liar dance

— Что значит эта карта? Не слишком тихо поинтересовалась Март 7, завороженно разглядывая искрящуюся карту, отливающую серебром, указывая на неё пальцем. — Тише, дорогая, — улыбнувшись, попросила женщина, — я пытаюсь сосредоточиться. Виновато отодвинувшись чуть подальше, девушка продолжила с замиранием сердца ждать очередную очень неожиданную трактовку карты, поглядывая украдкой на Воскресенье, который всеми силами демонстрировал свою незаинтересованность, но то и дело было пойман на том, как его крылья слегка трепещут, когда Чёрный Лебедь озвучивает что-то интересное. И госпожа Лебедь лишь невинно усмехалась, зная, что точно могла бы при необходимости заинтересовать здесь каждого из присутствующих. Серебристо-сиреневые карты парили вокруг, кружились в лёгком танце, известном лишь предсказательнице, ложась на стол в четкой выверенной последовательности, доказывая всем, что перед ними не какая-нибудь шарлатанка, а та, кто действительно знает, какой умысел скрывается за красивыми маленькими иллюстрациями, собирающимися в определенные, понятные лишь ей одной, комбинации. Она часто замолкает, разглядывая их — но никто не подозревает её в том, что она выдумывает складное значение. Скорее пытается корректно сформулировать свою мысль, чтобы донести всем в более понятной форме, что именно говорят ей карты. Не напугать, не расстроить, не ввести в заблуждение. Вельт тоже без скепсиса относится к мастерству этой женщины, но считает, что ему гадание ни к чему — он уже знает все, что должен знать, а что не знает — узнает как-нибудь потом, сам, своими силами. Даже Химеко не удержалась, задав свой вопрос картам — «будет ли все гладко на нашем пути освоения?». Стоило ей хорошенько выпить, как она становилась чересчур сентиментальной. Другая Химеко… впрочем, не будем об этом, решил для себя Вельт — о мертвых либо хорошо, либо никак. И светловолосая женщина молчит, хмурится, но слукавить просто не может: она вздыхает, заранее уже зная ответ, вытягивая из колоды карту. Ответ оказался непростым, завуалированно ведущим к тому, что все зависит от многих факторов, предсказать которые практически невозможно, но факт — будут трудности, некоторые из которых покажутся и вовсе неразрешимыми, но не это ли и подразумевает их путь? Она знает что-то ещё, понимает Вельт, но если не говорит — значит, не хочет расстраивать. Либо пугать. Тем не менее, никто не счёл ответ странным, поэтому тема быстро была переведена на другую — Март 7 забила очередь на час вперёд несколькими своими вопросами, и, вздохнув, женщина принялась раскладывать карты снова, не сумев отказать, когда на неё глядят такими большими молящими голубыми глазами. — А ты умеешь гадать на любовь? — Словно бы невзначай поинтересовалась Март 7, совсем-совсем ни на что не намекая. Чёрный Лебедь лишь расслабленно хмыкнула. — Умею, — она ткнула девушку в лоб, — но твоя очередь пока закончилась. — Это нечестно, почему именно сейчас?? — Обиженно надулась девушка, пихнув Дань Хэна плечом. — Попробуй, а? Дань Хэн уже открыл рот, чтобы отказаться от такой возможности, но женщина его перебила: — Господин Янг, не хотите попробовать? Он, сидевший совсем поодаль, не участвующий в их развлечениях даже пассивно, был весьма удивлен этому вопросу, адресованному ему, как единственному человеку, не желающему ничего узнать от волшебных карт. Мужчине на секунду показалось, что в чужих глазах промелькнула какая-то хитрая искра, но он не стал подписываться на эту авантюру, зная, что любовные дела для него совершенно ничего не значат. — Уступлю эту возможность, — он глянул на Химеко, но та уже задремала сидя после бессчетного количества алкоголя, завуалированно выпитого из фарфоровой чашечки. Растолкав онную, он помог ей ненадолго проснуться, чтобы довести до комнаты и уложить спать, выбрав подходящий момент, чтобы ретироваться, когда Март вновь привлекла к себе внимание. Оказавшись наедине с собой в коридоре спального вагона, он прислонился к стене, пытаясь понять, почему априори был против данной идеи, хотя авантюризма ему было не занимать — он любил пробовать что-то новое, пускай даже через пелену сомнений, и крайне редко он жалел, что осмелился или, напротив, дал слабину, пойдя на поводу у какого-то мимолётного соблазна. — Выпьем ещё? — Спросила женщина, лениво наполнив оба стакана жидкостью из бутылки, подходящей к концу. Мужчина, почему-то, согласился, взяв стакан, хотя возвращался в вагон с конкретной целью — намекнуть всем присутствующим, что уже действительно время отходить ко сну, и было бы весьма славно, если бы все разошлись по своим спальным местам. Госпожа Лебедь сделала ему услугу, лишив необходимости уговаривать слегка выпившую Март. Или это сделал Дань Хэн? Не суть важно. Ему и самому стоило бы — он выпил предостаточно, чтобы забыться крепким сном, что для него, засыпающего почти на рассвете обыденно, редкость. — Значит, не интересуетесь темой любви? — Вспомнила она, вернувшись к довольно резкому, по её мнению, отказу со стороны мужчины. Обычно она была весьма лояльна к людям и не настаивала, когда те отказывались от её услуг, но здесь… Здесь был иной случай, где действия и слова ей диктовала чуйка, что за ржавым фасадом этого спокойного мужчины скрывается что-то, что ей было бы любопытно узнать. Отдавая дань собственной фракции, она редко отказывала себе в удовольствии прикоснуться к чужим воспоминаниям, особенно когда встречала явное нежелание ими делиться. — Не поймите неправильно, — мужчина мягко улыбнулся, — мне, боюсь, уже по возрасту неприлично этим интересоваться. — Отчего же? — Удивилась женщина. — Тут сплошь и рядом долгожители, прожившие уже несколько сотен лет, а вы, значит, старый? Опустошив стакан, Вельт слегка засмеялся, долив и себе, и собеседнице ещё. Он слишком привык думать в рамках места, где родился — там, откуда он родом, некоторые и не доживают-то до того возраста, в котором он сейчас находился. Здесь же было вполне обыденностью встретить, например, жителей Лофу, проживших в два раза больше, и считающих себя все еще довольно молодыми. Даже Дань Хэн… страшно было даже предположить сколько ему вообще лет, а Вельт нет-нет да воспринимал его как молодого человека. — Справедливо, но… — мужчина замешкался. «Но» что? Какое у него вообще могло быть «но»? Вздохнув, отделавшись от лёгкого головокружения, мужчина понял — ничего не будет. Нет никакого «но», и все, что его поверхностно беспокоит — лишь навязанная себе роль старшего и нежелание совершать глупости, присущие молодым, словно бы у него была возможность заниматься этим тогда, когда он должен был. — Ладно, — он расслабился, — можем попробовать. На любовь? Женщина улыбнулась, с удовольствием вслушиваясь в это одобрение ее действий, ведь, как бы оно ни было, ей больше нравилось заниматься этим по обоюдному желанию. Тем более, один неудачный опыт, где она забыла оповестить собеседницу о применении своих сил, у неё за спиной уже был, вызывая мурашки по спине каждый раз, стоило ей чуть подольше подержать глаза закрытыми. — Опустим это, — женщина демонстративно отодвинула карты в сторону, — я слегка вымоталась, отвечая на вопросы вашей юркой спутницы. Вельт одобрительно хмыкнул — Март была не способна вымотать разве что мертвого, хотя и здесь гаранта никакого не было, что какой-нибудь оживший мертвец не взвоет и не полезет на стену от ее бесконечного потока болтовни. По крайней мере, он знал только одного человека, способного часами выслушивать то, во что Вельт сам по себе предпочел бы даже особо не вслушиваться. — Тогда могу пожелать вам лишь спокойной ночи, — логичное отступление, вызванное окончанием алкоголя в бутылке и лёгким головокружением, твердящим, что пора соприкоснуться макушкой с какой-нибудь мягкой поверхностью, — спасибо, что развлекли детей. Женщина улыбнулась, махнув рукой — «ничего особенного». Прежде, чем Вельт успел встать из-за барной стойки, она спросила: — Какая чудесная песня, — её глаза сузились, выражая полное удовлетворение играющей пластинкой, покуда сам Вельт не был так уверен, действительно ли эта песня играла несколько секунд назад, — не хотите станцевать напоследок? Мужчина замешкался, встретив такое непривычно фамильярное предложение, но против не оказался. Он нечасто в своей жизни танцевал, но и бревном не был, посему не переживал о возможности ударить в грязь лицом перед такой очаровательной женщиной — и с каких только пор он стал описывать ее так? Чары, своеобразная магия представителей сада воспоминаний? Вряд ли, похоже, натуральное очарование и никакого мошенничества. «С чего бы вдруг?», — Шептал разум, «почему бы и нет?», — Твердило любопытство, протягивая женщине руку, вовлекая ее в танец. Песня, звучащая сейчас в вагоне, была ему хорошо знакома — ту пластинку он купил лично, и эта песня была ему безусловно симпатична, что стало очередным плюсиком в копилку той, кто предложил потанцевать, и Вельт сдался, вслушиваясь в медленный размеренный такт дуэта скрипки и виолончеля, отставляя тело практически бездумно вальсировать с выпившей хранительницей памяти, не отставая от нее по количеству выпитого алкоголя ни на стакан. — Почему вы так категоричны к гаданиям про любовь? — Поинтересовалась она, с допустимой нежностью огладив чужое плечо. — Этот эпизод моей жизни уже безвозвратно упущен, — честно признался Янг, не слишком долго размышляя над своим ответом — он давно уже принял это для себя как факт. — Вы в разводе? — Неверно поняла его Лебедь. — Думаю, хронически холост. Женщина засмеялась — этот ответ ее действительно потешил, и мужчина улыбнулся в ответ, заметив, как вокруг пляшут фиолетовые искры, не придав этому особого значения — кто их, хранителей памяти, черт возьми, понимает? — Зря вы так, — вдоволь насмеявшись, сказала она, круто повернувшись в пируэте, легко поддерживаемом старшим членом экспресса, — как легко вы ведёте, большой опыт? Мотнув головой, наклонив партнёршу, огладив ладонью её нагую спину, Янг отрекся: — Единичные случаи, — вернув Черного Лебедя в исходное положение, сделав пару шагов назад, поведя её к себе, он продолжил мысль, — в моём родном мире мне было слегка не до этого. — Я понимаю, — довольно тихо произнесла она, вглядываясь в чужие глаза. И глаза у Вельта действительно были очень красивыми — иногда ей казалось, что они мимолетно вспыхивают устрашающим алым, но затем, стоит ей моргнуть — они вновь карие, глядящие с заботой и спокойствием водной глади. Она уже однажды обожглась, вовлекая в свои игрища ту, чьи воспоминания ей хотелось бы забыть сильнее самого страшного кошмара, буквально отрезав себе крылья и вспоров живот по конечным ощущениям от этого дикого рондо с ложным галактическим рейнджером, но эти глаза… Разве может такой мужчина обидеть её? Она очень в этом сомневается, обнадеживающе кладя свою изящную ладонь на чужую медленно вздымающуюся широкую грудь. В конце концов, она действительно не любительница танцев — но любительница интересных воспоминаний, и видят Эоны, этому мужчине точно есть, что скрывать. Она расслабилась, позволяя Янгу успешно вести ее в этом вальсе дальше, не отводя взгляд от его бесконечно красивых глаз, ловя себя на мысли — эти красные всполохи ей совершенно точно не могли показаться, но это лишь манит, волнует её подсознание, вынуждая поспешить и прикоснуться к его воспоминаниям. Спустя несколько мгновений — неизвестно, сколько времени спустя для самой хранительницы — она оттолкнула мужчину от себя так сильно, что тот едва не упустил очки, успев словить их перед самым полом. Непонимающе подняв взгляд, он уже не обнаружил никого перед собой, а пространство вокруг значительно потускнело, практически растворяясь во тьме, и лишь фиолетовые осколки света оставались уже привычными, в моменте напомнив крошки зеркал. Он замер посреди помещения, растерявшись, но чувствуя рукой, сжимающей очки, как та напряглась, угрожающе надавливая на несчастный пластик. — Расслабься, — проговорил из-за спины до ужаса знакомый голос. Его сердце, казалось, провалилось куда-то под пол, пробив там дыру и отправившись бороздить бесконечные просторы чужой галактики — он оцепенел окончательно, пытаясь осмыслить происходящее, чувствуя, как к горлу поднялся непробиваемый ком. Со спины его коснулись, повернув за плечо к себе, и он с тревогой прикрыл глаза, не желая видеть это лицо. — Как грубо, — проговорил человек, украденный из его воспоминаний. Украденный из самых-самых потаенных и уязвимых мест — как она могла? С другой стороны, откуда у него была такая уверенность, что она не посмеет? Был ли вообще у членов сада воспоминаний кодекс чести — вопрос открытый. Сейчас мужчина, слегка дрожа под чужими прикосновениями, склоняется к тому, что нет. Архив Пустоты был ему важен. Несомненно важен — настолько, что даже ссора, произошедшая между ним и Химеко, которую он тоже невероятно ценил, не оказала никакого негативного влияния на их личные взаимоотношения, и он, не смотря ни на что, знал, что их дорожки ещё пересекутся. Что хуже — он с нетерпением, не желая признавать даже самому себе это, ждал этого момента. Но Черному Лебедю не нужны признания — она просто знает, просто видит, просто чувствует, имея возможность достать до самых интимных и сокровенных вещей каждого, кто обманулся ее очарованием и доверился, попав в цепкие лапы прагматичной коллекционерши воспоминаний. — Взгляни на меня, — потребовала фальшивка, с мастерством скопировав его манеру речи, не упустив даже ту маленькую деталь, где Архив резко повышает громкость своих речей, поддавшись лёгкому раздражению, — ты же так скучал, а теперь не хочешь смотреть? — Ты не… — Хочет разозлиться Вельт, хочет постоять за себя и свои собственные воспоминания, чувства, подведя черту и показав, что никому не даст играться с собой. — Я — не он? — Доппельгангер разражается смехом. — Ты прав. Или нет. А он — это он? Он такая же фальшивка, так чем я хуже? —Тем, что ты — не он. Мужчина расслабленно вздыхает — почти таким же образом, как это делал он, когда их очередной спор заходил в тупик и он готов был уступить, чтобы не убивать немногочисленные, оставшиеся у его херршера, нервные клетки. Ох, это конец. Вельт хмурится, продолжая упрямо стоять на своем месте, но сердце внутри изнемогает, бьясь об ребра умирающей птицей, от одного единственного желания — коснуться. Словно прочитав в сомневающихся глазах его порыв, Черный Лебедь в новом амплуа удовлетворенно приглашает его вновь на танец, подразумевая, что теперь ведёт она. — Научился веселиться? — Говорит лже-Архив, когда в его ладони оказывается чужая, и Вельт вздыхает, признавая, что настоящий Архив сказал бы что-нибудь похожее, если не идентичное. Его талии касается рука, уверенно ложась на изгиб так, словно делая это не первый и точно не последний раз, прижимая окаменелое тело ближе, но Вельт не сопротивляется, напротив, отчего-то позволяет, все еще мешкаясь в собственных чувствах, которые питают удовлетворение хранительницы памяти ещё сильнее. Его шаги уверенные, а движения — ловкие и размашистые из-за летящих деталей костюма, красиво развивающихся вокруг от резких движений, маня чужой взгляд. Они никогда не танцевали — ни вместе, ни в присутствии друг друга, поэтому ему действительно было интересно наблюдать за этим, ещё интереснее — напрямую участвовать, будучи “его” партнёром. Эта нелепая бесчестная партия, устроенная хранительницей из сада, была безнадежно проиграна мужчиной, и он выругался вслух, допустив в подсознании мысль, что теперь на такие махинации точно не попадется, потом, в теоретическом будущем, а сейчас, раз уже попался — нужно наслаждаться и пользоваться тем, что у Чёрного Лебедя нет никакой конечной цели ему навредить. Их танец резкий, почти что агрессивный, наполненный желанием перетянуть канат, точнее, право вести — и Архив Пустоты совершенно не желает отступать, оттолкнув от себя мужчину, держа его за руку, чтобы затем дёрнуть обратно, практически услышав шипение второго от боли, заключая его в свои объятия. — Не будь таким, — прошептал Архив, и Янг, ожидаемо, смутился, выбравшись из его объятий. Шаг в сторону, шаг-два вперед — и право руководить окончательно переходит в руки лживого божественного ключа, но Вельт больше не сопротивляется, позволив вести себя, вслушиваясь в мелодию, зная, что ещё немного — и она закончится. Должна кончиться, если Лебедь не предпримет никаких дополнительных махинаций, чтобы растянуть эту экзекуцию. — Ты столько всего в себе хранишь, — произнес он, — тебе совсем не хочется ни с кем это разделить? — Не переигрывай, — поправил Вельт, — он бы так не сказал. — Ты прав, не сказал, — согласился Архив, — он хотел тебе это сказать, но выбрал промолчать. — Это когда? — Изобразив не слишком активную заинтересованность, спросил мужчина. — В первую ночь, проведенную вами на экспрессе, — уточнила хранительница. — Почему промолчал? — Потому что ты не вернулся в комнату, а до самого утра разговаривал с госпожой Химеко, — подвела итог она. Это больно. Янг вздыхает, вслушиваясь в последние ноты песни, подходящей к своему логическому завершению, позволяя ему хотя бы на финише взять все в свои руки — он перехватывает инициативу, вновь наклоняя хранительницу, придерживая за талию, дав себе полную волю, чтобы разглядеть лицо — от взгляда изумрудных глаз и надоедливой хищной улыбки все внутри сдавило, и мужчина тяжело задышал, оказавшись в звенящей тишине, когда песня закончилась, чувствую лишь свое обрывочное отчаянное сердцебиение. Его взгляд беспокойно мечется и останавливается на губах, почти что инстинктивно наклонив голову вперёд. Как же хорошо Черный Лебедь могла воровать чужие облики… — Не стоит, — опережает его та, не дав совершить ничего, чего бы тот потом стал стыдиться и о чем бы потом сильно жалел, — господин Янг. Непривычное обращение из до боли знакомых уст отрезвляет, напоминая простую истину, за которую он держался весь танец, как за единственный маяк в туманном море — это не он. Не он. Просто заскучавшая хранительница памяти, решившая, что он занятный человек, и было бы весело покопаться в его воспоминаниях. Было весело? Ему — не очень. Но он не склонен злиться. Злиться — не склонен только на кого-то, но на себя вполне. Женщина вернула прежний облик и встала на ноги, медленно пройдясь вдоль всего вагона к выходу из него. — Спасибо за танец, — она попрощалась, незаметно скрывшись из поля его зрения, — спокойной ночи. «Спокойной ночи», — проглотил мужчина, прокручивая эту фразу круг за кругом, осознавая, что именно это он сказал Архиву последним в день, когда тот мог бы сказать ему те слова, если, конечно, Чёрный Лебедь не лгала ему, проверяя на эмоциональный отклик. Чёрт.