Жизнь воплощений народов и регионов

Было раннее утро. Ҡояш едва поднялось с пиков скалистого Урала, ещё холодными лучами обдало мир вокруг, разогнав тьму, обезоружив тёмные силы. Ярко-синее небо Тенгри снова одарило землю своей любовью и дало шанс начать день своим детям. Ночные сладкоголосые соловьи утихли, уступив своё место звонким и жизнерадостным жаворонкам, чьи силуэты едва были видны в синеве неба. Распахнули свои пёстрые головки цветы, пробудился ветер, разнося повсюду запах ароматных цветов, пряных трав, горечь полыни. В чаще леса едва заметна бурама, покрытая мхом. На крыше её росла трава, что делало убежище ещё более незаметным. Несмотря на то, что природа захватывала человеческое сооружение, дом был добротный, из дубовых брёвен, с крепкой крышей. Несмотря на свою старость, он ещё не сгнил, был сделан умелыми руками десятки лет назад. Возле потухшего очага, окружённого камнями, ветер пылил серым пеплом. Рядом — горсточка бараньих косточек и вырезанная из дерева лошадь — забытые детские игрушки. С дерева на дерево на бечёвку были обвешаны помытые в речной воде войлочные ковры с незатейливыми узорами, которые должны были уберечь людей от нечистых сил. Рядом стояла вежа — серая кибитка на низкой плоской телеге с большими колёсами. Живущие тут избегали крупных кошей, предпочитая уединение, спрятавшись в глубине леса. В то время люди были свободны: словно орлята, разлетались от родителей по разным уголкам земли и жили, как душа пожелает, ограничиваясь лишь волей Умай-земли и неба-Тэнгри. Дёрнулось войлочное покрывало ергенека, выглянула голова молодого джигита с белым скуластым лицом, с потрёпанными чёрными длинными волосами. Он обвёл быстрым взглядом чёрных глаз поляну и спрыгнул с телеги, сжав зубы от злости, когда дерево под ним скрипнуло. Он был в одной лишь рубахе и кожаных штанах, босой. В руках у него была удочка с обмотанной на неё леской из конского волоса и плетёная из бечёвки сетка-сумка. Он торопливым шагом направился в сторону шума реки. Тут из окна сруба кошкой выпрыгнул пятилетний малыш и бросился вслед уходящему молодому мужчине. — Я с тобой! — крикнул он, надевая на бегу мохнатую шапку. — Иди обратно! — рявкнул на него Карагул. Он оказался совсем ещё парнишкой. Воплощение каракипчака бросило гневный взгляд на ребятёнка и пошло дальше. Байджур упрямо бежал к нему. — Я сказал, иди! — прорычал каракипчак, увидев, что мальчишка всё равно догоняет его. — Бисура… — Карагул шумно вздохнул и ускорил шаг. Юное воплощение башкир всё так же молча ускорилось, но только спина дяди начала удаляться. Карагул едва не застонал от досады. Ну как ещё отвязаться от этого репейника? У сына его близкого друга, по совместительству родного по крови племянника, был упёртый характер. Ещё вчера с горящими, как угольки, глазами он наблюдал, как его мать плела леску. А потом следил за Карагулом, чтобы тот не ушёл без него. «Нет. Вот это мне не родня. Моя семья бросила мне вслед уголь, когда изгнала меня». Карагул скривился от укола воспоминаний. Как бы ни начал жизнь с начала, обида на родных не пропала. — Останешься — твои проблемы. Будут волки жрать — я тебе помогать не буду. И ни звука, твоё нытьё не поможет, — прикрикнул Карагул и побежал. Байджур тоже бежал на коротких ножках, едва сдерживаясь, чтобы не заныть. Окликать дядю не стал — знал, что бесполезно. Карагул, минуя острые ветви и кусты, стараясь меньше издавать звука, юркнул за раскидистую иву, едва не задев удочкой ветви и не порвав леску. «Потерялся? Свернёт обратно. Чуйка волчья должна быть, как у отца. Ну или догонит». И правда: ломая колючие ветки кустов и прорываясь сквозь траву, бежал Байджур, похожий на маленького зверька — не потерявший ещё игривость и невинность хищный кутёнок. Карагул шумно вздохнул и медленно пошёл вперёд, слыша шумное пыхтение Байджура за спиной. Тот, едва перебирая ногами, падал на землю, прежде чем мальчишка вскочил на ноги, Карагул резко развернулся и схватил Байджура за шкирку, поставил на ноги. Одарив холодным взглядом, уныло пошёл вперёд. Впереди уже раскрылся яркий пейзаж: прозрачная, сверкающая, как змея чешуйками, река, массивные скалы на противоположной стороне, мохнатые от многовековых деревьев и иловые берега. Карагул старался не глядеть на своего маленького спутника, а тот молчал, понимая, что лишними разговорами может раздражать старшего. Его лицо было красным; ребёнок снял шапку со вспотевшей головы, подпрыгивая на озябших от росы босых ногах. Он вымок в росе — штаны его можно было уже выжимать. Карагул поднялся на нависшую над рекой в два человеческих роста скалу, бросил сумку, уселся, подобрав ноги, и начал разматывать леску. Малыш сел рядом, наблюдать за Карагулом. Каракипчак недовольно засопел: у Байджура была странная привычка наблюдать за людьми, особенно за Карагулом. И не только — однажды его мать потеряла, а этот несмышлёныш целый день висел на дереве и смотрел, как вороны кормят своих птенцов. Или сидит, смотрит на реку. "Задумывается, что ли? Да о чём может думать тот, у кого ни горя, ни бед не было?" Байджур не выдержал и коснулся лески пальцами, потянулся к крючку, но Карагул отвёл удочку от ребёнка. — Не трогай! Если порвёшь — сам будешь собирать волосы белого жеребца. Твоя мама вчера целый день возилась с леской! Отойди! Байджур сделал шаг назад и замер, не переставая рассматривать интересное приспособление. — Ещё дальше отойди! Вот за камень. Байджур послушно поплёлся до камня в пяти метрах от Карагула и остановился, с любопытством глядя на Карагула. — Вот там и стой! — фыркнул каракипчак и начал разматывать ҡармаҡ. Карагул невольно вздохнул, думая о том, что замечательно было бы подняться выше, к горной реке, ибо так хотелось базыҡа. Правда, ловить его было тяжело — сноровки Карагулу не хватало. А когда Урал был жив, кормил своего друга и хариусом, и форелью, и тайменем. Ох, помнит Карагул, как он в первый раз попробовал таймень! Карагул и не задумывался, что в чаще леса, в болотах можно искать еду, тем более что-то «необычное» — просто ради вкусового удовольствия. Даже ханы такого не ели. Даже его чёртов братец, любимчик отца, такого не пробовал и не попробует. Каракипчак сел на край невысокого обрыва, свесив ноги, и закинул удочку, крепко призадумавшись. Временами от наблюдения за течением кружилась голова, но терять бдительность было нельзя. В прозрачной толще воды мелькали тёмные спины рыб. Помнится, когда Урал на ветках готовил рыбу, щедро посыпанную солью. В первый раз он угостил непрошенного гостя, найденного в степи каракипчака, рыбой. Это сочное красное мясо! Ох, как только башкурд не умел ловить рыбу: и голыми руками, и копьём, и петлёй, и мурзы-ловушки плёл. Он вообще много что умел и много чем занимался. Сладость дикого мёда, птица, разные плоды и травы — всё открылось для Карагула, когда он был уверен, что умрёт от болезни и голода, и взывал к Небу, умоляя о пощаде. «Урал был любителем порыбачить, помнится, говорил, что научила его эта женщина, которая жила с ним. Интересно, куда она делась». Ничего не рассказывал — нужно было больше ходить с ним на рыбалку и перенять его ремесло. Да кто же знал, что умрёт так быстро и внезапно, причём случай глупый… Карагул невольно взглянул на Байраса. Ребёнок нетерпеливо топтался на месте и уже был ближе, чем камень. «И это сын того, кто однажды нашёл меня изголодавшего и отчаявшегося в степи и принял в райское место, полное еды и красоты». Карагул ощутил лёгкое подёргивание крючка. "Есть!" Каракипчак рывком потянул вверх, боясь порвать леску. И вот на траву опустился барахтающийся зеркальный карп. Байджур тут же, позабыв обо всём, оказался рядом. — Балыҡ! Балыҡ! — подпрыгнул от удовольствия башкир, глядя, как прыгает и извивается рыба. — Я сниму её! — потянулся к рыбе Байджур. — Не трогай! — каракипчак вырвал рыбу из крючка. Карагул недовольно, звучно вздохнул. Но прогонять мальчишку не стал, запихнул карпа в сетку и сел снова рыбачить. Байджур забыл, что Карагул на него зол, всё же потрогал скользкую рыбу, а потом приблизился к дяде. — Вот бы плавать, как рыба. Так интересно, что там внутри реки! — Байджур опасно близко подошёл к краю обрыва. — Ханство подводное, — буркнул Карагул. А потом крепко задумался и слегка улыбнулся. — Хочешь научиться плавать? Малыш восторженно замер, его глаза сверкнули. — Да! — обрадованно воскликнул Байджур, не ожидая от холодного дяди, что он сам предложит с ним поиграть. В глазах Карагула на мгновение промелькнуло сомнение, но потом он натянул тонкие губы в недоброй улыбке. — Ну, учись. Карагул схватил мальчишку за шкирку и бросил с возвышенности на текущую воду. Байджур даже не успел вскрикнуть, как ударился о буйную поверхность воды и погрузился в неё. От ужаса он и не почувствовал холода, но ощутил, как тяжелеет мокрая одежда, пятки ударились о глинистое дно. Башкир оттолкнулся и вырвался на поверхность, вскидывая руки: он хватался за водную муть, пытаясь схватиться за неё, но вода проходила сквозь пальцы, а течение давило на грудь, сбивая с ног. Ни крика с горла не вырвалось у Байджура. Он и не думал звать на помощь, да и не мог. Мальчишка задирал голову как можно выше, хватая ртом воздух, плескаясь, фыркая, как котёнок, попавший в воду. Сквозь ил и течение он рвался к берегу, скользя по дну. Течение медленно уносило его в сторону от берега, однако тот самый первобытный инстинкт, заставляющий тело выжимать из себя невозможное при смертельной опасности, заставлял лихорадочно бороться за жизнь. Так он и вырвался из водного плена. Байджур, шумно дыша, рухнул на илистый берег. Сам не понимал: с горла вырывался кашель или плач — полноценно реветь у выбившегося, трясущегося ребёнка не было сил. Карагул упустил рыбу, пока напряжённо наблюдал за тем, как барахтался мальчишка, пару раз чуть не сорвался с места, когда тёмная вода смыкалась над головой у башкира. А теперь с выступа раздался издевательский хохот, заставив Байджура сжаться в грязный ил. — Әсәй… — прошептал Байджур, когда перед глазами у малого промелькнул женский силуэт: грубые, но тёплые руки, украшенные серебряным беләҙек, бледно-красная юбка, пахнувшая айраном, полынью и степными цветами. Пока лежал, был уверен, что сейчас, именно сейчас, ему нужна его мама. Что он поднимется и побежит обратно в лес по мокрой тропинке. Из последних сил добежит до родного дома, и там будет әсәй. Она и не знает, что с ним произошло! Она бы защитила. — Ну что, наплавался? — крикнул Карагул. — Чего лежишь, иди сюда! Услышав голос кипчака, Байджур сжал грязную глину цепкими пальцами, а потом встал, вытер о мокрую рубашку руки и молча поднялся, скользя мокрым, хлюпающим ботинком — другой, как оказалось, он потерял в воде. Однако детские пятки не чувствовали боли от остроты камней и противно-склизкой травы. По мокрому, грязному лицу текли немые слёзы с погасших глаз. Карагул не выносил слёз, Байджур боялся при нём плакать. Ему нельзя было плакать, будучи сыном Урала, которому чужды были яркие эмоции. Вытирая грязными руками ил с лица, шмыгая носом, Байджур поднялся к Карагулу. Карагул, увидев злые глаза мальчишки, вздрогнул. Тень пробежала по его лицу. Ему показалось, что на него смотрит Урал. Этот человек за шутки и издевательский смех мог зарезать обидчика. Чтобы сбить мрачные мысли, Карагул нервно захохотал. Всё равно возле него просто глупый ребёнок. — Сними с себя рубашку и сиди тихо. Если напугаешь рыбу или я из-за тебя упущу улов — на обед будем есть тебя, — повернулся и уткнулся в поплавок каракипчак. Байджур не сводил глаз со спины дяди. Внезапно слёзы застряли в горле. Страх и ужас перевоплотились в другое, более сильное чувство. Сжатые пальцы впивались в ладошки. А в голове эхом раздался смех Карагула. Байджура трясло уже не от обиды. Он и опомниться не успел, как, охваченный нахлынувшей энергией, разбежался и со всей силы толкнул Карагула в спину. Сидевший на краю Карагул полетел вниз лицом, не успев даже схватиться за что-нибудь. Так же плашмя грохнулся в воду. Раздался всплеск. Байджур осознал, что натворил. Медлить не стал — бросился наутёк, ибо знал, что его ждёт. — Ну-ка стой, гадёныш! Убью! — взревел Карагул, вскакивая на ноги. Он лихорадочно собрал вещи и бросился за ребёнком. Уворачиваясь от веток, ломая кусты, он быстро догнал Байджура. Уже впереди он видел, как через траву пробивается мальчишка, который даже не додумался спрятаться. Но Карагул бы всё равно его нашёл. — Вот же сопляк! Выдру тебя! Гадёныш! — заорал в гневе Карагул, догоняя Байджура. Малыш, услышав, что за спиной приближаются шаги, в отчаянии закричал: — Әсәй! Әсәй! — рвал голос Байджур. Тут раздался треск ветвей, и Карагул едва успел отпрыгнуть назад от промелькнувшей перед ним лошади, которая отрезала ему дорогу, клацнув на него зубами. Карагул замер, вытаращенными глазами глядя лошади вслед. Его бледное лицо ещё больше побелело, словно призрака увидел. Он узнал лошадь, знал кому она принадлежала когда-то. Мурашки прошагали у него по спине, а потом он проматерился и бросился вперёд — Байджур уже добрался до дома. — Ну-ка стой, паршивец! — Әсәй! — раздалось эхом вокруг. Когда Карагул догнал мальчишку, тот уже бросился в объятия выскочившей в дома с луком в руках испуганной женщины. Нурсулу подняла глаза, осознала опасность и тут же направила стрелу на родного братишку. — Не трогай! — рявкнула она. — Ну-ка отдай паршивца. — Карагул бросил вещи на землю. — Отодру я его сейчас, — сорвал плеть со своей телеги Карагул. — Я не дам его трогать! — прошипела женщина. — Ты хоть знаешь, что он натворил? Он меня с обрыва столкнул в реку! — Он меня сам в воду бросил! — закричал Байрас, обнимая колени матери. — Ты забыл, чей он сын? — стараясь скрыть нервную дрожь в голосе, крикнула кипчак. — И что? Воспитывать надо! Урал бы сам выдрал его как следует! Собственного отца позорит. - Ты бросил моего сына в воду? — Сестричка, — приблизился Карагул, — живо убери лук. Кто тебя и своего отпрыска будет защищать, если не я? — Не дам я тебе трогать сына, я выстрелю! — Я тебе сказала, убери лук! Если не я, так сама накажи его. Никакого уважения к взрослым. — Ты первый начал! — с недетской злобой прикрикнул Байрас. — Не встревай, когда взрослые говорят. Совсем обнаглел! — Карагул ещё больше озверел и бросился вперёд, зная, что Нурсулу не выстрелит. Он схватился за её лук. Стрела упала между ними. Байджур ударил Каракипчака в ноги и взвыл от боли. Карагул вырвал лук из рук сестры и бросил в сторону. Но Нурсулу телом загородила сына. — Урал не дал бы своего сына обижать. Ты неблагодарный! — в отчаянии закричала Нурсулу. — Может, душа тело поменяла? И в сыне душа отца живёт! Карагул открыл было рот, чтобы ответить, но их отвлекло ржание лошади, что стояла среди деревьев с любопытным взглядом и востро поднятыми ушами. Карагул изменился в лице. — Бред. Урал был другим, — буркнул он и быстрым шагом направился в свою кибитку. Судя по тому, что Карагул не стал дальше бросаться оскорблениями, он тоже задумывался над этим. А Байджур не совсем понял, что имели в виду взрослые. Держался за юбку матери и злобно сверкал глазами: «Боишься моей мамы? Боишься! Әсәй тебе задаст, если ты меня обидишь». Мать вытерла слёзы с глаз Байджура и грязь с щёк. — Иди, — подтолкнула вперёд мальчика Нурсулу. — Я не пойду к ағаю, — мрачно ответил башкир. — Что же ты! Видишь лошадку? Ц-ц-ц, какая красивая, да? — указала пальцем на лошадь Нурсулу. — Красивая… — протянул Байджур, переключившись на животное. — Тебя ждёт твоя лошадь. Иди, поздоровайся! — мать подтолкнула Байджура. Малай упёрся и тут же бросился в объятия матери. Она обняла его и снова толкнула к лошади. — Эта лошадь волшебная. — Правда? — Да, она такая же, как и мы. Она хозяйка всех лошадей этого места. Иди к ней. Она твоя. — Моя? А как моя? — удивился малыш. — Твой отец владел ей, а теперь она твоя. Теперь все лошади тут твои. — Даже Карагула? — выжидательно взглянул он на мать. — Без меня ты был бы сейчас рабом, сопляк. Не вздумай даже обиду таить! — раздалось с кибитки. Карагул выглянул из своей юрты. — Я твои земли берегу от твоих врагов. А ты вместо того, чтобы уважать меня, что делаешь? Байджур вздрогнул. Он всегда знал, что вокруг были враги. Он не знал и не видел их, но знал, что они близко, и только его маленькая семья — из матери и дяди Карагула — оберегает его от встречи с ними. — Мне надо вырасти, — мрачно вздохнул Байджур. — Вырастишь, балам. Батыром будешь, — поцеловала Нурсулу Байджура в мокрую макушку. Байджур медленно направился к лошади, потянув руку. Лошадь фыркнула, мотнув гривой, и опустила короткую шею, дохнув теплотой на ладонь мальчишки. Обнюхала, едва коснувшись мягким носом руки Байджура. Подняла голову и медленно ушла в лес, оставив удивленного ребенка. — Улым, кил бында, переоденем тебя и кушать будем, скоро бульон сварится с перепёлками. Я только с охоты вернулась. - Рыбу бы ели, если бы твой сын все не испортил!