«Встретимся на закате»

Следующие несколько дней прошли спокойно, почти рутинно. Чонгук делал свою работу — с утра до вечера ходил с камерой, ловил свет и ракурсы, выискивал в обыденном что‑то, что могло бы зацепить взгляд. Тэхён был занят своими делами: то с рабочими на полях, то в конюшне, то в старом амбаре, не давая себе ни минуты передышки. Бам всё так же не отходил от Чонгука. Сначала тот пытался отмахиваться, но постепенно привык — и сам уже звал пса с собой, когда шёл снимать. Бам слушался его, и это раздражало Тэхёна куда сильнее, чем он хотел себе признаться. Тётушка Нана наблюдала за этим с мягкой улыбкой: Чонгук, который в первый день шарахался от пса и самой фермы, теперь без него и шага не делал. Тэхён тоже замечал. Замечал, как Чонгук, проходя мимо конюшни, задерживал взгляд на загонах, но не заходил внутрь. Словно боялся снова встретиться с чёрным жеребцом или с тем, что тогда испытал. Иногда, оставаясь незамеченным, Тэхён наблюдал за ним. И в эти моменты на его лице скользила едва уловимая тень — то ли раздражения, то ли чего‑то, что он не хотел в себе признавать. Сегодня Чонгук пошёл к речке — сделать несколько снимков и заодно искупаться. Как всегда, за ним увязался Бам, тяжело ступая по утоптанной тропинке. Он вышел к берегу и не стал идти на пирс: отсюда, с мягкой прибрежной травы, вид показался ему куда красивее. Утро только вступало в свои права. Речная гладь блестела, отражая нежно‑золотой свет, и лёгкий туман ещё держался над водой, словно не желая уступать место дню. Чонгук поднял камеру, сделал несколько пробных кадров, проверил свет и экспозицию. Всё вокруг было почти идеально — спокойная вода, медленно расправляющееся небо, силуэт Бама, который, затаив дыхание, смотрел на рябь, готовясь в любой момент прыгнуть. Вдохнув полной грудью прохладный воздух, Чонгук вдруг почувствовал, что раздражение последних дней отступает. Здесь, на этом берегу он будто снова обретал себя. Он лёг на берег, уткнулся затылком в тёплую траву, закрыл глаза. Лёгкий шум воды слился с дыханием Бама. И вдруг накрыло — воспоминание, такое яркое, что он будто снова там. Два года назад. Телефон в руке, зажатый между плечом и ухом, а в другой — камера, которая продолжала снимать вечерний город. — Детка, ну ты чё там со своими фотками? — голос Намджуна тёплый, чуть насмешливый. — Нафоткался уже? Когда мы с тобой будем вместе? Я соскучился. Чонгук закусил губу, не отрывая взгляда от видоискателя. — Работа, ты же знаешь. Ещё пару дней, и я вернусь… — Ты это уже неделю говоришь, — Намджун усмехнулся. — Знаешь, я начинаю ревновать к твоему фотоаппарату. Сколько можно? — Ещё чуть-чуть, ладно? — Чонгук опустил камеру, вдохнул вечерний воздух. — Я тоже скучаю. На том конце линии раздался тяжёлый вздох. — Хочу просто сесть рядом, держать тебя за руку и никуда не торопиться. Ты ведь тоже этого хочешь, да? Чонгук закрыл глаза, словно пытаясь запомнить интонацию его голоса. — Хочу… — шёпотом. И связь оборвалась. Так случилось, что в тот день он всё-таки вернулся домой раньше срока. Казалось бы, радость — наконец-то увидеть Намджуна после долгой разлуки. Но стоило открыть дверь, и сердце ушло в пятки. В гостиной, в их общей гостиной, Намджун, его Намджун — и какой-то парнишка, совсем юный, лет восемнадцати. Смех, переплетённые руки, слишком тесная близость, чтобы это можно было объяснить иначе. Чонгук застыл в дверях, не веря своим глазам. А Намджун, заметив его, только усмехнулся: — Ну что ты, милый? Мы всего лишь разговаривали. Эта ухмылка, без капли вины, добила его сильнее самого факта измены. Он не ответил ни слова. Молча развернулся, собрал свои вещи — так быстро, словно боялся задохнуться, если задержится ещё хоть на минуту, и ушёл. Всё внутри опустело. Три года доверия, три года жизни, обнулились за одно мгновение. Казалось, будто всё, что у него было, умерло в тот момент. С тех пор он поставил стену. Только работа. Только объектив камеры, за которым можно спрятаться. Никаких отношений, никаких обязательств. Разве что мимолётные встречи после баров — пустые, безликие, не имеющие значения. Так прошли два года. Чонгук открыл глаза. Перед ним блестела речка — спокойная, как будто чужая, будто насмехающаяся над бурей внутри него. В груди было пусто, но память прожгла свежей болью. То, что когда‑то разрывало его на части, стихло… и всё же оставило след, который не исчезнет. Он знал: сердце уже никогда не откроется так же, как тогда. «Никогда больше. Не позволю», — подумал он, отводя взгляд от воды. Каким бы сильным он себя ни считал, душевная боль всё равно оставалась для него невыносимой — острее любых ран. Он поднялся на локтях, опершись ладонями в тёплую землю, и услышал за спиной шаги. Бам сорвался с места, весело залаял и понёсся навстречу. Чонгук обернулся. По тропинке неспешно шёл Тэхён. Он остановился рядом, опустился на траву, будто здесь ему и было место. Некоторое время они сидели молча — только плеск воды и тяжёлое дыхание собаки нарушали тишину. Ветер тронул волосы Чонгука, донёс до него запах травы и лёгкий аромат табака, который всегда исходил от Тэхёна. Тишину прорезал низкий, спокойный голос Тэхёна: — Его я выкупил у одного владельца конюшни… Тот хотел пустить его на убой. Я не дал. Тогда я просто заехал посмотреть на лошадей, — он замолчал, будто прокручивая в памяти ту сцену. Чонгук сразу понял, о ком речь. — У него нет имени, — продолжил Тэхён. — Так и не назвал. Молодой ещё, всего два года. Никого к себе не подпускает… вообще никого. И то, что он подпустил тебя… — Тэхён чуть заметно усмехнулся, — я до сих пор не понимаю, почему. Он перевёл взгляд на Чонгука. Чонгук встретил его взгляд и, сам не понимая, почему, не отвёл глаз. — Хочешь побыть с ним ближе? — спросил Тэхён. — Хочу, — выдохнул Чонгук. — Ты умеешь обращаться с лошадьми? — Нет. — Тогда сначала научу тебя на своей кобыле, — в голосе Тэхёна прозвучала сдержанная решимость. — Поймёшь, как с ними работать, и только потом попробуешь к нему подойти. У вас… — он на мгновение замолчал, — у вас явно есть какая-то связь. Не знаю почему, но, возможно, стоит попробовать. Чонгук лишь кивнул. Тэхён поднялся, отряхнул ладони и, уходя, бросил через плечо: — После обеда жду тебя в конюшне. Чонгук молча кивнул в ответ. Тэхён ушёл, а Чонгук ещё долго сидел, вглядываясь в мерцающую воду, не до конца понимая, что именно сейчас почувствовал. Ближе к полудню Чонгук поймал себя на странном ощущении — в груди будто щекотало тревожное волнение. Он сам не понимал, отчего, ведь причин волноваться не было. Но, как и договаривались, после обеда направился в конюшню. Тэхён уже ждал его. У выхода стояла лошадь — стройная, с гладкой, ухоженной шерстью. Мужчина держал её за поводья и тихо что-то говорил, успокаивая. — Это моя любимица, — произнёс он, гладя тёплую шею животного. — Хана. На ней я и буду тебя учить. Он бросил на Чонгука короткий взгляд: — Я так понял, с животными у тебя — ноль опыта? Чонгук скривился: — Ты долго ещё будешь меня подкалывать? Всё я знаю… ну да, с лошадьми дел не имел. Согласен. Он подошёл ближе, осторожно коснулся рукой Ханы. Та едва шевельнула ухом, приняла его прикосновение. — Всегда подходи сбоку, — продолжал Тэхён, спокойным, уверенным голосом объясняя движения. — Чтобы она тебя видела. И не делай резких шагов. Лошадь — не машина, испугается — и уже не поймаешь. Он шагнул за его спину, поправил положение Чонгука, взяв его за плечи. — Вот так. Уверенно, но без резкости. Не показывай страха, она его чувствует. Чонгук кивнул, чувствуя на себе тёплое дыхание кобылы и взгляд Тэхёна. — Ты когда-нибудь ездил верхом? — Тэхён, не глядя, проверял подпругу. Чонгук отрицательно покачал головой: — Нет. Не приходилось. — Хорошо, — кивнул Тэхён. — Ну тогда давай сначала теорию, а потом уже практика. Хана стояла спокойно, терпеливо ожидая. Седло уже было на месте. Тэхён подошёл ближе к Чонгуку, положил руку ему на плечо и слегка развернул: — Всегда садись с левой стороны. Держись за луку седла и гриву, но не дёргай — ей это не нравится. Ногу в стремя… и отталкиваешься уверенно, но не резко. Он говорил спокойно, голос был низкий, чуть хрипловатый. Чонгук слушал, кивая, и в какой-то момент поймал себя на том, что следит не за словами, а за тем, как двигаются его губы. — На седле держишь спину прямо. Ноги — расслаблены, но уверенно фиксируют тебя. Руки — не каменные. Всё, что у тебя внутри, она почувствует, — Тэхён взглянул на него. — Понял? Чонгук сглотнул: — Думаю, да. — Ну тогда попробуем, — сказал Тэхён и отступил, освобождая место. — Давай, не бойся. Чонгук вдохнул, поставил ногу в стремя и попытался перекинуть другую через седло. Но в последний момент нога соскользнула, равновесие ушло, и он чуть не полетел на землю. — Эй! — Тэхён шагнул вперёд, перехватив его за талию. На долю секунды они замерли — Чонгук почти повис на нём, чувствуя как горячие руки Тэхёна держат его слишком крепко. Дыхание сбилось, и почему-то он не сразу выпрямился. — Ты чего, — тихо сказал Тэхён, его голос прозвучал рядом с ухом, — падаешь ещё до старта? Чонгук отстранился, но не сразу, чувствуя неловкость, будто задержался на мгновение дольше, чем следовало. — Стремя скользкое, — пробормотал он, избегая взгляда. Тэхён, кажется, тоже чуть растерялся, но быстро вернул себе привычное спокойствие: — Ну, бывает. Ещё раз. Только на этот раз — увереннее. Чонгук молча кивнул, чувствуя, что щеки горят, хотя и не понимал, от чего именно — от смущения или от того странного ощущения, которое осталось после его рук. Тёплый воздух послеобеденного солнца медленно оседал на поле, и в нём звенела едва ощутимая тишина. Хана ступала мягко, мерно покачивая седлом. Чонгук, впервые оказавшись так высоко над землёй, цепко держался за поводья, но в его лице было больше восторга, чем страха. Улыбка сама собой не сходила с его губ. — Это… невероятно… — он едва нашёл в себе силы выговорить слова. — Тэхён, я даже не представлял, что это так классно. Это… будто я лечу. Тэхён шёл рядом, ведя Хану уверенной, отточенной рукой. Он слушал эти сумбурные слова и ловил на себе каждый взгляд Чонгука, но не отвечал — только молчаливо улыбался, наблюдая, как в его движениях постепенно появляется уверенность. — Давай сначала я поведу, — негромко произнёс он. — Потом сам попробуешь. Чонгук кивнул, почти не замечая, как с каждым шагом напряжение уходит, уступая место какой‑то новой, неожиданной лёгкости. Над полем плавно скользили облака, воздух был густой и тёплый, а мир вокруг будто замедлился, оставив только их троих — его, Тэхёна и Хану. Ветер трепал волосы, и Чонгук не мог перестать улыбаться. — Это так здорово… я и не думал, что почувствую себя таким живым. Тэхён шёл рядом и лишь краем губ едва заметно усмехнулся. — Давай, теперь ты сам. — Тэхён, остановившись, протянул поводья Чонгуку. — Ты сможешь, я вижу, что ты уверен в этом. Чонгук растерянно уставился на него и замотал головой: — Нет-нет-нет… я не смогу. Это же не машина, это живое существо… Я… я не готов. — Ты не паникуй. — Голос Тэхёна был спокоен, почти мягок. — Хана очень умная, она будет чувствовать тебя. Он вложил поводья в его руки и отступил на шаг, ладонью легко хлопнув кобылу по шее. Та послушно тронулась с места, и Чонгук, вцепившись в поводья до белых костяшек, едва удержался в седле. — Тэхён! — его голос дрогнул, но в нём звучал не столько страх, сколько азарт. С поля донеслось уверенное: — Не бойся! Она не сделает ничего, что могло бы тебя напугать. Доверься ей. И в какой‑то момент напряжение в теле Чонгука начало отступать. Он ослабил хватку, позволил себе выдохнуть и впервые ощутил под собой ритм лошадиного бега — мощный, упругий, живой. Воздух хлестал в лицо, а внутри вспыхивало новое, почти детское чувство восторга. Чонгук почувствовал, как Хана под ним оживает — её шаги становились упругими, каждое движение отзывалось в его теле. Страх постепенно таял, уступая место странному, почти забытым ощущениям. Он расслабил пальцы на поводьях, и лошадь словно вздохнула вместе с ним, поймав его ритм. Ветер пронзал волосы, щекотал кожу, а солнце послеобеденное ложилось мягким золотом на поле. Мир вокруг исчезал — не было ни тяжёлых воспоминаний, ни напряжения последних дней, только он и лошадь, единый пульс на двоих. Чонгук почувствовал, как в груди поднимается лёгкая дрожь — не от страха, а от какого‑то детского восторга, того самого, что приходит, когда вдруг понимаешь: ты можешь больше, чем думал. Поодаль стоял Тэхён. Он молча наблюдал, прищурившись от солнца, и в какой‑то момент их взгляды встретились. Чонгук, едва дыша, поймал этот взгляд и на мгновение забыл, что делать с поводьями. Между ними что‑то мелькнуло — тёплое, непроизнесённое, будто сама земля под ногами передала этот ток. Лошадь, не почувствовав страха, продолжала бежать. Чонгук не мог оторваться от этого странного ощущения свободы, а где‑то на дне души тихо шевелилось что‑то новое — опасное и неизбежное. Лошадь замедлила шаг и послушно остановилась рядом с Тэхёном. Чонгук, всё ещё не привыкший к высоте, попытался спрыгнуть, но ноги подвели его — он потерял равновесие. Тэхён успел подхватить его, крепко обхватив за талию, прижимая к себе. Их тела столкнулись, дыхание смешалось. Мгновение повисло в воздухе — слишком близко, слишком ощутимо. Чонгук поднял взгляд, встретившись с его глазами, и замер на долю секунды. — Я… в порядке, — выдохнул он едва слышно, будто боялся нарушить хрупкое равновесие. — Спасибо. Тэхён молча отпустил его, но пальцы задержались на его руке на долю секунды дольше, чем следовало. — Осторожнее, — тихо произнёс он и отвёл взгляд, беря поводья у кобылы. Чонгук почувствовал, как сердце бешено бьётся, и поспешил отвернуться, чтобы скрыть вспыхнувший румянец. Вечером, уже лёжа в кровати, Чонгук ворочался с боку на бок, уставившись в потолок. День был слишком насыщенным, но одно мгновение не давало ему покоя. Он снова и снова прокручивал в голове, как падал, как сильные руки подхватили его, не дав удариться, как Тэхён удерживал его, прижимая к себе так близко, что Чонгук слышал его дыхание. В памяти всплывало ощущение тепла и короткий, но слишком долгий взгляд, когда они встретились глазами. «Что, чёрт возьми это было? — спросил он сам себя, зажмурившись. — Он ко мне приставал или… это просто случайность? Или мне… действительно понравилось?» Чонгук резко перевернулся на другой бок, сжал подушку и тихо выругался. «Нет, бред. Всё это бред. Просто нелепая ситуация. Да и вообще, он меня бесит». Но внутри что‑то упорно сопротивлялось этому выводу, оставляя тёплое, пугающе‑приятное послевкусие. Поздним вечером, когда ферма уже спала, Тэхён делал привычный обход. Лёгкая прохлада ночи ложилась на кожу, пахло сеном и тёплой землёй. Он шагал медленно, привычно отмечая каждую мелочь: заперты ли ворота, спокойно ли ведут себя животные. В конюшне было тихо. Луна пробивалась сквозь узкие окна, бросая серебристые полосы на доски пола. Тэхён остановился напротив загона с чёрным жеребцом. Тот неподвижно стоял в темноте, сверкая глазами, и внимательно наблюдал за ним. — Чем же ты ему понравился, а? — тихо спросил Тэхён, словно ожидая ответа. Вместо ответа в голове нахлынули воспоминания: чужое тело в его руках, внезапная лёгкость, когда он подхватил Чонгука, страх и восторг в его голосе, когда тот держался в седле, белозубая улыбка, за которой скрывалась детская радость. Это было слишком живым, слишком близким. Тэхён сжал пальцы на деревянной перегородке. — Нет… хватит думать он нём, — едва слышно выдохнул он. — Никаких отношений. Мне это не нужно. Он отстранился, бросив ещё один взгляд на жеребца, и вышел в ночную тишину, унося с собой ощущение чего‑то опасного, цепляющего за душу.