключицы, острые бедренные косточки, у Вали была родинка над правой. Вот и вся разница. Даня часами это смаковал. Ворочался на соседней подушке и представлял Валины пальцы. Буквами чертил его губы в блокнотах, на салфетках. Ноты сливались в их таинство, когда Даня садился за клавиши. Валя пах солью, беготней в беличьем колесе, его волосы – едва заметно табаком. Даню мутило, но уже даже не хотелось, он прокурил все, что мог, еще до Базеля. Жалкая попытка надышаться Валиными кудрями. Словно гасить зависимость никотиновыми пластырями. Две недели тянулись уже месяцы. Даню баюкала близость самого жаркого и беззаботного лета его детства. — Валь, — он выдавил так тихо, что сам едва расслышал. Валя вопросительно промычал, подтолкнув его к душу. Почувствовал, что Даня засыпает, его зажеванный зевок. — Я умру сейчас. Валино цоканье слышали и на другом конце Швейцарии. — Я тебе умру, — в горле, к которому Даня притерся щекой, гневно клокотало. Валя напирал, сжав пальцы на его предплечьях. Пришлось попятиться в кабинку, ведь больше было некуда. Никуда кроме и не хотелось. — Ты мне только попробуй. Плечи ошпарило одновременно кипятком и холодом. Даня быстро приноровился к стекающей в глаза в воде. Мир сузился до тесной кабинки и рассвистевшегося Вали, который ступил следом – но с каким же недовольством. Даня представил его в трауре и малиновом костюме, скачущим по сцене, и чуть не хихикнул. Это все-таки была Валина песня. Хоть он поборется за то, во что верит. Валя потянулся за гелем, Даня как раз перехватил его взгляд – бурлящий, исподлобья. Кудри влажными угольными росчерками налипли на щеки. Строго сведенные к переносице брови – старший, ну вы глядите. — С того света достану, — мочалка в руках Вали походила на оружие. Он все равно коснулся Дани бережно, словно фарфоровых запястий куклы. — Чтоб извинился. Даня вжимался в прохладный кафель лопатками и неконтролируемо улыбался. Губы тянуще сохли – уже отвыкли от таких широких улыбок. Восхитительно было просто стоять здесь. Сейчас. Знать, что их никто увидит, никто не тронет, не вклинится с визгом между, не расцепит их грез – одних на двоих. Валя бурчал, но по-прежнему ласково придерживал его талию. Иногда задевал ее другой, мыльной, рукой. Даня провел тяжелыми ладонями по его коже, собрал влагу, напряжение за день от шеи до плеч, через рельефные ключицы. Только они были друг у друга. Только они имели значение. Даня давил дрожь на сцене, Даня воевал с собственным ноющим горлом, из раза в раз мусоля эту мысль. — Мне нужно твое разрешение? — он съерничал через улыбку. Каждый раз, когда его грудная клетка вздымалась, в нее набиралось больше Вали – и все еще не хватало. Взмыленного, ворчливого, который без колебаний в первую очередь заботился о Дане. Валя зыркнул на него из-под копны мокрых волос. — Письменное. Даня переборол порыв провернуть вентиль на холодную воду – в месть. Он откинулся к стенке, дал разрешение смыть всю эту грязь с себя. Пот. Косые взгляды, Даня намеренно искал их в толпе, тут же уворачиваясь. Противно липкие прикосновения. Насмешку. Ненависть, страшную, самую страшную тем, что неоправданную. От собственной страны. Все с этим сталкивались. Не что-то новое, не из ряда вон выходящее. Они готовили друг друга – и все равно споткнулись о свой ужас. Даня не знал, как долго мир будет крошить его детские очки, чтобы он понял: они их не примут. Никогда. Точка. И чем громче станет крик, тем личнее – поводы их вытолкнуть. Угол, в который можно было забиться, теплел в тысячах километров. Оба выкраивали друг на друга ничтожные секунды, и все еще были готовы платить эту цену. Валя дотронулся до Даниных бедер. Они стыковались в его ладони совершенно, как в пазы. Думать об этом было даже приятнее, чем ощущать на них волнительную тяжесть. Даня позволил ему. Он позволил бы Вале сделать с его телом что угодно. Даня был должен ему куда больше альбомов, в которые вплел его, их лица намеками и недоговорками. Строчка за строчкой. Любовь нельзя было заслужить, как и оценить ее количество, но он хотел нести этот долг. Задолжать Вале столько нежности, на сколько сейчас, может быть, даже не был способен. Впрочем, Валя ничего и не требовал. Даня жаждал догнать его, на сцене, аккурат между словами их любимых песен – и любоваться. Подчеркнуть Валину значимость. Вернуть им их правду, их место, несправедливо отнятое в прошлом году. Даже если бы никто не стал слушать. Поэтому Дане необходимо было выйти в финал. Необходимо – спеть эту песню, ласковую песню Вали для него же, под него же, с самим Валей, мягко поглаживающим его затылок взглядом, и если погибнуть – то на глазах у миллионов. В надежде на лучшее, с мыслями только о брате. Он вырвал у Вали шампунь и получил вздох «дай-мне-уже-уложить-тебя-и-вырубиться-рядом». Но Даня уснул бы куда раньше, сполз вниз по стенке душа, если бы продолжил восхищаться им из-под слипшихся ресниц. Его кисть перехватили в воздухе, уже над головами. — Я сам, — Валя с нажимом отвел руку в сторону. Твердый, граненый голос. Даня, не моргнув, уже другой тянулся к его шевелюре. — Дань, — лицо приподняли за подбородок. Они столкнулись с Валей взглядами, одинаково плавленными и бездумными. — Расслабься, сказал же. Пять минут можешь ничего не делать. Даня упрямо мотнул головой, зарывшись пальцами в манящие кудри, которые всегда перебирал в постели. Любил накручивать на пальцы и зацеловывать ночные завитки. Чтобы Валя погодя, в ответ, прижимал к губам его запястья. Это осталось в Киеве, ждать их приезда. — Я хочу, — отсек он, уронив с негромким всплеском бутылку. Пряди послушно пенились под ладонями. — Я люблю эти волосы. Я тоскую по этим волосам. Это были и Данины волосы – под въевшимся кислотным пигментом. Он, безумец, цветом кромсал их с братом на надщербленные половины. Верил, что это действительно возможно. Под краской Даня все еще носил его в себе. Он видел Валю в отросших корнях, неаккуратных, грязных в смеси с платиной – и любил их. Не мог надышаться на зеркало, когда на прядях проступала первая темень. Чувствовал след диких Валиных зубов, он пробивался, сколько не замазывай. И Даня замазывал, как натирающее глаз бельмо, и отсекал, а Валя неуклонно прорастал в нем. Цикл жизни. Вцепившись в раковину, он видел его в своем отражении. Валины губы, скулы, нос, лицо – только глаза были чужими. Они сливались заново, шероховатыми душами – в целую. Из раза в раз это становилось только приятнее. Валя стоял, чуть откинувшись, блаженно прикрыв глаза. Подаваясь пальцам, массирующим кожу головы. Он даже дышал реже, в чувстве, общих досаде и страхе, что это когда-нибудь закончится. Сладко было ощущать его голод. Горько – быть неспособным его утолить. Даня хотел прильнуть к блестящей коже Вали и, наплевав на все, вне счета времени, с ним целоваться. Простоять вечность, под Федю, обрывающего им трубки, ломающего входную дверь. Он знал, что если коснется губ – уже не остановится. В какой сон его бы ни клонило. И Валя это знал. Он действовал очень осторожно. Держал его, как искру, способную сожрать целый лес жарким июльским днем. Валя тоже шатался над пропастью. Они были единственными, кто берег друг друга от бездны и неизбежно туда же сталкивал. Даня рассчитывал нежничать и дольше, но ритм движений укачивал. Вода прогрела его вплоть до косточек. Он, видимо, замер – ладонь вернулась на поясницу, а сам Валя несерьезно фыркнул ему в ухо. — Все? — Все, — Даня кивнул и отстранился свериться с проделанным фронтом работ. — Заебался. Валя приглушенно, очень уютно рассмеялся, толкнув и Данины губы в улыбку. Встал под душ, смывая пену, и волосы, теперь прямые, длинные, обрамляли его лицо в сердечко. Он окатил Даню водопадом стекающей воды, склонившись клюнуть его в нос своей ухмылкой. — Скоро домой, — это был факт, но даже он, от Вали, сверкал надеждой. Как разогретый к твоему приходу ужин. Как поцелуй в приветствии и на прощание, один на все жизненные случаи. — Отдохнешь. Телефон на неделю выключишь. Даня сонно зажмурился. — Дни напролет под одеялом. Разве что под одним с тобой. Об этом он смолчал. Слишком банально для всего, что ждет их за захлопнувшейся дверью. Даня отказывался даже загадывать наперед – если мечтать, то только вслух и с Валей. С ним рука в руку решать, чем они, в кои-то веки без спешки, займутся. Игрой в приставку или все-таки любовью. Нашампуненные пальцы нырнули в волосы уже Дане. Он мысленно молил Федю забыть дорогу до их номера. — Были бы люди тобой хоть немного… — Даня зевнул, точно зная, что получит в ответ, когда Валя привлек его лицо к своему за подбородок. Зубастая улыбка едва не ослепила. — А что? — Валя мигнул азартом, как праздничная гирляндная елка. — Меня тебе уже недостаточно? Недостаточно. Одного этого слова недостаточно, чтобы выразить, насколько Вали Дане было мало. Как не хватало просыпаться в общем сплетении рук и ног, и не за полчаса до будильника – только бы успеть скользнуть в свою кровать до Фединого пробуждения. Даня без слов ткнулся в Валину шею носом. Там и остался, держась за дрожащую невысказанным грудь. Обычно, когда Даня чувствовал столько, он начинал набрасывать новую песню. Валя наспех укутал его в полотенце, вытер, Даня знал – чтобы с жаждой задеть его усыпанные мурашками локти. Он мог и сам, пытался сам, пусть неуклюже, но увлеченный Валя был безудержнее стихии. И приласкает, и откусит палец. Даня доплелся до спальни, отрыл в одежде, сгруженной комом в чемодан, чью-то футболку. Натянул спадающие шорты – нет, эти точно были Валины. Какая только разница. Федя взглянет сквозь, равнодушно, как смотрел, когда ловил их двоих – на диване, в обнимку, едва успевших испуганно расцепить руки. С предчувствием неизбежного Даня стрельнул глазами в дверь. Валя метался, влезал в белье поверх еще влажной кожи, яростно тер волосы – тоже сгребал в сито последние песчинки. С непривычки даже этого времени было много. Даня подумал, что Федя мог понимать это – может быть, даже их – и поэтому не торопился. Конечно, за это он никогда не получит спасибо. Даня присел на край Фединой кровати – ничего личного, из всех трех она была единственной заправленной, – и теперь отчаянно уговаривал себя не отключаться до ужина. Валя ведь съест его заживо, до утра просидит сверху с тарелкой, ложкой и матом. Даня так-то был и не против – чего не скажешь о Феде. Он схватил телефон, лишь бы занять чем-то сонную голову, нужно было ответить… кому-то, и еще кому-то, и другим десяти неизвестным подобным. Даня откинулся на взбитую, по-прежнему стеклянную отельную подушку. В прихожей дернули дверь – Валя проверил ее по привычке. И вдруг с разбега завалился сверху. Даня почти задохнулся. Валины руки словно не знали, за что первым ухватиться – и лихорадочно сновали всюду. Пока не видят, пока можно. Он дышал в тонкую пленку кожи на ключицах, он хотел внедриться под нее и даже глубже. Тело Дани немело от его шумной тяжести. — Раздавишь же, честное… — Тише, Дань, ну пожалуйста, — взмолился Валя, пусть и послушно сполз ниже, и теперь выцеловывал жадные дорожки вверх по его шее. Отклонялся влево, вправо, обратно, и Даня не успевал определять, что и в какой момент щекотали ему волосы. Валя был пожаром. Самым знойным летним днем в городе. Лабиринтом раскаленных высоток, подошвами кед, липнущих к жидкому асфальту. От него было не укрыться, не улизнуть в прохладу. Он ткнулся губами Дане в щеку. Втаранился ими же в линию челюсти. Ладонь сжалась на хрупкой шее. Ни Даня, ни вся его дрожь в пальцах не могли думать ни о чем кроме близости его влажного рта. — Еще немного, — Валя бормотал ему в плечо, вцепившись судорогой в ткань футболки. Словно Даню уже отбирали, снова рвали их на пустые стерильные составляющие. — Просто полежим. Помолчим, пока Федя не вернулся. Он спрятал лицо в Данину грудь, выверенным жестом – над сердцем. Свинцовый выдох в нее же. Отброшенный телефон осветил скромный Валин кусочек и тут же погас. Дане вспомнился Валя в их самом начале, дрожащий похожим желанием. Когда они в первый раз, без стыда, без ушлого страха, друг до друга дотронулись. Друг до друга дорвались – и принялись втираться в целостного человека. На их подобия пижам накапало с Валиных кудрей. Даня легонько провел по ним, погладил затылок, скользнул ниже по шее. Негромко фыркнул, ощупав растянутый воротник. — Ты задом наперед… — Я так по тебе скучаю, — Валя вдруг вскинулся. То ли от резкости движения, то ли от грустных древесных глаз, нависших над собственными, у Дани закружилась голова. Он задел родную скулу вновь подрагивающими пальцами. — Я прямо сейчас в твоих руках, — и Валя взбешенно качнул головой, задев его нос своим. Словно Даня стрелял, даже не стараясь прицелиться. Словно болтался на поверхности, слепой, глухой к его захлебыванию глубиной. — Скучаю даже сильнее. Что бы ни прозвучало в ответ – мягкое, твердое, надрывное или интимное, как обещание, – оно ощутилось бы просто ничтожным. Даня скучал по Вале с того дня, когда взрослые, вдруг, с бухты барахты, начали делить их на каких-то Дань и Валь. Неотъемлемое, извечное чувство. Пустота, с которой учились жить. Учились вшивать ее в самые темные и откровенные песни. Они так и не обсудили Данины. В этом не было нужды – Валя понял и сам. Тоска по нему была тем же самым, что левая рука или нога – с ними рождались, их не замечали. Распихивали по рукавам, штанинам и забывали, и все же они были там. Всегда. Потребность в Вале затухала и разгоралась с новой силой в разных обстоятельствах, но Даня не мог от нее отделиться. Он хотел им болеть. Даня открыл рот с чем-то бессмысленным, во что не верил сам, ведь единственное, что Валю, их, сейчас спасло бы – это побег, когда входную дверь поддали. Постучали. Потолок их космоса посыпался. Крепко сцепить зубы. Задержать дыхание. Хочу быть с тобой и тобой – пара куплетов, три припева, последний ярче, надрывнее. Инструментальный проигрыш. Даня опомнился, когда Валя уже разбито ковылял в прихожую. Догнал поцелуем прямо там, у двери, рука – на половине движения к ее замку. И Федя, и весь мир вымерли на еще одно лишнее мгновение. Валя сгреб его ответ с такой готовностью и силой, что стало даже больно. Внутри, снаружи, но и на толику не так мучительно, каким сейчас казалось отстраниться. Даня в конце концов приблизился к этому – быть идиотом в чьих-нибудь ладонях и губах, – но обнаружил свои «чьи-нибудь», лишь обернувшись. Валя резко отпрянул, негромко стукнувшись о дверь, в которую его впечатали сплошным весенним порывом. Федя там, по другую сторону, вероятно, перестал уже что-либо понимать. И вряд ли позже станет рыться в самом явном. Просто не заметит. Честное слово, это он умел лучше всех.