К чему приводят откровения

Утро началось слишком спокойно. Тот самый обманчивый покой, за которым всегда прячется тревога. Сынмин проснулся первым. Не потому что хотел — просто не мог больше лежать в этом безвремени. Его тело было тёплым от чужого тепла, но внутри стоял мороз. Чан спал рядом, скрючившись, как ребёнок, с одной рукой, зацепившейся за край его футболки. Он выглядел мирно, почти спокойно. И это было хуже всего. Сынмин смотрел на него долго. Он доверился мне. Он думает, что есть шанс А я... Он медленно поднялся, отцепив его пальцы. Осторожно прошёл к двери, стараясь не издать ни звука. На пороге оглянулся ещё раз. Чан всё ещё спал. На подушке — пара алых лепестков, смятых, почти высохших. И в этом было что-то страшное: они были меньше, реже, тусклее. Чёрт... это работает. Дверь закрылась с почти неслышимым щелчком. *** Комната наполнялась голосами, ноутбуками, кофе и записями, как обычно. Но Сынмин — будто шёл по стеклу. Всё раздражало: свет, звук, даже собственный голос в наушниках. Он не мог сосредоточиться. Это работает. Это правда работает. Но я не... я же не... Примерно через полчаса в студии появился Чан. Он выглядел заметно свежее, чем последние несколько дней, словно с его плеч свалился огромный груз. На лице Чана играла мягкая, почти несмелая улыбка, а в глазах читалось тепло, которое Сынмин раньше видел лишь мельком, и никогда — направленное на него. Это тепло несло для Сынмина новый, пугающий смысл. Чан окинул взглядом комнату и, заметив Сынмина, направился прямо к нему. — Доброе утро, Сынминни, — тихо сказал Чан, его голос был необычно нежным. Он приспустился рядом со стулом Сынмина, его рука скользнула по спине младшего, задерживаясь чуть дольше, чем обычно, и почти невесомо провела по волосам Сынмина. Это было лёгкое, мимолётное прикосновение, но Сынмин почувствовал, как по его телу пробежали мурашки не от неловкости и глубокого внутреннего дискомфорта, смешанного с чем-то новым, непонятным. Он дёрнулся, словно от тока, и поспешно отодвинулся, пытаясь изобразить, что ему просто неудобно сидеть так близко. — Утро, хён, — пробормотал Сынмин, избегая зрительного контакта. Он почувствовал, как его щёки вспыхнули. Внутри началась паника. Он ведет себя так, будто... будто всё нормально. Будто вчерашнее признание — это начало чего-то... И это работает. А я... что мне делать? Чан, казалось, не заметил его внутренней борьбы, или предпочел проигнорировать её. Он задержался ещё на секунду, его пальцы всё ещё едва касались рукава Сынмина, прежде чем он наконец выпрямился и направился к своему рабочему месту. Сынмин сжал кулаки. Его сердце колотилось, отдаваясь гулким эхом в ушах. Лепестки. Они были меньше. Это означало, что надежда, которую он дать не мог, на самом деле что-то меняет. Что-то ужасное и непонятное. Он не знал, как играть эту роль, как притворяться тем, кем не является, чтобы спасти жизнь друга. Он чувствовал себя марионеткой, которую тянут за ниточки, но при этом ниточки эти обжигают. *** Сынмин почувствовал на себе чей-то взгляд. Медленно поднял голову. Минхо. Минхо сидел за своим компьютером, но его глаза, обычно пронзительные и проницательные, сейчас были прищурены, он смотрел прямо на Сынмина. В его взгляде читалось что-то, что Сынмин не мог расшифровать – то ли лёгкое недоумение, то ли уже намёк на раздражение. Минхо отложил наушники, встал и неторопливо направился к Сынмину. — Сынмин-а, — голос Минхо был на удивление мягким, но в нём звенела сталь. Он остановился прямо перед ним. — Ты выглядишь так, будто всю ночь боролся с призраками. Или с тараканами. Что с тобой? Сынмин дёрнулся. Он почувствовал, как его ладони вспотели. — Ничего, хён. Просто... не выспался, — он попытался улыбнуться, но губы слушались плохо. Минхо склонил голову набок, его взгляд не ослабевал. — Не выспался? Твои глаза выглядят так, будто ты сейчас расплачешься. Или кого-то убьешь. Что происходит? И почему Чан-хён такой... сияющий сегодня? Феликс сказал мне, что Чонин рассказал ему, что ты ночевал у Чана. Это как-то связано? Последняя фраза была произнесена едва слышно, но для Сынмина она прозвучала как гром среди ясного неба. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица. — Хён, ты... ты о чём? — он попытался отмахнуться, но его голос дрогнул. Минхо тяжело вздохнул. Он протянул руку и схватил Сынмина за запястье. Его хватка была неожиданно крепкой. — Пошли. — Это было не приглашение, а приказ. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Сынмин попытался вырваться, его сердце колотилось в груди, словно птица в клетке. — Хён, пожалуйста, не надо... Я занят! Но Минхо был непреклонен. Он буквально потащил Сынмина за собой, проходя мимо остальных мемберов, которые, к счастью, были слишком погружены в свои дела, чтобы заметить их напряжённое взаимодействие. Минхо затащил его в небольшую звукоизолированную кабинку для записи вокала, плотно закрыв за собой дверь. — А теперь говори, — голос Минхо стал холодным, как лёд. — Что. Происходит? Я вижу, как ты мучаешься. И я вижу, что Чан-хён последние дни умирает, а сегодня вдруг... ожил. Сынмин задрожал. Он опустил голову, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он не мог врать Минхо. Не сейчас, когда он был так близок к грани. — Это... это сложно, хён, — прошептал Сынмин, и его голос сломался. Минхо подошёл ближе, его голос смягчился. Он приподнял подбородок Сынмина, заставляя его посмотреть в глаза. — Я твой хён. Я не оставлю тебя. И я знаю, что это что-то серьёзное. Скажи мне. Пожалуйста. И тогда, не сдержавшись, Сынмин распахнул свой водопад слов, который так долго удерживал. Он рассказал всё: про ханахаки, про лепестки, про то, что Чан может умереть, если не будет взаимной любви. Про то, что Чан любит его. Про вчерашнее утро и его решение остаться, чтобы "попытаться" дать Чану надежду. Слова вылетали из него сбивчиво, обрывками, иногда переходя в сдавленные всхлипы. Минхо слушал, его глаза постепенно расширялись от ужаса. Он стоял неподвижно, лишь его лицо менялось, отражая потрясение. Когда Сынмин закончил, в кабинке повисла оглушительная тишина, прерываемая лишь его прерывистым дыханием. Минхо отступил на шаг. Его взгляд был пуст, но затем он медленно подошёл к Сынмину и неожиданно крепко обнял его. Это было не просто объятие, а попытка сдержать дрожь, почувствовать опору. — Боже... Сынмин-а... — прошептал Минхо, его голос был глухим. Он гладил Сынмина по голове, пытаясь успокоить. — Почему... почему вы мне не сказали раньше? Почему Чан-хён нёс это один? Сынмин всхлипнул. — Он не хотел... — Я понимаю, — тихо сказал Минхо. Он отстранился, его глаза были полны серьёзности и глубокого сочувствия. Он посмотрел Сынмину прямо в глаза. — Слушай меня внимательно, Сынмин-а. Ты не один. Мы не оставим Чана-хёна. И тебя. Мы семья. И мы вместе найдём выход. Я обещаю тебе. Мы поможем. Мы найдём, как это остановить. Минхо положил руку на плечо Сынмина, его взгляд был твёрд. Теперь их стало двое, кто нёс это ужасное бремя, но Сынмин внезапно почувствовал, что гора на его плечах стала чуть-чуть легче. *** Вернувшись в общую студию, Минхо сел за свой компьютер, пытаясь выглядеть сосредоточенным, но его мысли были далеко. Он бросал тревожные взгляды на Чана и Сынмина. Чан выглядел необычно расслабленным, даже счастливым. А Сынмин... Сынмин был напряжён до предела, но в его глазах теперь читалась не только паника, но и какая-то новая, глубокая растерянность. Спустя некоторое время, когда ребята сделали небольшой перерыв, Минхо отошёл в сторону, чтобы налить себе воды. В это время к нему подошёл Чонин. — Хён, — сказал Чонин, его обычно мягкий голос звучал непривычно задумчиво. — Я хотел тебя кое о чём спросить… Минхо поднял бровь, готовясь слушать. — Чан-хён… он в последнее время так странно себя ведёт. И Сынмин-хён… Чонин замялся, бросив быстрый взгляд на Чана, который что-то увлеченно обсуждал с Чанбином, и на Сынмина, который пытался сделать вид, что очень внимательно смотрит что то в телефоне. — Я… я просто заметил, что Чан-хён стал выглядеть… лучше. И он так странно смотрит на Сынмина-хёна, — прошептал Чонин. — А вчера… Сынмин-хён же у нас ночевал. И я слышал, как они... ну, они были вместе. И сегодня Чан-хён утром был какой-то очень… радостный. Как будто что-то изменилось. Мне кажется, они… встречаются? Мне кажется, между ними что-то происходит. Я волнуюсь за Чана-хёна. Он такой скрытный. Минхо слушал молча, его лицо было непроницаемым. Он лишь медленно кивнул, не говоря ни слова. Он не мог выдать Сынмина, не мог раскрыть правду о болезни Чана. Но слышать, как младший мембер уже начал замечать странности, лишь усилило его тревогу. — Не волнуйся, Чонинни, — наконец сказал Минхо, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более спокойно. — Чан-хён просто… очень устаёт в последнее время. Возможно, это просто братская привязанность. Мы все очень близки. Не стоит делать поспешных выводов. Чонин нахмурился, явно не убеждённый, но кивнул. — Ну… если ты так говоришь, хён. Но всё равно, что-то не так. *** Вечер приближался. Один за другим мемберы начали собираться домой. Сначала ушли Чанбин и Хан, затем Феликс и Хёнджин, оставив в студии только Чана, Сынмина и Чонина. Через некоторое время Чонин тоже засобирался. — Я пошёл, хёны, — сказал он, собирая свои вещи. — Вы тоже не засиживайтесь. — Не будем, — улыбнулся Чан. — Сынминни, ты остаёшься ещё на время?Сынмин медленно кивнул. — Да, хён. Мне нужно кое-что доделать. Чонин попрощался и вышел. Дверь закрылась, оставляя Чана и Сынмина вдвоём в тишине студии. Сынмин почувствовал, как воздух вокруг них загустел, стал почти осязаемым. Теперь, когда не было других, маска "обычного Сынмина" стала сползать. Он чувствовал смесь страха, растерянности, и... того самого, нового, странного тепла, которое ощущал от Чана. Чан медленно подошёл к Сынмину, который сидел за своим компьютером, пытаясь выглядеть занятым. Он остановился рядом, не касаясь. — Ты в порядке? — тихо спросил Чан, его голос был низким и бархатным, словно шёпот. Сынмин поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами Чана, полными такой откровенной нежности, что у Сынмина перехватило дыхание. Он не мог врать. Не сейчас. — Я… не знаю, хён, — прошептал Сынмин, и его голос дрогнул. Чан сделал шаг ближе. Он протянул руку и осторожно коснулся щеки Сынмина, его большой палец нежно погладил кожу. Это было совершенно невинное, но невероятно интимное прикосновение. Сынмин почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Это было странно, но невероятно приятно. Он закрыл глаза на мгновение, наслаждаясь этим новым ощущением. Его собственная рука непроизвольно поднялась и накрыла руку Чана на своей щеке. Он ощутил тепло его кожи, силу его пальцев. Это было то самое "новое и классное", но и очень "странное" ощущение, о котором он думал. Он хотел этого, хотя и не понимал почему. Чан медленно наклонился. Его дыхание коснулось губ Сынмина. — Сынминни… — прошептал он, и в его голосе была мольба, но и надежда. Сынмин, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который он не мог объяснить, подался вперёд. Его губы встретились с губами Чана. Это был поцелуй, который начался с нежности и осторожности, но быстро углубился. Сынмин почувствовал, как все его внутренние барьеры рушатся под этим прикосновением. Он не думал о болезни, не думал о лжи, не думал о том, что "не может любить". Он просто чувствовал. Его руки обхватили шею Чана, притягивая его ближе. Чан ответил с удвоенной страстью, его руки легли на талию Сынмина, прижимая его к себе. В какой-то момент, когда поцелуй становился всё более интенсивным, Сынмин сам подался вперёд, перекидывая ноги через колени Чана, и оказался сидящим у него на коленях, лицом к лицу. Руки Чана обхватили Сынмина крепче, а Сынмин, словно забыв обо всём на свете, отвечал на поцелуй, чувствуя, как его тело отзывается на каждое прикосновение. Это был настоящий интим, глубокий и ошеломляющий, открывающий двери в неизведанные уголки его души. В нём не было отвращения, только жгучая, пугающая, но неоспоримая новизна, которая манила. Поцелуй углублялся. Сынмин чувствовал, как его сознание отключается, оставляя место чистому, обжигающему экстазу. Он задыхался, но не от недостатка воздуха, а от переполнявших его новых ощущений. Руки Чана скользнули под его футболку, лаская кожу на спине, и Сынмин вздрогнул, прижимаясь ещё ближе, ощущая каждый изгиб тела Чана, его тепло, его запах. Это было слишком, слишком много, слишком хорошо, чтобы быть правдой, и его мозг отчаянно пытался обработать происходящее. Внезапно, послышался скрежет ключа в замке двери студии. Оба резко отпрянули друг от друга. Сынмин едва успел спрыгнуть с колен Чана, а Чан — отстраниться, когда дверь распахнулась. На пороге стоял Хан, его глаза были широко распахнуты. В руке он держал свой блокнот, который, видимо, забыл. Его лицо медленно меняло цвет от удивления до абсолютного шока. — Ооу… — протянул Хан, его голос был на октаву выше обычного. Он уставился на них, на растрёпанных, с покрасневшими губами. Сынмин почувствовал, как его лицо заливает краска. Он не мог пошевелиться, его сердце колотилось, как бешеное. Чан попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Хан медленно поднял блокнот, словно защищаясь. Он качнул головой. — Я просто забыл свой блокнот. Я… я ничего не видел, — быстро проговорил он, хотя его взгляд говорил об обратном. Он сделал шаг назад, затем ещё один. — Мы ещё обязательно об этом поговорим! — выпалил он, прежде чем развернуться и буквально вылететь из студии, захлопнув за собой дверь. Тишина. Оглушительная, давящая тишина. Сынмин посмотрел на Чана. Лицо Чана было бледным. То, что они так тщательно скрывали, только что было раскрыто, и теперь один из самых болтливых мемберов об этом знает. Сынмин чувствовал, как по его телу пробегает холод. Экстаз исчез, сменившись ледяным ужасом. Что теперь?