«Встретимся на закате»

Ночь окутала всё плотным бархатным мраком, и лишь редкие огоньки светлячков мерцали в траве. Тёплый воздух, насыщенный запахом трав и нагретой за день земли, давил сонливостью, но Чонгук так и не мог уснуть. Мысли роились, спутанные и беспокойные, как трава под ночным ветром. Он медленно поднялся с кровати, накинул лёгкую рубашку, штаны и тихо вышел из дома, стараясь не скрипнуть дверью. Ноги сами несли его туда, где под тенью старого навеса мирно дремали лошади. В конюшне стоял густой запах сена и тепла животных. Жеребец настороженно поднял голову, как только Чонгук появился в проёме. Их взгляды встретились, и Чонгук почувствовал то же странное, необъяснимое чувство связи, что и в первый раз. Он медленно откинул засов и провёл ладонью по широкой шее животного. Тот доверчиво фыркнул, словно узнавая его. Чонгук надел уздечку и, не раздумывая, вывел жеребца на улицу. Луна, почти полная, серебрила всё вокруг, и их тени тянулись длинными силуэтами по траве. Чонгук шёл к реке, держа руку на поводьях, а жеребец ступал рядом, легко и уверенно, будто знал путь сам. Ночь была их союзником — тихой, густой и бесконечной, хранящей каждое движение в своей темноте. Тэхён стоял у окна, когда внизу во дворе промелькнула знакомая фигура — Чонгук, ведущий жеребца. Лунный свет ложился бледными бликами на его волосы, и сам жеребец шёл рядом удивительно спокойно, ни разу не вздыбившись и не дёрнув повод. Тэхён нахмурился и тихо вышел следом. Он не окликнул их, не хотел спугнуть эту хрупкую гармонию, просто шёл на почтительном расстоянии, позволяя им не замечать его. Ночная тишина была наполнена лишь мерным цокотом копыт и редким фырканьем жеребца. Тэхён держался настороже, готовый в любую секунду вмешаться, если что-то пойдёт не так, но постепенно тревога отступала. Он видел, как Чонгук шёл уверенно, не торопясь, словно и сам был частью этой ночи. Жеребец же, обычно дикий и непокорный, теперь покорно шёл рядом, время от времени поворачивая к парню голову, будто прислушиваясь к его дыханию. У Тэхёна внутри всё странно сжалось: за всё время он не видел, чтобы этот зверь кому-то доверился так же, как сейчас Чонгуку. Тэхён остановился в тени старой ивы, застыв, будто сам стал частью ночного пейзажа. Отсюда открывался вид на берег — Чонгук и жеребец медленно спускались к воде. Лунный свет серебрил траву, очерчивал их силуэты. Он стоял, затаив дыхание, стараясь не выдать своего присутствия ни малейшим шорохом. До него доносился мягкий плеск воды и негромкое фырканье жеребца, а иногда — тихий голос Чонгука, будто он что-то шептал животному. Тэхён чувствовал себя странно — словно оказался свидетелем чужой тайны. Он видел, как жеребец склонял к Чонгуку тяжёлую голову, а тот осторожно гладил его по шее. Зверь, некогда дикий и неуправляемый, теперь стоял смирно, доверяя ему. Тэхён не сводил с них глаз, не вмешивался — лишь наблюдал, готовый в любой момент выйти из тени, если случится хоть малейшая опасность. Чонгук медленно опустился на влажный песок, чувствуя, как прохладные крупинки прилипают к его ладоням. Луна выхватывала серебром контуры его лица, а Астрей стоял рядом — тёплый, мощный, но удивительно спокойный, будто понимающий каждое слово. — Астрей… — голос дрогнул, стал почти не шепчущий. — Ты такой красивый, дикий, непокорный… и в то же время такой ранимый. Ты знаешь, мы с тобой чем-то похожи. — Чонгук горько усмехнулся. — Сегодня позвонил Юнги. Сказал, что должен лететь в Нью-Йорк. Через два дня. Билеты уже куплены. Большая съёмка, показ мод… там будут наши айдолы, всё серьёзно. И вроде бы я должен радоваться. Это то, ради чего я работал всё это время. Он провёл рукой по лицу, взъерошил волосы. — Но… — взгляд упал на гладь воды, отражающую ночное небо, — я не могу. Меня тянет к нему, понимаешь? — он кивнул куда-то в сторону дома. — К Тэхёну. И от этого тянет в груди так, что страшно. Я не знаю, что со мной происходит. Астрей фыркнул, едва коснувшись мягкой губой плеча Чонгука, и тот улыбнулся сквозь напряжение. — Я должен уехать завтра утром, — почти шёпотом сказал он. — Юнги сказал, что материала хватит… что я сделал всё, что было нужно. Но как я скажу Тэхёну? И… хочу ли я вообще уезжать? Он закрыл глаза и тихо добавил: — Никогда ещё мне не было так страшно, что кто-то сможет изменить мою жизнь. Тэхён стоял в тени деревьев, скрытый ночной тьмой, и неотрывно следил за ними. Сердце билось глухо и тяжело, как будто кто-то сжал его в кулаке. Каждый звук, каждое слово Чонгука достигало его слишком ясно — будто он стоял совсем рядом, а не прятался за зарослями. Он видел, как Чонгук опустился на песок, как доверчиво рассказывал Астрею, и в груди поднималось странное, колючее чувство — смесь боли и чего-то нового, чего он сам себе ещё не мог признать. Тэхён хотел выйти, подойти, сказать ему хоть что-то…, но застыл. Не имел права. Эти слова Чонгук говорил не ему, а лошади, своему отражению в этом дикаре, и вмешаться в эту исповедь значило бы разрушить её. Он стоял неподвижно, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и только тихий ночной ветер трепал его волосы. Завтра утром он уедет… — эта мысль болезненно пронзила Тэхёна. Но он не сделал ни шага. Только медленно развернулся и ушёл прочь, оставляя Чонгука и Астрея в их тёплой, чужой близости. Чонгук ещё долго сидел на песке, слушая тихий плеск воды и неспешное дыхание Астрея. Мысли путались, но одно чувство было ясным — ему не хотелось возвращаться. Всё внутри сопротивлялось этому шагу. Но ночь постепенно выцветала, и река укутывалась утренним туманом. Он поднялся, погладил жеребца по шее. — Пойдём, — тихо сказал он. Астрей тряхнул гривой и послушно двинулся за ним. Дорога обратно казалась бесконечной. На ферме стояла сонная тишина, только едва слышался лай Бама вдали. Чонгук отвёл Астрея в загон, задержался, глядя в его тёмные глаза, и едва слышно шепнул: — Спасибо. Потом повернулся и направился к дому. Лестница скрипнула под ногой, и знакомый запах дерева и утра встретил его. В комнате он рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой, и только в груди всё ещё отдавался неровный стук сердца. Раннее утро застало ферму в полумраке. Лёгкий туман стелился по полям, и только пронзительный стук в дверь разбудил Тэхёна. На пороге стоял взволнованный работник: — Хозяин, у нас проблема… корова не может отелиться. Тэхён мгновенно поднялся. Накинув одежду, он спустился вниз, но, прежде чем уйти, по привычке заглянул в комнату Чонгука. Тот спал, раскинувшись на кровати, волосы растрёпаны, лицо спокойно освещено мягким светом рассвета. Тэхён невольно задержал взгляд, а потом тихо подошёл ближе. Склоняясь над ним, едва коснулся губами его виска — лёгкий, осторожный поцелуй, почти тень. — Прощай, — шепнул он. Уже на пороге дома бросил Нане: — Я за ветеринаром, вернусь как можно скорее. И поспешил к машине, растворяясь в предрассветной дымке. Чонгук с трудом разлепил глаза, недовольно отмахиваясь от Бама, который привычно тыкал носом в его щёку, требуя внимания. Он долго не мог понять, утро уже или ещё ночь, пока не услышал за окном оживлённый гомон фермы. Поднявшись, умылся и спустился вниз. На кухне его встретила Нана. — Тэхён срочно уехал, — сказала она, ставя на стол чашку кофе. — У них с коровой проблема, за ветеринаром поехал. Чонгук замер, нахмурился и устало провёл рукой по лицу. — Уехал?.. В груди неприятно кольнуло. Он хотел поговорить с ним — не мог уехать вот так, ничего не объяснив. — Передайте ему… — он замолчал, качнул головой. — Ладно, неважно. Он поднялся в комнату, собрал вещи. Перед уходом набрал номер Тэхёна. Раз, два, три — «Абонент вне зоны действия сети». Попробовал ещё раз — тот же ответ. — Прости… ждать я не могу, — пробормотал он сам себе, глядя на потухший экран телефона. Чонгук вышел из дома, закинув сумку на плечо в руке чемодан. Бам проводил его до калитки, не понимая, почему тот не берёт его с собой. Чонгук нагнулся, потрепал пса за ухо и тихо сказал: — Береги его, хорошо? И, не оглядываясь, зашагал к трассе, где его уже ждал заказанный трансфер. Чонгук забросил вещи на заднее сиденье и устроился у окна. Дверь буса захлопнулась, двигатель загудел, и пейзаж за стеклом медленно поплыл назад. Ферма осталась позади — зелёные поля, низкие строения, запах утренней травы и тот самый дом, в котором он впервые за долгое время почувствовал что‑то похожее на покой или любовь... Он сидел, прислонившись лбом в прохладное стекло, и мучительно гонял по кругу один и тот же вопрос: правильно ли он поступил? Сердце отзывалось тупой болью при воспоминании о том, как Тэхён прикасался нему, как его взгляд задерживался чуть дольше обычного, как легко было рядом с ним дышать. Но чем дальше автобус увозил его от фермы, тем упорнее он убеждал себя: уезжать — единственный способ не утонуть во всём этом. Он сделал глубокий вдох, отвернулся от окна и закрыл глаза. — Назад дороги нет, наверное... пробормотал он себе под нос. Чонгук всё же уехал — обратно в Сеул, в привычный шум большого города, оставляя позади ферму, Тэхёна и то, что только начинало рождаться между ними. Он зашёл в просторный кабинет, где за широким столом сидел Юнги, просматривая очередной макет журнала. Тот поднял глаза, увидев его, и, не тратя времени на приветствия, протянул папку: — Вот все документы по Нью-Йорку. Рейс завтра утром, неделя плотного графика. Съёмки на показах, встречи с айдолами, редакция ждёт материал без задержек. Чонгук взял папку, пролистал бегло, не вчитываясь. Листы скользили между пальцами, но взгляд был отрешённый, словно сквозь стекло. Юнги нахмурился. — Ты как? Всё нормально? — спросил он, вглядываясь в него внимательнее. — Нормально, — коротко отозвался Чонгук. Юнги откинулся в кресле. — Ты выглядишь так, будто не хочешь ехать. Всё в порядке? Чонгук поднял глаза, на секунду встретился с ним взглядом и тут же отвёл. — Какая тебе разница, — глухо сказал он. — Работа есть работа. Всё нормально. Юнги замолчал, лишь слегка сжал губы, кивнул и вернулся к бумагам. — Ладно. Сделай всё как всегда. Чонгук повесил папку под мышку, поправил ремень сумки и тихо добавил: — Давай, Юнги. Он вышел из кабинета, оставив за собой запах бумаги и тихий гул кондиционера. Но внутри было пусто, и каждая мысль упорно возвращала его на ферму, туда, где остался Тэхён. Чонгук, вернувшись домой, бросил сумку на диван и первым делом включил телефон. Экран светился бесконечным списком непринятых вызовов — всё в одну точку: Тэхён. Он машинально снова нажал «повторить», и в ответ привычно зазвучала холодная фраза: «Абонент вне зоны действия сети». Он открыл шкаф, начал складывать в чемодан вещи для Нью-Йорка: рубашки, сменные объективы, зарядки, документы. Руки двигались автоматически, но голова была пустая. Каждая рубашка напоминала ферму, запах травы, то, как Тэхён смеялся, таща его за руку по полю. — Почему он до сих пор вне зоны? — бормотал он вполголоса. — Чёрт, какой же я дурак… номер телефона Наны не взял, у работников фермы — тоже… Он снова нажал вызов, прислонил телефон к уху. Пауза, короткий гудок, и снова — тишина сети. Чонгук сел на край кровати, сжал ладонью лицо и решил: — До ночи буду пытаться. Не дозвонюсь — буду продолжать до посадки на рейс. Он чувствовал, как внутри копится тревога, цепкая и липкая, не дающая вздохнуть. Утро. Аэропорт Сеула гудел привычным хаосом: объявление рейсов, людской поток, звон чемоданов по плиточному полу. Чонгук стоял у огромных панорамных окон терминала, чемодан у ног, телефон всё так же в руке. На том концебыл ответтот же: «Абонент недоступен». Он провёл пальцем по дисплею, снова нажал «повторить вызов». Короткая пауза, два гудка — и снова та же безжизненная фраза. Он сжал телефон крепче, чувствуя, как с каждым разом внутри нарастает пустота. Уже объявляли его рейс — Нью-Йорк, посадка начиналась через пятнадцать минут. Чонгук смотрел на экран и думал, что всё это кажется нереальным: огромный самолёт за стеклом, его имя в билете, неделя съёмок впереди…, а он всё ещё здесь, мыслями на ферме, где-то в зелёных полях, среди запаха травы и звона копыт. — Почему ты всё ещё вне зоны? — шепнул он одними губами. Он не мог заставить себя убрать телефон в карман. Казалось, стоит только дождаться сигнала — и услышит знакомый голос, и всё будет иначе. Тэхён сидел на кухне, молча вертя в пальцах недопитую чашку кофе. За столом напротив — Нана, строгий взгляд поверх очков, губы сжаты в тонкую линию. — Ты понимаешь, что он наверняка переживает? — её голос был твёрдым, почти укоряющим. — Он звонил тебе десятки раз, а ты даже не подумал перезвонить. Тэхён вздохнул, откинувшись на спинку стула: — У него был выбор, Нана. Остаться или уехать. Он уехал. Что здесь ещё обсуждать? — Ты ведёшь себя как эгоист, Тэхён, — не сдержавшись, сказала она, поднимаясь из-за стола. — Думаешь, так проще? Думаешь, заглушишь то, что чувствуешь? Он отвёл взгляд в сторону, уставившись в окно, за которым ветер гнал по двору сухие листья. — Возможно, — тихо ответил он. — Но по-другому я не умею. Пауза повисла между ними, густая, как утренний туман. Внутри него кипело то, что он упорно не выпускал наружу. Стоило только представить себе Чонгука — его взгляд, то, как он смеялся на поле, падая в траву, как шёпотом говорил его имя, — и сердце болезненно сжималось. Рука тянулась к телефону сама по себе, но он гнал эту мысль прочь, словно боялся, что одним звонком предаст самого себя. — Он уехал, — убеждал себя Тэхён, сжимая ладонью колено так, что побелели костяшки пальцев. — У него была возможность остаться. Он выбрал город, свою работу, ту жизнь, которую любит. А я? Я здесь. И мне не место рядом с ним, если он сам не решил вернуться. Но внутри всё кричало иначе. Хотелось услышать его голос, хотя бы одно слово. Спросить: «Ты в порядке?» — и услышать в ответ: «Да, всё хорошо». Хотелось, чтобы эти недели, что они провели вместе — ночные разговоры, тихие поцелуи, утренний смех на реке — не растворились, как сон. Он сжал телефон в руке так, что тот едва не выскользнул. Экран был пуст, тишина давила. Тэхён закинул его обратно на стол и резко поднялся, будто отгоняя навязчивую мысль. Нана наблюдала за ним, покачав головой: — Ты сам себя мучаешь, мальчик. Но он уже вышел во двор, не ответив. Тэхён стоял у деревянной перекладины загона, и глухо, почти шёпотом говорил Астрею: — Ты ведь тоже его ищешь глазами, да? Смотришь, будто ждёшь, что он снова появится. Как же пусто стало без него… Жеребец фыркнул, склонил голову к плечу Тэхёна, будто почувствовав его состояние. И в эту секунду резкий, дрожащий звук разорвал вязкое утреннее молчание. Телефон. На экране — «Юнги». Тэхён нажал на приём, и сразу услышал сбивчивый, торопливый голос: — Тэхён… Самолёт, на котором вылетел Чонгук… его нет на радарах. Они потеряли связь над океаном. Никто не знает, что произошло. Мы пытаемся выяснить… У Тэхёна всё внутри оборвалось. Пальцы сами стиснули телефон так, что тот хрустнул в ладони. Мир вокруг будто выцвел, исчезли и утреннее солнце, и запах сена, и дыхание Астрея. Осталось только одно — глухое, свинцовое чувство, как будто землю выбили из-под ног. — Что значит — потеряли? — голос сорвался на хрип, едва послушный. — Юнги, скажи, что ты ошибся. — Мы пока ничего не знаем… — тихо, почти виновато ответил Юнги. — Я позвоню, как только появятся новости. Гудки. Тэхён вбежал в дом, едва не срывая с петель входную дверь. Сердце гулко билось где‑то в горле, дыхание резало лёгкие. Он не помнил, как преодолел коридор, как влетел в гостиную и дрожащими руками схватил пульт. Экран вспыхнул светом, и голос диктора ударил в уши: — Только что подтверждено: рейс Сеул — Нью‑Йорк потерпел крушение над океаном. На борту находились более двухсот пассажиров, судьба большинства из них остаётся неизвестной. Спасательные службы уже работают на месте… Слова растворялись в пульсирующем шуме в голове. Тэхён стоял посреди комнаты, не в силах моргнуть. Глаза уперлись в бегущую строку внизу экрана: "Пассажирский самолёт потерпел крушение. По предварительным данным, выживших нет…" Он сделал шаг назад, будто кто‑то толкнул его в грудь. Мир поплыл. Нана, выбежавшая из кухни, замерла в дверях: — Тэхён? Что случилось?.. Но он не слышал. Пульт выпал из рук и с глухим стуком ударился о пол. Тэхён поднял взгляд на экран — словно пытаясь разглядеть хоть что‑то, за что можно зацепиться, хоть одно слово, которое развеет эту реальность. — Нет… — выдох сорвался сам собой, дрогнув в пустоте. — Нет… этого не может быть.