Дорога, которой мы пойдём вместе

На грядках всходили первые хрупкие ростки. Ли Ляньхуа разглядывал их с каким-то обречённым интересом. Вскопать землю, посадить семя, поливать, убирать мешающие сорняки, взрыхлять, оберегать от вредителей — это были привычные, почти медитативные действия, чтобы собрать богатый урожай. Но эти маленькие зелёные стебельки напоминали ему о человеческих чувствах. Ведь отношения между людьми взращиваются точно так же: на плодородной почве, подпитываемые взаимностью, охраняемые от пагубного влияния жестокого мира и напоенные искренним желанием сохранить образовавшуюся связь. Тогда почему огород у него неизменно радовал глаз, а отношения терпели сокрушительный крах? Не потому ли, что рядом с ним люди становились несчастными? Так было прежде, и так оставалось всегда. Ляньхуа научился не желать взаимности, оберегать дорогих людей от своего пагубного влияния. Он не был плодородной почвой, он, скорее, сорняк на чужих грядках. Его это, конечно, давно перестало беспокоить. Конечно, как бы не так! Один наглый мальчишка пробился сквозь многолетние слои самоубеждения и хрупкий панцирь душевного равновесия. Ли Ляньхуа отбивался до последнего, но в конце концов позволил себя поймать. Это было ошибкой и не стоило идти на поводу у странно ёкнувшего сердца. Нужно было исчезнуть, раствориться без следа и спокойно умереть с чистой совестью. Он ведь никому и ничего хорошего в этой жизни уже не может дать. Пыльные дороги Цзянху исхожены им вдоль и поперек, а ответа на главный вопрос он так и не нашел. Как сохранить то, что дорого его сердцу? В безумном водовороте событий его невезучей судьбы загублено так много, что начинать сначала кажется преступлением. Но солнце все так же поднимается на Востоке, зиму сменяет весна, а Ляньхуа продолжает бессмысленно копаться в напоенной росой земле, где семена прорастают быстрее, чем смиряется со своей участью его беспокойный разум. Фан Добин сделал то, что обещал — нашел лекарство и вынудил упрямца расстаться с мыслями о смерти, но что дальше? Куда все это способно их завести? Фан Добин как всегда где-то рядом, занимается бессмысленными домашними делами вместо того, чтоб стремиться к своим мечтам и целям. Ляньхуа это раздражает. Он хочет спросить: зачем ты продолжаешь это делать, почему не двигаешься вперед? Теперь, когда его жизни больше ничего не угрожает, это топтание на месте выглядит кощунством. Но он не решается задавать вопросы. Может, потому, что боится услышать честный ответ? Фан Добин все меньше пытается скрывать то, что и так понятно любому, у кого есть глаза и уши. Но Ляньхуа продолжает изображать слепца с упрямством, достойным лучшего применения. Это может стать ещё одним спасением. Или принести погибель. Он мог бы найти на Добина управу, найти те самые слова, что острее тысячи порезов и срубить на корню любые попытки стать ближе. Но и тут что-то мешает, зудит под кожей вместе с болезненным желанием проверить, как далеко он готов зайти в своей способности причинять боль. Это было бы самой настоящей подлостью, которую не оправдает никакая забота о светлом будущем Фан Добина. Это копится в нём, как снежный ком, давит на сердце и мысли, не отпуская тиски в груди, и, будь Ляньхуа чуть моложе и беспечнее, непременно выплеснулось бы наружу. Но сейчас он продолжает взрыхлять грядки, поливать рассаду, не отдавая отчета, как много места в его голове занимает один конкретный человек, что тоже неотрывно следит почти за каждым его шагом. Фан Добина не отпускает беспокойство. Он мастер говорить, не затыкаясь, удерживать на лице беспечное выражение, отвлекать внимание пустяковыми хлопотами, но ощущает, как день ото дня в воздухе нарастает напряжение. Он видит, каким задумчивым порой бывает Ляньхуа, и что-то, зудящее под кожей, говорит, что это мысли о нём, о Добине. Мысли, которые ему совершенно точно не понравятся, предчувствие которых вызывает внутри неприятную дрожь. Всё потому, что у Добина больше нет спасительной соломинки, за которую он мог бы удержаться рядом с Ли Ляньхуа. Теперь, если тот скажет "я хочу двигаться дальше" или "я хочу жить нормальной жизнью, создать семью, построить, наконец, нормальный дом, где будут жить мои дети", у Добина не останется другого выбора, кроме как отпустить. Потому что, разве не для этого он боролся за шанс для Ляньхуа на счастливую жизнь? И разве уверен Добин, что знает, каким видится ему счастье? Потому, стоит заметить очередные признаки молчаливых раздумий на лице Ляньхуа, Добин развивает бурную деятельность с ремонтом крыши терема. Весь день гремит молотком и носится туда-сюда, не делая перерывов на обед, только изредка прося подать ему кое-что из инструментов. — Ты там поселился, что ли? — в густых сумерках любопытствует Ли Ляньхуа, когда уже едва можно разобрать копошащийся на тереме силуэт. — Ещё немного осталось, — отзывается Добин, — хочу закончить поскорее, вдруг завтра дождь хлынет. Ляньхуа только качает головой и отправляется готовить ужин. Ему знакомо это упрямство и настойчивость. Добин проявляет их во всем, за что берется с энтузиазмом. Будь то расследование, поиски лекарства от смертельного яда или мелкие бытовые хлопоты, он всё доводит до конца. — Лучше бы своими делами занимался, — тихо бубнит Ляньхуа, нарезая овощи, — проку было бы больше. Но, чего греха таить, ему нравятся эти черты. И, если уж совсем откровенно, нравится быть причиной их проявления. Будь Ляньхуа немного моложе и беспечнее, немного откровеннее с самим собой, он бы признался, что и человек этот ему тоже нравится, но такие вольности доступны далеко не каждому сердцу. Разве можно просто бездумно получать чью-то неприкрытую симпатию, зная, как мало способен дать в ответ? Ляньхуа был эгоистом слишком долго, больше он себе этого позволить не может. Когда луна поднимается высоко в небо, а Добин, наконец, заканчивает возиться с крышей, в душе Ляньхуа крепнет какая-то фатальная решимость расставить по местам их непонятные, неопределённые взаимоотношения. Гнетущая тишина за ужином отдаётся Добину тревожными звоночками, что вот-вот случится нечто непоправимое, навсегда меняющее его жизнь, и он старается придумать, как развеять это ощущение. Но сегодня почему-то ничего не приходит в голову, словно судьба сама намекает ему о невозможности вечно увиливать от неизбежного. — Фан Сяобао, нам надо кое о чём поговорить... — Ляньхуа, послушай... Они начинают говорить одновременно и замолкают, сбитые с мысли чужими словами. Короткого взгляда друг другу в глаза достаточно, чтобы понять, что они думают об одном и том же. — Говори сперва ты, — решает уступить Ляньхуа, но Добин качает головой. — Нет, давай ты, — у Фан Добина слегка сипнет от волнения голос, но во взгляде появляется решимость. Он действительно пытался. Упрямо, навязчиво, как человек, не умеющий сдаваться, но если этого недостаточно, если его настойчивость в конце концов стала бременем, Добин готов отступить. Даже мысли об этом причиняют боль, но лучше стерпеть её самому, чем причинять дорогому человеку. У Добина никогда не было достаточно терпения, чтобы сдерживать эмоции, но уж терпеть боль он научился с детства, её было в избытке, она была неотъемлемой частью жизни. Ли Ляньхуа знает это всё достаточно хорошо, чтобы читать в мелькающих на лице эмоциях, и его собственная решимость трещит по швам раньше, чем слова покидают рот. Но неистребимое умение Ли Сянъи разрушать все хорошее, к чему прикасается, берёт верх. — Полгода уже прошло с тех пор, как я излечился. Этого достаточно, чтобы обо мне можно было не тревожиться, — его голос спокойный и размеренный, будто говорит о совершенно будничных вещах, — я думаю, этого достаточно, ты не должен неотлучно находиться рядом. Фан Добин слушает молча, не поднимает глаз от опустевшей тарелки и даже не пытается спорить. Ляньхуа это странным образом мотивирует продолжать, словно он не понимает, что скрывается за этой тишиной. — Тебе давно пора вернуться к семье и к своей работе в Байчуань. Уверен, тебя восстановят в должности без лишних вопросов. Нельзя постоянно заниматься глупостями. Чинить крышу, полоть грядки и подметать полы в Лотосовом тереме — не то, чему ты должен посвятить остаток своей жизни. Добин всё так же, не глядя, кивает, и почему-то его реакция не просто не вписывается в привычную Ляньхуа действительность — она буквально выбивает почву из-под ног, заставляя нервничать на ровном месте. Чтобы не заострять внимание на этом незнакомом чувстве, он поднимается из-за стола и начинает собирать посуду. До чего они, собственно, договорились? Фан Добин согласился уйти? Проигнорировал его слова? Может, стоит продолжить разговор и привести ещё парочку убедительных аргументов? Но почему-то не хочется. И Ляньхуа поступает самым недостойным для взрослого, серьёзного человека образом — сбегает от разговора, который сам же и начал. На тщательно отремонтированной этим днём крыше отлично видны мириады рассыпанных по небу звёзд. Они дрожат и подмигивают глупым людям со своей недосягаемой высоты, как сама вечность перед суетными мгновениями смертной жизни. И почему так много времени уходит на бессмысленные, бесполезные переживания, если в конце пути остаются только воспоминания о мимолётных моментах счастья? Перед лицом Ляньхуа неожиданно появляется протянутый кувшин. Добин садится рядом с таким же пузатым сосудом в руках. Когда он научился передвигаться так бесшумно? Или это Ляньхуа настолько увяз в своих безрадостных мыслях, что перестал воспринимать всё вокруг? — Завтра я уйду, — говорит он спокойно, и от этого спокойствия внутри образуется звенящая пустота, — давай выпьем сегодня вместе ещё раз за всё, с чем мы справились вместе. Ляньхуа принимает кувшин и легко салютует им в воздухе, прежде чем приложиться к ароматному, обжигающему горло напитку. Ещё одна его бессмысленная победа, ещё одна оборванная ниточка в сердце. Это не тост, а поминки. — Чем собираешься заняться? — всё так же спокойно, безразлично спрашивает Добин. У Ляньхуа нет ответа, потому что он понятия не имеет, что делать со всем тем, во что превратилась его жизнь. — Отправлюсь на запад. Или на восток. Какая разница — дорога везде одинаковая. Добин опять кивает. Неужели ему больше нечего сказать? Они снова сидят в тишине и, словно в насмешку, звёздное небо начинает затягивать тяжёлыми тучами. На горизонте сияющими сполохами расцветают молнии и ворчат приближающиеся грозовые раскаты. — Вовремя закончил с крышей, — усмехается Добин. В его улыбке нет ни капли радости. — Дорога будет размытой, неудобно ехать. — Не обязательно ехать с утра, подождёшь, пока просохнет, — Ляньхуа не понимает, почему этот разговор кажется таким нереальным, как в дурном сне. — Нельзя ждать, если на что-то решаешься. Решимость не длится вечно, — возражает Добин. — Фан Сяобао никогда не медлит, верно? Разве сейчас эта поспешность уместна? Добин поворачивается и смотрит с какой-то надломленной обречённостью: — Если буду медлить, есть ли у меня шанс проехать с тобою ещё хоть одной дорогой? Может быть до ближайшей развилки или до следующего города? Этот вопрос звучит так странно, будто совсем не о дороге идет речь, будто Ляньхуа просят о чем-то важном и от ответа зависит очень многое. — Если поедем в одну сторону, подброшу тебя домой, — нерешительно отвечает Ляньхуа на пробу. По печальной улыбке он понимает, что говорит совсем не то. Вино слегка ударяет в голову им обоим, вместе с хмелем даря немного решимости. — Могу я выбрать путь подлиннее? — Что хорошего в том, чтобы всё время плутать, так и не достигая цели? — Когда цель не какое-то место, а путь к нему вместе — в этом появляется смысл. Ветер срывается неожиданно, предупреждая, что вот-вот разразится буря, треплет одежду и бросает волосы в лицо, но Ляньхуа, как завороженный, смотрит на Добина, стараясь прочитать его мысли, как делал всегда. Этой ночью у него получается с трудом, он вязнет и тонет в накрывающих эмоциях, как глупая муха, польстившаяся на мед. Добин протягивает руку и убирает растрепавшиеся пряди, едва ощутимо касаясь кожи кончиками пальцев. В этом простом движении больше нежности, чем Ляньхуа способен впустить в своё глупое сердце. Он не смеет отстраниться и не знает, что ответить. Он не знает, как много всё ещё может себе позволить. К счастью, ответ Добину не требуется. Сегодня он тот, кто читает между строк. — Я могу уйти, едва займется рассвет, могу задержаться, пока не высохнут лужи, могу проехать с тобою сотню ли до ближайшего города. Я сделаю, как скажешь, потому что хочу, чтобы ты был, наконец, счастлив. Я оставляю тебе право выбора. Право выбрать дорогу и выбрать, будем ли мы следовать по ней вместе. Что-то внутри болезненно ноет от сказанных слов и Ляньхуа боится сделать одно неверное движение, что разрушит этот хрупкий момент. Он часто принимал решения, причиняющие другим боль, но никогда ещё в его руки так беспечно не вкладывали чужое трепещущее сердце. Ну какое право он имеет оставлять его себе? — Я не знаю, куда меня приведет жизнь, — качает он головой, инстинктивно подаваясь навстречу тёплой ладони на щеке, — как я могу принимать подобные решения за двоих? Фан Добин больше не отводит глаза и не сдерживает порыв наклониться ближе, к самым желанным губам. — Куда бы ты ни отправился, я пойду за тобой. Просто позволь мне быть рядом. Его слова оседают на коже горячим дыханием, и под первыми сорвавшимися с неба тяжёлыми каплями Ляньхуа впервые за много лет чувствует, что принимает правильное решение. Беспечное, бездумное, продиктованное только сердцем, отринувшим здравый смысл, но разом смахнувшее осевшую в душе пыль сожалений. И когда ночная гроза полностью смоет тяжёлые мысли, настанет утро, наполненное новой щемящей нежностью, а дорога останется прежней, одинаково лёгкой на юг и на запад. Одна для двоих.