Если не нравится

Елене нравится чувствовать себя хозяйкой ситуации. В это входят вечная жизнь, вечная красота, вечное управление преступной империей муженька. И вечная игра на нервах, видимо. Пока из Бориса выкачивают кровь и вкачивают психотропные, чтобы он оставался покорным, пока Артём тревожится за них дома, Елена пьет кофе с Ольгой. Каждое воскресенье, ровно в четыре, уже три месяца. Они пытались сбежать. Наемный водитель оказался подкупленным и привез к Елене на час раньше. Елена заставила остаться у себя на сутки: «Ну не зря же вещи собирали», и всю ночь Ольга металась между Борисом и Артёмом, проверяя, чтобы их не покалечили или не убили. Она пытались не приходить, сказав, что Артём болен. Елена встревоженно выспрашивала подробности, предлагала заказать курьером лекарства и прислала своего врача. Врач констатировал, что Артём здоров, и Ольгу отвезли к Елена прямо на машине скорой, с мигалками: «Да я поняла, ты просто переволновалась за своего мальчика». Она опоздала. Артёму пришла ссылка на видео, где неизвестный следил за Кристиной – и наемник не отошел от девушки, пока Ольга не примчалась на порог к Елене. Та вышла в домашней одежде, со мнимым недоумением в глазах: «Я думала, тебя уже не будет…». Она пыталась поговорить – мирно, уважительно, обещая забыть все и уехать, заплатить, сколько скажут, бросить кондитерскую, высылать кровь. Елена молчала на все предложения, а увидев слезы, досадливо отвернулась к Ване и все посиделки разговаривала с Ольгой в форме «Ванечка, передай ей». Только под конец добавила, что каждая последующая попытка обойти её условия будет оплачена большим забором крови у Бориса. Они перепробовали всё, искали выход неделя за неделей – во враждебных сектантах, наделенных даром эзотериках, обычных врагах Елены – но ничего не получалось. Терпение и выдумка бессмертной оказались безграничными. Чего стоил только присланный «подарочек» – отрезанный высушенный палец какого-то несчастного с запиской «Грожу пальчиком» – когда Ольга пыталась договориться с кем-то из приближенных Елены! Или внезапно переставшие общаться с ней соседи – они ёжились, ускоряли шаг, переводили взгляд – потому что когда-то Ольга упомянула кого-то шумного за стеной, из-за которого не выспалась и пришла вялая на встречу. Или срезанные погоны прямо на столе их с Артёмом дома – за то, что Ольга попыталась найти помощи у полицейских. А чего-то даже пробовать не пришлось. Психотропный препарат, вводимый Борису, оказался нелегальным и с эффектом привыкания – без него тот бы сошел с ума – и Артём не решился даже пытаться колоть что-то ещё, чтобы вывести из сонливой покорности. Ольга сама подумывала перейти на успокоительные, просто чтобы вставать по утрам было хоть чуточку легче, но Елена, всего раз почувствовав запах валерьянки, обмолвилась, что Борису может достаться и больше его лекарства, и больше Ольга не пила ничего. На каждый шаг, даже не против Елены, каждую попытку приспособиться, следовало строгое одергивание: она не хотела давать даже миллиметра сверх поставленной дистанции, лишнего глотка воздуха, дополнительного шанса. И это Елена ещё отпускала Бориса домой после сеансов переливания крови, это она ни разу не пригрозила Артёму, это она не добралась всерьёз до Кристины или Ани. Черт знает, что происходило в её организации, центре, совете, что у неё там было, но с источником-Борисом власть Елены была неоспорима, а с её жесткостью и умом можно было не ждать скорых перемен. И Ольга перестала пытаться что-то сделать. Сдалась. Строго-настрого запретила Артёму даже думать о войне с Еленой. Не хотелось думать, что она просто сломалась, не зная, что принесет завтрашний день. И Ольга старалась искать плюсы. По крайней мере, единственной жертвой оказался Коля, а все они живы. По крайней мере, иногда удается не думать о положении, в котором они оказались. По крайней мере, «в гостях» над ней не издеваются физически. И даже обычную издевку увидеть сложно – все, чего требует Елена, это приносить круассаны и есть их рядом с ней, поддерживая простую беседу под кофе. Не молчать. Не плакать. Не рушить «атмосферу как в Pari, ce n'est pas difficile, non?». Так что они «отдыхают». Потому что Елена устает с этой «отвратительной организацией». Потому что «тебе тоже надо развеяться». Потому что «женщина женщину всегда поймет, да, ma chère?» Но Ольга не понимает, зачем Елене эти посиделки на самом деле. Зачем самоутверждаться перед ней, которой и так напоминает обо всех ограничениях все более вялый Борис? Зачем спрашивать у неё мнения о каких-то ситуациях, людях, произведениях, если мнение Елены другое, а кругозор куда шире? Зачем провожать в сердце своего дома, а не сидеть в какой-нибудь столовой? В этой просторной комнате, не смотря на её площадь, немного душно: недавний ливень не принес облегчения, лишь полусумерки, не смотря на не позднее время, и сгущенный воздух. Ещё и аура Елена неизменно подминает под себя, тянет отовсюду свет. Здесь светлые обои, здесь масса светильников в виде канделябров, здесь белая мебель и зеркала в серебряных рамах, полотна соседствуют с безделушками, но ощущение всегда как от обители вампирши. Хотя Елена ведь и есть вампирша – живет за счет чужой крови. Или пьет её так, метафорически. Даже пахнет от неё чем-то тяжелым, как от ядовитых цветов. Особенно сегодня. Обычно Елена сохраняет формальный баланс между своими и чужими словами, но сегодня много разглагольствует. Что-то псевдофилософское про гедонизм навевает скуку, и Ольга просто не в силах следить за мыслью. Она пьет кофе, отсчитывая минуты, хотя фиксированного времени здесь нет – когда Елена надоест, тогда и финал. Однажды не надоедало часа два: рассказывала про Цветаеву, кажется. Но тогда было интересно и не висело в воздухе такого напряжения. Сейчас Елена похожа на киллершу в засаде, психопатку-Вилланель, сериал о которой предлагала посмотреть не так давно. Её улыбка острее, взгляд холоднее, слова вкрадчивее. Ольга чувствует, что её прощупывают фразами, обыскивают вопросами, усыпляют бдительность улыбками, и ей все больше не нравится сегодняшняя встреча. – Оля, какой маникюр! Со вкусом, без всех этих пошлостей вроде нарощенных длинных ногтей, естественно так, удобно. – Елена перехватывает её ладонь, протянутую за круассаном, смотрит с восхищением на обычный розовый лак. Хотя движение бесцеремонное, держит аккуратно. Ольга отстраненно думает, что это ещё одна несправедливость – она чувствует это прикосновение, но не объятия Артёма и не слабое пожатие руки Бориса. Даже две несправедливости: хотя Елена по уши в крови, ручки у неё куда холёнее её самой. У современной леди Макбет все в порядке с поддержанием себя в форме, хотя она обожает жаловаться на то, как сложно следить за собой в её положении. Елена и сейчас спрашивает, только чтобы пожаловаться: – Поделишься мастером? В Европе никто не умеет делать маникюр, а у нас инструменты не обрабатывают и сплетничают. – Да, грустно. – И не говори! Я получила куда больше удовольствия, втыкая шабер в глаз той стерве-мастеру! И ведь не поймешь – правда не понимает, насколько это дико, ей плевать, или она ещё раз подчеркивает, что не остановится ни перед чем в выражении своего неудовольствия. В первое время Ольга пыталась поговорить, найти психотерапевта, понять, что именно когда-то так сломало Елену. Муж, любивший говорить «Если не нравится, надо расслабиться»? Сложное материнство – Гошу у неё фактически отобрали? Бессмертие?.. Елена посмеивалась над несмелыми дилетантскими попытками разобраться в ней, но охотно отвечала на расспросы. И спрашивала детали у Вани – «Когда я в прошлый раз воспитывала тебя и втыкала иглы, тебе не казалось, что я компенсирую холодность мужа?» (бедный Ваня тихо говорил, что не знает, но благодарен за урок). У Гоши – «Милый, когда ты пырнул меня ножом, ты чувствовал, как мне было грустно, что нас разлучили давным-давно?» (Гоша бледнел и просил прощения). У психиатра – «У меня есть какие-то признаки психопата?» (похищенный психиатр, которого Ваня держал на мушке, блеял что-то маловразумительное). И даже когда говорила о настоящем, было не понять, насколько сама верит в свои слова: «Ну признай уже, что это лучший вариант из возможных. Предположим, я бы выкачивали из тебя кровь, как из Бориса. Кому было бы лучше – моим пиявкам из совета или твоему сыну, у которого бы никого не осталось? Предположим, я бы отпустила вас вдвоем. И вы терзались бы чувством вины либо пытались вытащить Бориса раз за разом. Предположим, я бы не колола ему препараты – он бы высох от нервов и попыток меня убить. Предположим, я бы забрала его насовсем – и вы бы втроём мучались, хоть и по-разному. Я пожалела всех. Цени». И Ольга снова сдалась. Елене не нужна помощь, только контроль и, время от времени, шоу с собой в главной роли. Сейчас определенно второе. – Хотя тебе бы не воткнула, – тянет Елена с непонятной интонацией. – Ты добрая. И у тебя глаза красивые, как marrons в моем любимом французском кафе. Такие крепкие, пока не… приготовишь. Тебе обязательно надо будет попробовать: закажу на следующий раз. – Спасибо, Вы очень добры. «Вы» – единственная форма протеста, которая осталась и которую Ольга использует. Елене такое обращение ощутимо не нравится – вот и сейчас она сразу выпускает её руку – но почему-то прямо она ни разу не приказала перейти на другое. Было, конечно «моя дорогая подруга огорчает меня холодностью», но тем и закончилось. – Нет, добра только ты. Каждый что-то теряет с бессмертием, и вернуть это можно лишь в моменты ярких эмоций. Но я сорвала джекпот – я не чувствую эмоций. Так… иногда чего-то хочется, и когда я это получаю, это как… ладно, ты не поймешь. – Когда-то бы Ольга вцепилась в это и начала выспрашивать. Сейчас кивает. – Ладно, я все о себе, да о себе. Как ты? Как кондитерская? – Замечательно. Расширяемся, новое меню ввели, летнюю веранду, все такое. Людям нравится. – Я знала, что у тебя получится быть отличной хозяйкой. – Женщины сильнее, мудрее и лучше мужчин управляются со сложным бизнесом, – заученно говорит Ольга. – О, дорогая, как ты меня понимаешь! – кивает Елена. И снова не понять – действительно забыла свою же фразу, которую процитировала Ольга, или приняла это за похвалу: кондитерская фактически Елены. После пожара и поражения Бориса заведение не перестало быть её идеей-фикс. Ольга и по сей день не знает, как, но бедное здание восстановили рекордно быстро. Поменяли мебель, закупили кухонные принадлежности, пригласили арт-директора. Потом нашлись и кондитеры, и официанты, и весь другой персонал. Составилось меню – с небывалым выбором круассанов. Протекция Елены распахнула все двери – предприятие легко зарегистрировали, ещё легче рекламировали, совсем легко проводили через проверки. За яркими коробочками, пестрыми ленточками на пакетах, разноцветной глазурью десертов никто не замечал тусклую жизнь всегда улыбчивой владелицы кондитерской. За французскими песенками из колонок и говором посетителей было не расслышать шепот Артёма, спрашивающего о том, как все прошло и не сделала ли чего-то ещё Елена. За мягкими диванчиками, подушками на стулья, устеленными покрывалом подоконником было не заметить, что заведение стоит на чьей-то беде – многие подобные заведения вокруг спешно закрылись. За сладостью, терпкостью, пряностью десертов и напитков было не прочувствовать привкус пепла – от мечты, от прежней жизни и надежды. И все это не стало отмыванием денег: кондитерская состоялась как самая настоящая, приносящая доход и быстро завоёвывающая популярность. Все это оплачивалось только самоуважением Ольги и коробочкой круассанов к столу Елены. Сама она демонстративно не заходила в кондитерскую, но свою привезенную «дань» поглощала с аппетитом. Ольга когда-то невольно спросила – неужели ей ещё не надоели одни и те же десерты на протяжении всего этого времени? Елена вздохнула: «Издержки бессмертия. Если к чему-то пристрастилась – это навсегда. Не замечала?» Ольга не замечала. Она и свое бессмертие была рада отдать или хоть временами подменять Бориса, но Елена в этом была категорична: «Милая, ну как я могу так с тобой поступить? Ты все же мама». – Устала? – неожиданно человечно уточняет она теперь. – Совсем что-то плывешь… Можешь прилечь подремать здесь. – Спасибо, я не устала, просто… Жара эта. – Жара? Ну да… У меня кстати, бассейн здесь, не хочешь? – Да как я без купальника? – предложение вроде бы из тех сиюминутных и фантастических елениных «А давай махнем на Le Marais? Там такие бары…», «Научи готовить лавандовый раф» и «Хочу посмотреть с тобой “Кармиллу”», и Ольге достаточно придумать любое оправдание, чтобы Елена навсегда о них забыла. – Тебе можно. А Ванечка все равно только на меня смотрит, да, Ванечка? Ваня, попавшись на интонацию, кивает, зачем отчаянно мотает головой, начинает оправдываться, и Елена тихо смеется, запрокинув голову. Она и правда притягивает взгляды, что бы не пела про обременение бессмертием – подтянутая, с ровным тоном кожи, томным или угрожающим взглядом не обесцвеченных временем глаз, горделивой улыбкой тонких губ и не плывущими чертами лица. Может, если бы не её муж, она бы встретила кого-то хорошего, кто полюбил бы её, и не было бы этой кровавой пародии на портрет Дориана Грея… – Оль, это не издевка. – И снова её рука чувствует осторожное пожатие. Елена придвигается к ней, как давняя подруга, и доверительно объясняет: – Ваня просто получит, если будет смотреть на кого-то другого, если только я ему не прикажу. Не шабером, конечно, но… я что-нибудь придумаю. … хотя скорее они бы стали ещё опаснее вдвоем: Елена не из тех, из-за кого устраивают войны, скорее из тех, кто их начинает. И фантазия у неё отточена годами причинения боли. – Я не в обиде. И Ваню не надо наказывать. – Это хорошо. Было бы печально обижать тебя дважды за встречу, – говорит Елена так мягко, как скользит десертный по подтаявшему маслу. Ольга неуверенно смотрит на Елену: в представлении той обидеть Ольгу могут как недостаточность уделенного внимания («Извини, если я иногда с Ванечкой говорю – привыкла»), так и ограничение вроде того, что у Бориса возьмут больше крови. А потом мыслей не остается. Ольга вскакивает, роняя посуду, еду и сумку: в зал вталкивают Артема. Секундное промедление помогает Ване цепко удержать её за плечо, а сына держат сразу двое. – Тёма! Зачем вы?.. Что Вы?!. – Она ведь уже успела поверить, что больше Елена не заберет! Оставит ей хотя бы сына, хотя бы иллюзию прежней жизни, хотя бы одного дорогого человека в нормальном состоянии! Она все приняла, не просила освободить Бориса – чтобы ей сейчас притащили перепуганного сына?! – П-прости. – Артем не выглядит избитым, скорее шокированным. – Я… Прости… – Зачем я попросила их задержать твоего сына? А он хотел пробраться за антидотом, пока я тут… отдыхаю – чтобы сначала вколоть мне его, а потом убить. Какое пренебрежение правилами гостеприимства и врачебной этики. – В голосе Елены сталь. А потом иглы, которые словно загоняют под ногти: – Оля, он правша или левша? Думаю, одну руку вполне можно… – Не надо! – …можно оставить. Я не так жестока, чтобы ампутировать две. Обезболим, не переживай. И ампутированную отдадим – может, пришьют ещё. И понятно, что стенания не помогут – Елена ни разу не сжалилась, только отворачивалась, говоря, что зря её выводят на эмоции и морщины. От неё не откупишься, не сбежишь, не спрячешься, и Борис не спасет их всех, как обычно. И виновата снова Ольга – когда верила, что круг насилия можно завершить, когда недостаточно просила сына больше не пробовать, когда приходила с «посиделок», запиралась в ванной и плакала, надеясь, что Артём не слышит. Когда вообще решила подарить эту несчастную кондитерскую, не зная реалий: за все надо платить, и побольше. То ли вдохновение, то ли полное безумие приходят, когда Елена протягивает руку за ножом. – Не надо винить его. Это я попросила. Это я тебя отвлекала. Поэтому такая невнимательная была. Так что режь руку, ногу, хоть всю меня! – выдает Ольга. Тишина оглушает, и в ней, глядя на дергающегося к ней сына, на всех охранников, на внезапного Гошу с донельзя несчастным лицом, остается только смотреть на Елену, которая все же добилась «ты». Остается только снова давать себе мысленные оплеухи. Надо было не так, надо было умнее, надо было «Женщины ведь всегда договорятся», надо было в ноги, надо было туфли целовать – Ваня признался, что его это иногда спасало. Надо было врать, что сын её искал, или что ей антидот нужен. – Мама, нет! Мама врет, слушайте, она… – Закройте мальчику рот поаккуратнее, он мешает мне думать. А может, это сон? Может, она проснется – пусть без Бориса, но с невредимым Артёмом за стеной комнаты? А может, Елена сейчас отрежет сыну руку, а ей ногу – и заставит дальше приезжать… Но сейчас Елена улыбается, чуть склонив голову. Скорее… радостно. И глаза – темные озерца, чаща заколдованного леса, провалы в никуда, ведь души у неё явно нет. Так впечатлилась «ты»? Или уже выбирает ножи для них двоих? – Нет! Это я всё!.. – успевает прокричать Артём, прежде чем рот заклеивают скотчем. – Видишь, с кого надо брать пример? – Елена поворачивается к Гоше. – Мальчик очень любит маму, готов рукой пожертвовать... Может, и тебя научит. Бери его к себе на денек. Ольга уже ничего не понимает, и не одинока в этом. – Я в натуре не понимаю. – Сжавшийся, посеревший от страха Гоша кажется меньше своей матери, хотя выше её на голову. Елена раздраженно цокает, но видно, что шторм миновал: – Берешь мальчика за ручку, ведешь к себе в комнату и сидите оба под домашним арестом, пока мамы решают проблемы. Оба думаете, какие вы болваны, раз так бездарно пытались убить меня в моем же доме. В промежутках едите. В итоге каетесь. А, да: не забудь снять с него скотч – с тебя станется не понять, если я сейчас не скажу. Ещё и Гоша в это втянут?.. Хотя чему удивляться: когда-то Елена задержалась, и Гоша, принужденный исполнять обязанности хозяина дома, честно сказал, что с радостью бы обменял жизнь матери на невредимого Бориса, что бы тот не сделал. Но обменивает жизни на смерти здесь не он. И хотя Ольга не представляет, что Елена решит в её отношении, то, что сына правда уводят, успокаивает. Она кричит ему, что все хорошо, что все в порядке, ему не о чем переживать, и думает, что Гоша вряд ли его обидит. И Елена упомянула про еду – значит, голодом тоже не заморят. Так много плюсов, что она не замечает, как Ваня разворачивает её к Елене, отпускает и становится за чужим плечом, прежде чем помещение снова почти пустеет. – Я не ослышалась: ты предложила всю себя? – уточняет та, и это отдает сделкой со злой колдуньей, которая способна перекрутить любые слова. Ольга кивает, не доверяя голосу. Закончить осмысленную жизнь не так уж плохо. Грустно оставлять Артема, но это единственное, чем она сможет помочь. Он молодой, сумеет оправиться, сумеет уехать к Кристине и прожить нормальную жизнь без бандитов, опасностей и смертей. А она ляжет рядом с Борисом… Чем не конец сказки с «умерли в один день»? Ольга сжимает зубы, заставляя себя думать о том, что это не больно, это не страшно, это лучшее, чем могла разрешиться ситуация. Это всегда был вопрос времени – когда Елене надоест играть в политесы, и она станет выкачивать кровь и из неё. Это закономерно: столько ходить по лезвию бритвы и споткнуться. – Да, беспорядок… – Елена задумчиво трогает носком туфли осколок. Ольга рассеянно смотрит на пол – да, посуда с едой разлетелись в духе какого-нибудь авангардного современного художника. – Оль, как в старые добрые? – Что? Вместо ответа она получает прикосновение – Елена почти нежно стирает все же сорвавшуюся слезинку. Ольга бы не удивилась, если бы Елена собирала слезы своих врагов для аперитива, но та только внимательно смотрит на свои пальцы. – Тушь тоже хорошая: водостойкая, вон вообще не потекла... Почему у тебя все самое лучшее? Бессмертие, которое упало с неба, любящий сын, крутая тушь, нормальный маникюр, смелость? Ольга почти обречённо смотрит на Ваню: Елена же съезжает в своем безумии все дальше и дальше. Чему завидовать – ненужному, не выбранному бессмертию; отчаянию сына; косметике и процедуре? Про смелость и слышать смешно… Но Ваня держит лицо, лишь глазами пытается что-то сказать. – Ванечка, объясни Оле, что я не суккуб, и от ночи со мной люди не погибают. Только после. Если мне не нравится… – Елена жадно впитывает ее эмоции – Ольга буквально чувствует, как недоумение смывает с лица неверие, а затем приходит понимание. Всю себя... вот так? В смысле… ну, в том самом? Она как-то сразу понимает, что это не шутка и не провокация, не издёвка и не что угодно другое. Это условие. Даже какую-то логику – извращённую – отыскать можно. Кровь заряжают чувства, но есть еще один способ. – А так разве передается бессмертие? Ну… Борис ведь с женой… по-другому. И она со своим… тоже. Я думала, это благодаря… – Ольга пассами пытается передать то, что не может сформулировать, и Елена смотрит на это преувеличенно сочувственно. – Благодаря обмену телесными жидкостями? – участливо озвучивает она. Дожидается смущённого кивка. Не дожидается, пока Ольга что-то сообразит, сокращает расстояние – и целует в губы. Это мягко – и благодаря губам с увлажняющий помадой, и гладкой коже, и – странно, но факт – отсутствии жёсткости. Елена не кусает, не проталкивает, да и вообще не использует язык, не делает ничего болезненного, лишь едва двигает губами. И даже руками не вцепляется в лицо, скорее придерживает в нужном положении. Насыщенный, тревожный аромат олеандра пропитывает этот момент, как кофе – десерт. Ольга замирает, как в хватке хищницы, – притворись мертвой, и отпустит. Проблема в том, что она навечно жива, и обе это знают. Никто ее не отпустит, и когда Елена отстраняется, это тоже понимают обе. – Обмен слюной. Нормально? – все так же ненормально заботливо спрашивает Елена. Нет. Целовать без разрешения, выкручивать слова в свою пользу и против воли укладывать в постель, угрожать, заставлять приезжать, выкачивать кровь, убивать, устраивать погромы – ненормально. Ненормально быть такой красивой, такой стильной, такой утонченной, и так безжалостно добиваться своего. Ненормально быть Еленой. Но Ольгой, наверно, тоже. – Да. Потому что она вытирает вторую слезу, выпивает бокал красного под «Извини, у меня дела, увидимся вечером» и послушно идёт, куда отведут. Потому что она покорно лежит в какой-то комнате – отчего-то сразу понимая, что это не Елены, так, гостевая – и потом покорно ест ужин, и снова сворачивается клубочком. Потому что она правда сделает это, чтобы не зацепило Артема – и больше ничего придумать не может. Это просто… одна ночь. Ерунда для бессмертной. Даже для смертной, в общем-то – от этого не умирают. Будет неприятно, унизительно, мерзко, но ничего критичного. Просто одна ночь. Всего-то с давно и прочно спятившей садисткой, которая время от времени любит рассказать, как обходилась с желающими её убить или просто теми, кто не проявил уважения. Сколько это займёт? Сколько придется провести в ванной, чтобы отмыться? Сколько в Ольге останется её самой? Она уже давно поняла, что Елена поглощает все. Тот же Ваня давно превращен ей в домашнего пса – чтобы защищал, чтобы слушал и кивал, когда нужно, чтобы можно было под настроение почесать пузико, а без настроения – пнуть, и знать, что он всегда будет предан. Гоша, сидевший уголовник, когда-то ждавший приезда мамы, теперь боялся её до нервной дрожи. Весь совет из бессмертных, влиятельных, циничных мужчин, она обошла, играючи, и держала железной хваткой, замуровывая самых недовольных или высылая в крематорий приговоренных. Бориса превратила в живую консерву. Даже из распыленного Коли собрала какие-то частицы, чтобы проводить свои опыты. Но почему до неё не дотянулась сразу? Три месяца кофе и круассанов, разговоров про быт, прошлое и на отвлеченные темы, странной обходительности и маниакальной одержимости Елена чего-то ждала. Может, она и правда ведьма, которой нужны были неосторожные слова? Откуда-то же взялось у неё это проклятое бессмертие, тайное общество и знания… А может, Ольга нужна ей в качестве жертвы в каком-то ритуале?.. Когда часов в десять в комнату заходит Ваня, дереализация накрывает ещё сильнее. А если Елена захочет втроём? А если потом отдаст охране? А если ей не понравится настолько, что Артёму все равно сделают больно? Ваня сломан по-своему, но это сейчас на руку: он быстро понимает, в чем дело. Садится рядом, медленно поднимает ладони, когда ее нервно бросает в сторону. И говорит без глумления: – Я ничего не сделаю. Я только провести и проинструктировать. Ну и… успокоить? Она заботливая. И никогда не делает больно женщинам… в смысле, так. Узнавать, откуда Ваня в курсе таких деталей, не хочется. Насколько это правдиво – наверно, тоже: у Ольги все равно есть все шансы стать исключением. – А больно – это?.. – Ольга вспоминает про иголки, и тут же обрывает: – Извини, я не должна была… – Все в порядке. Если не наказывает, то это приятно-больно. И она потом сама смазывает и бинтует. Один раз даже разрешила не накидывать верхнюю одежду… Да, Ольга помнит. Когда Ваня просмотрел её попытки договориться с кем-то, его спина была в мясо, кровь проступала через бинты, и это был единственный раз, когда Елена позволила ему быть без рубашки и пиджака – чтобы Ольга все поняла. Сейчас Ольга трет губы, стирая то ли новые вопросы, то ли поцелуй, и встаёт: опаздывать нельзя. По-хорошему бы засыпать Ваню в эти драгоценные минуты вопросами – хотя бы про следы, он ведь никогда не выглядит жертвой, а ей ещё врать Артёму, – но язык не поворачивается, да и голова вряд ли сохранит все детали. Если честно, и не хочется сохранять – до того все это мерзко. Но какие-то фразы заползают в голову противными насекомыми. – …она сама объяснит, как хочет в этот раз, но основное – это не трогать ее без разрешения. Первым целовать ее нельзя в принципе. – Врать нельзя, но льстить можно. Без перебора – на пощёчины у нее рука тяжелая. – Она любит, когда смотришь, любуешься ей… Но это и невольно выходит, – он вдруг улыбается робко и говорит воодушевленно: – Когда говоришь, что она самая красивая, она помягче. Она – или плеть?.. Ваню и так было жаль, а теперь Ольга чувствует его сполна товарищем по несчастью. Потому что да, Елена красивая, и в какой-то другой жизни Ольга бы рада выведывать её секреты свежести, сплетничать про их сыновей и пить с ней вино, как настоящая подруга. В этой остаётся только зайти в указанную Ваней ванную. Там бордовая плитка напоминает венозную кровь, а выбранная бомбочка для ванны – артериальную. И хоть бы бомбочка была арбузной, чтобы можно было закрыть глаза и представить лето, но та гранатовая и отдает фантомной терпкостью на языке. Зато малиновый крем для тела напоминает консистенцией желе. Ольга старательно не думает, что настоящее желе у нее в теле, и в голове: могла бы проигнорировать все эти прихорашивания или выбрать что другое – со здешними средствами можно организовать филиал уходовой косметики. Могла бы перерезать здесь же вены и прийти так… Хотя, возможно, Елену бы такое ещё больше завело. Во всяком случае, Ольга в сером халате поверх оставленного белого дизайнерского белья, неожиданно не непристойного (была мысль одеться, но зачем, если раздевание увеличит время под чужим взглядом?), словно бы ее не устраивает. Елена, сидящая на кровати, отрывается от смартфона с почти удивленным видом, и Ольга осматривается, пользуясь передышкой. Освещение здесь нижнее, от – кто бы мог подумать – французского потолка. Стены тёмно-серые – спасибо, не красные – мебель белая – интересно, драят ли ее, особенно комод, от брызг крови – на жёлтом пуфе сидит Ваня – она его там?.. – ковер светлый, пушистенький и большой – как раз завернуть труп – кровать с решетчатым изголовьем и изножьем – как раз привязывать, логично. – Ты быстро. Ну ладно… Ванечка, объяснил все? Ваня кивает, и Елена, потянувшись, треплет его по голове. – Молодец. Погуляй пока. И мальчишек проверь, чтобы допоздна не засиживались. Намек прозрачнее взгляда, каким Елена обводит ее фигуру, пока Ваня уходит. Сама она тоже в халате – черном – и выглядит лучше. Как минимум ей не приходится прикусить изнутри губу, чтобы с порога не выразить свое отношение. Но Елена и так все прекрасно понимает, только играет зачем-то в добровольность. Ослепляет улыбкой: – Хотя я рада, что ты торопилась ко мне. Или сюда. Двуспальная кровать с темным матовым покрывалом напоминает могилу. Подойти к ней сложно. Ещё сложнее – сесть рядом с Еленой. Ольга вскидывает взгляд – вдруг надо было встать на колени – но Елена встаёт сама. Потягивается, и чёрное кружево халата облегает ее танцем теней. – Ложись удобнее и ближе к изголовью. Подумай пока, хочешь ли уйти – я отпущу тебя. И снова все понятно: «тебя», а не «вас с сыном». Мягко, как покрывало и матрас, на которых бы просто спать, а не… не. Тревожно, как то, что Елена сосредоточенно роется в ящике комода, перекладывая что-то легкое… наверно, металлическое. Не иглы… ножи? – Извини, я не ожидала, что ты так быстро, а у меня здесь ближе для совсем непослушных, – объясняет, перехватывая ее взгляд. – О, и если остаёшься, следи за своим состоянием. Больно, страшно, дискомфортно – говори. – И ты перестанешь? – невольно вылетает изо рта. – Нет. Просто буду знать, что тебе больно, страшно или дискомфортно… Ага, вот эти ничего. Не ножи. Фиксаторы. Ольга чувствует себя игрушкой: стоит увидеть, что Елена не шутит и прикрепляют один из них к изгибу кровати, как её подбрасывает. – Мне Ваня сказал, что не дергаться и не прикасаться, я не стану, – от первой волны мандража вспоминается все основные моменты. – Незачем так, я поняла… – Конечно, поняла. Но я хочу так. Руку, сударыня, – Елена улыбается и, не дожидаясь реакции, сама затягивает, как ей надо. Получившийся браслет облегает плотно. Елена проверяет, насколько затянуто – на совесть. Ольга невольно тоже дергает рукой – и теперь чувствует себя жертвой на алтаре – фиксаторы не дают даже лишнего миллиметра. Ладно. Ладно. Хотя бы точно понятно, что от неё здесь не ждут никакой активности – значит, меньше шансов сделать что-то не то. Елена тянется, закрепляя второй фиксатор, нависает над ней, и Ольга жмурится. Она не хочет видеть все в таком ракурсе, не хочет чувствовать, как рефлекторно напрягаются руки, вообще не хочет быть здесь. Да, Елена хочет, чтобы смотрели, но хоть минуточку, хоть секундочку… – Ma chère, ты забыла про помаду. Тем более, уж извини, вкус мне не понравился. Слишком ванильно. – Смыть? – От обещания передышки глаза открываются сами. – Я быстро, я… – Не стоит. Я помогу. И она помогает: встает и уходит, чтобы прийти со смоченным спонжиком и нависнуть так. Возможно, у Ольги бы получилось представить, что она с какой-нибудь визажисткой, но Елена не дает забыться ни одним движением. Она стирает помаду без резкости, но так чувственно, словно они в фильме для взрослых: сама приоткрывает рот, временами цепляет чужие губы пальцами, невзначай прикасается бедром к бедру. Ольга задерживает дыхание каждый раз, когда спонжик заменяется нежеланным теплом. Наконец Елена отстраняется и неожиданно нормально улыбается. – Ты такая доверчивая… Ты не забыла стереть помаду. А на спонжике был бальзам для губ. Смешно? Ольга кивает. Смешно так смешно, всю себя так всю себя, приходить на кофе так приходить на кофе – она привыкла соглашаться без даже ритуальных попыток поторговаться. И сейчас просто надеется, что все закончится поскорее. Напрягается, когда Елена запускает руку в её волосы, ожидая железной хватки. Но движения Елены неожиданно осторожны. Пальцы накручивают из волос спиральки, потом аккуратно их распутывают, разглаживают пряди. Мягко пробираются к вискам, массируя их. – Я знаю, что тебе не нравится. Расслабься. Почти шепот у неё разборчивый – привыкла, что даже его слушаются. Взгляд при минимуме освещения зачарованный. Не хочется об этом думать, но ещё более зачарованный, чем у её первого мужа. И даже Бориса. На Ольгу смотрит бессмертие, и это на столько же страшно, насколько притягательно. Бессмертие очерчивает ей лицо с присваивающим торжеством, словно говоря: «Попалась». Бессмертие намеренно задевает фиксаторы, напоминая про подчинение. Бессмертие посмеивается её тревоге. – Знаешь, как переводится твое имя? «Священная», «святыня». Тебе подходит. На самом деле это Елена всегда казалась Ольге больше, глобальнее, хтоничнее человеческой женщины – как идея, как рок, как сама богиня смерти. Ещё до после-жизни Елена была самой суровой, сильной и предусмотрительной противницей. Затем же пронизала после после-жизнь Ольги от кондитерской до, теперь, тела. Кому, как ни Елене с тьмой во взгляде, в одежде и за душой, с кровавым шлейфом и способностью отбирать все, быть смертью? Кому, как ни смерти, наказывать в после-жизни? Кому, как ни смерти, смотреть на неё, не дыша? Кому, как ни смерти, так просто и естественно целовать в лоб? – Знаешь, бессмертие выгрызают испокон веков: им не делятся, и даже если оно приходит словно случайно, удержать его непросто. Бессмертные пятнают себя чужой кровью во всех смыслах. Но не ты. И ты это чувствуешь. И это… Это не описать иначе, чем подчинительный поцелуй. У Елены все ещё мягкие губы, но язык упругий, почти жесткий, уверенно пытающийся заигрывать с её. Неторопливые движения переходят в более требовательные и, видимо, поняв, что Ольга просто не умеет так же, Елена решительно углубляется в рот. Придерживает голову, даже чуть гладит щеку большим пальцем, и проходится языком по её губе изнутри. Присваивает, присваивает, присваивает – без лишней спешки и жесткости, но с неотвратимостью наступления ночи. Отрывается с неохотой. – Так что ты заслуживаешь быть… под моей защитой. Без денег, источников и всего другого, просто потому что ты – это ты. И Ольга прискорбно ярко чувствует себя собой в чужих руках, когда Елена кончиками пальцев плавно проводит от губ к резинке нижнего белья. Отключиться от реальности, сбежать в воспоминания или представить, что это странный массаж, не выходит. Елена больше не нависает над Ольгой, но и не обращает особого внимания на невольные попытки отстраниться, прикасается все дольше и вдумчивее. Смотрит странновато, и она все больше ощущает себя бессловесным телом. Поглаживает руки, едва заходит за кружева на груди, вырисовывает на животе то ли восьмерку, то ли бесконечность. – Ты была такой наивной в нашу первую встречу. Наивной, но храброй. Что-то про хорошую погоду говорила и громоотвод... И даже предложила круассан за счет заведения, когда откроетесь. Я решила, что мне это интересно. Ольга помнит это по-другому. Тогда изящная, ещё незнакомая леди с повадками мафиозной крестной матери скорее напугала её, чем заставила чувствовать что-то другое. И дальше чувство росло – с каждым набегом, с пышностью бала, со словами Бориса о степени опасности противницы. Сейчас, под ласками, чувство меняется. Ведь эти нежные пальцы знают, как нажать на курок, и гуляют по груди. Это ладонь, которая недавно просила нож, чуть щекотно оглаживает сбоку. Елена может перекрыть кислород поясом своего халата, который сейчас развязывает. Елена может сломать ей ногу, по которой нежно ведет рукой. Елена не может быть ещё хуже и красивее, чем сейчас. – Потом твой… муж пришел мне грозить. Я спросила его, не страшно ли тебе, его жене. А он сказал, что ты ему не жена, но единственная причина, по которой я жива. Тогда это было не так. Но сейчас я чувствую себя куда более живой – благодаря тебе. И это прискорбно взаимно. Из-за того, что у Ольги давно не было, из-за тактильного ограничения бессмертия, из-за того, что она ожидала боли, нежность после потрясения то мягко, то рывками погружает в темные воды неправильного удовольствия. Елена не спускается ниже живота, лишь раз оттягивает резинку нижнего белья, но такие выверенные, хорошие, нужные касания запускают что-то инстинктивное. Это оно посылает по телу особенное тепло, напрягает низ живота, роняет и приподнимает одновременно. Уговаривает отдаться ощущениям. А предчувствие большего намечает очертания будущего смерча, который скрутит её и выжмет – все в традициях Елены. – Ванечка рассказал, как ты с ним говорила. Сумела ведь как-то раскрутить на разговор – он обычно… впрочем, ты видела. А я видела тебя мельком и потом, на записях камер. Отличный образ – тебе чаще стоит ходить с распущенными волосами. И с голыми плечами. Но тот пиджак… Отобрала бы тот безвкусный пиджак и сожгла. Ты не должна прятаться. Елена прослеживает линии ключиц, поглаживает ямочку и разминает напрягшиеся предплечья. Спускается, опуская лямки кружев. Пальцами прочерчивает зигзаги ребер, обводит пупок, коротко касается тазобедренных косточек – метит всю раз за разом. Движения все более быстрые, нетерпеливые. Елена улыбается, закусив губу, замечая, как Ольга рефлекторно пытается запрокинуть голову. Но, почувствовав руки на белье, она столь же рефлекторно дергается и зажимается. Торопливо пытается расслабить, развести ноги – даже если сейчас не получит пощечину, самой же будет больнее потом. Елена неожиданно прислушивается, убирая руку и уточняя: – Паузу или ещё? – Ещё ты потом нас всех заказала, – напоминает обеим Ольга, пытаясь отдышаться. – После круассанов, причин и платья. Не стоит этого говорить, но эта правда: после всех нападок, заплаченных денег, пожара в кондитерской, попыток убить Бориса, после того, как Ольга хотела договориться или сбежать, Елена не смилостивилась. Сейчас можно попробовать вообразить что-то особенное между ними в первую встречу, но это не помешало Елене приговорить их с Артёмом! – После Гоши… – устало поправляет Елена. Играет или пользуется своей причудливой логикой? Но злится искренне: – Я хотела, чтобы он проявил себя, а этот остолоп сжег кондитерскую! Я его отругала, но все же смерти ему не желала – а Борис угрожал Гоше. Будучи ещё и бесконтрольным источником. Я не могла такое проигнорировать: ты сама видела, сколько бессмертных может наплодиться без учета. И я решила, что проще все закончить, не дожидаясь сюрпризов от тебя с сыном… Но в итоге узнала, что ты бессмертна. Успела ровно до того, как ты вколола антидот. Решила, что это знак. И в этом тоже виновата Ольга. Если бы она не плакалась о бессмертии, если бы Борис не пошел искать антидот, если бы не принес его в кондитерскую, если бы она заметила маячок на кейсе… Ольга закрывает глаза, не желая вспомнить, как все было тогда: ворвавшихся наемников, которые выстрелили снотворными; свой ступор, когда после пробуждения Елена объясняла новые правила; Бориса среди проводков с бессмысленным взглядом. Предчувствие того, что они больше не вырвутся из-под её власти. – Знак чего? – все же спрашивает она. – Того, что паузу пора заканчивать. Есть пожелания? Ольга несколько раз открывает и закрывает рот – что тут скажешь? Хотелось бы думать, что её все же отвлекает Елена, поглаживая щеку тыльной стороной ладони. Хотелось бы думать, что это тоже форма сопротивления – не принимать участия в процессе больше необходимого – но дело в другом. У неё никогда не было так, ей и не хотелось, она слишком хорошо понимает, что они в принципе не в тех отношениях, чтобы чего-то желать. Хотя… – Можно ослабить? Не совсем, конечно, просто немного, просто чтобы… Елена склоняет голову так, что становится ясно: зря Ольга это сказала. На чужом лице безжалостно нежная улыбка. – Конечно – если я пойму, что тебе приятно. Она должна бы возмутиться, промолчать или сказать, что она, безусловно, скажет, но они обе все понимают. Она говорит: – Мне приятно. – Рада, ma chère, но я лучше понимаю другой язык. Понять, о чем Елена, легко: она склоняется, обдавая дыханием. Ждет. И, конечно, получает, – не тот глубокий, поглощающий поцелуй, а что-то неловкое и торопливое. Конечно, не оставляет без поучений: «Сейчас глаза можешь закрыть», «Не торопись», «Нежнее». Конечно, отстраняется и ослабляет фиксаторы хорошо, если на пару сантиметров. – Да, тебе ещё поучиться бы… Но потом. Может кондиционер – правда жарковато? Нет?.. Тогда дыши глубже и говори, если что-то не так. Елена закрывает Ольге глаза и целует тонкую кожицу век, то ли словно желая поделиться своим видением, то ли хороня… и это не так. Снова касается волос, на этот раз убирая, и смазывает виски чем-то пахучим, и свеже-сладкий запах «Это нероли: очень успокаивает, ma chère» не тот. Вставляет одну капельку беспроводного наушника Ольге, другую – себе, и песня неожиданно не французская, русская, где бит сливается с фортепьяно, и она тоже не та. Не тот блеск в глазах, когда Елена с невероятным наслаждением говорит: – А теперь, милая, ты не дёргаешься и получаешь удовольствие. Елена – не та. Она давит, даже не трогая, взглядом, когда от души потягивается, изящным движением избавляясь от халата. У неё уже так ненавидимая складка на лбу. И прикасается она прикасается куда увереннее, жестче, безжалостнее – не больнее, именно точнее, не оставляя шанса на стойкость. Она совсем не выдерживает ритм песни, и диссонанс лупит по нервам собственным битом. Она будто выписывает на солнечном сплетении знак своей принадлежности, и будущий смерч откликается первой приятной дрожью под кожей. Она приподнимает подбородок Ольги собственническим жестом: – Ты ещё красивее, когда я так нужна тебе. «Не нужна». Ольге нужен только этот сплав грубости и нежности, когда даже глубже вставленный наушник воспринимается лаской. Этот сплав насмешливости и веселья во взгляде в ответ на удивление – Елена не пытается сразу надеть её на руку, просто поглаживает внизу, иногда чуть жмет, чаще просто проводит пальцами, изучая. Этот сплав снисходительности и заботы, когда даже не входящие движения, просто круги и восьмерки мизинцем заставляют натянуть фиксаторы до предела. Этот сплав превосходства и уверенности в улыбке, когда дальше получается продвигаться даже без лубриканта, на естественном возбуждении и аккуратности спиральных движений. Это темное торжество, когда чуть согнутые пальцы и чуть ускоренные движения выбивают первый стон. Это ощущение, что хоть морально все сложно, физически – очень просто, и смерч внутри набирает силу. От взгляда Елены хочет закрыться. От большого пальца, который просто ложится сверху, от того, как правильно замирают другие, давая прочувствовать себя на небольшой глубине, – сжать бедра. От осознания, что сейчас бы не остановила её – дать себе пощечину. – И расслабляться дополнительно уже не надо, верно? – участливо уточняет Елена. – Потому что ты умница, ты давно сдалась, ты все понимаешь. Это же не про согласие. Это про принятие. Ольга принимает все – прикусывание мочки уха, свои слезы, вкус чужих губ, выбившиеся из всегда идеальной прически мягкие волосы на своей щеке, набирающий силу смерч внутри. Отрезвляющую мысль о том, что она хотела так совсем с другим человеком, который расплачивается кровью – и она сама должна расплачиваться болью, а не удовольствием. Теплоту, гелеобразность, запах все же взятого лубриканта: «Сейчас будет ещё лучше» – тирамису. Тирамису – потому что это, а не круассаны, любимый десерт Елены. И Ольга сейчас тоже тирамису – тонкий слой горечи, пораженческая воздушная мягкость, унизительное желание нежности. Она не должна такого хотеть: знает же, что Елена наиграется и сделает больно, пусть и не физически, но… Она получает нежность. Пальцы внутри то почти выходят, то двигаются волнообразно, большой поглаживает – и все почти сюрреалистически осторожно, без рваных движений или попытки пройти дальше, чем комфортно, хотя внутри все раскрыто. Губы Елены то и дело задевают её – даже не поцелуем, легким отвлечением. Вторая рука иногда гладит по голове, то ли поощряя, то ли успокаивая. Песня повторяется, и на этот раз первый строки врезаются в память: «Я не уверен, что я жив И больше нет причин бояться». Ольга тоже не уверена, она тоже понимает, что глупо боятся, раз случается худшее. Но она тянется к Елене, чтобы утешила. – Ты ни в чем не виновата, Оль. Тебя втащили в эти разборки против воли, тебя не слушали, тебя настраивали против меня. И я не лучше – я тебя заказала, я тебя заставляла приходить, я тебя принуждаю сейчас. Но со мной тебя никто не обидит, кроме меня. А я пока дозирую. Нет! Все через край – слова, эмоции, смесь ароматов тирамису и нероли. Такие нужные, верные, приятные движения, такое естественное ощущение каждого миллиметра, себя и её, внутри, и такая жесткая хватка фиксаторов. Елена все же заходит чуть дальше через «Не больно? Нормально?» и честный ответный кивок, чуть увеличивает амплитуду пульсирующих движений. Подушечки пальцев, пластинки ногтей, костяшки внутри чувствуются ещё лучше, чем до этого, их ритм владеет сейчас всей сутью Ольги, а сгиб указательного и большого давит невыносимо хорошо. Елена восхитительно жмёт большим, и не будь фиксаторы жестки и закреплены на совесть, Ольга бы ободрала запястья от резкого движения. Елена замирает, и Ольга невольно двигается сама, прежде чем на нее шикают, напоминая, кто здесь главный, и злость на себя не помогает уйти мысленно, но только заставляет хоть попробовать найти хоть что-то неприятное – и не находит. Это неожиданно не издевка – Елена нащупывает внутри, ближе к животу, ещё что-то чувствительное. Ольгу почти выгибает – ощущения на максимуме, стыд на минимуме, она вся сейчас для Елены, которая перебирает пальцами, касаясь найденного местечка. Смерч становится все явнее, все беспощаднее, все лучше. Хочется материться. И рыдать взахлеб. И чтобы этого не было. И чтобы это закончилось. И чтобы не закончилось. – Какая ты отзывчивая и послушная… Умничка. Попробуй задержать дыхание, будет круче… Нет? Ладно, сожми ноги, если надо, заслужила. Ольга уже подрагивает от шквала ощущений и не сразу понимает. Сведённые, судорожно сжатые, скрещенные до предела ноги заставляют закусить губу от приятно-неприятных ощущений – между бедер все в смазке. Руке Елены явно сейчас не очень, но никакого знака перестать нет – Елена лишь ускоряет движения, шепча что-то поощрительное. Противно от того, какая она сама горячая, мокрая, податливая, желанная, сдавшаяся. Противно – потому что не будь это Елена, она бы была благодарна до севшего голоса. Противно от того, как смерч сжимает все внутри до предела. Противно от того, как он разворачивается горячими струнами, которые звенят во всем теле. Противно – потому что она уже не девочка переживать оргазм как то, что расцвечивает мир. Но мир правда взрывается ощущениями. Ольгу словно вдавливает в ставший ещё мягче матрас, и песня слышится громче, и сердце стучит бодрее. Она… она чувствует себя живой, а не воскресшей – впервые со дня смерти. И Елена, расстегивая фиксаторы, это понимает: – La petite mort… Так раньше оргазм называли. Единственный приятный способ умереть. Единственный способ для таких как мы, в принципе. Куда лучше чувствовать себя после такого живой, да? Ольга кивает, выдавливая из себя благодарность. Елена не тормошит, даже не требует поцеловать, но смотрит цепко, подмечая каждый вдох. Сквозь дымку неги все же проступает мысль, что Елена ещё не получила своего. Но та лишь вытаскивает наушник, разминает оставшиеся от фиксаторов следы и нарочито игнорирует вопросительный взгляд. Елена сосредоточенно обтирает её салфетками, приносит новое бельё взамен использованного нижнего и даже ночную рубашку – «Я включаю кондиционер». Но очевидно, что раз фиксаторы все не убраны, а она сама ещё в белье, ночь не закончилась. – А как… тебе? – спрашивает Ольга, улучая минутку, когда надевает ночную рубашку – чтобы не смотреть в глаза. Руки после всего неповоротливые, тяжелые, словно придатки. Не чтобы отлежала – скорее привыкла за те минуты, пока… пока это все длилось. – Ваня объяснял, но… – А ты вообще умеешь? – От поддевки в голосе Ольга царапается о декоративную пуговицу. Елена досадливо дергает рубашку, помогая надеть, оправляет воротник и щелкает по носу. Конечно, Ольга тянет время, соглашаясь на полежать. Если бы знала, что сон остановит Елену – вообще прикинулась бы спящей. Может, и притворяться бы не пришлось: глаза правда слипаются, и зевок удается подавить с трудом. Елену все это не интересует. Она перекладывает голову Ольги на колени и, устроившись рядом все ещё делает вид, что разминает следы – скорее ей просто нравится проводить по надавленным полоскам. Планирует надрезы? Ольга старается смотреть на свою руку в другой, не думая о том, что иногда взгляд Елены скользит но ней – она явно решает, что ещё придумать. И непонятно что дергает Ольгу за язык. – Ты не думала, что не так поняла мужа? – Что? – Елена даже останавливается. – Если кому-то ты не нравишься, то тебе надо расслабиться. Отпустить ситуацию, – все же договаривает Ольга. Это не… протест. Просто поделиться мыслью ведь можно? Пофилософствовать? Немного отвлечься? Елена посмеивается, поглаживая волосы. – Интересная трактовка. Только это моя фраза, ему просто понравилась. Я имела в виду, что если не нравится ситуация, то нужно просто не думать о ней в модусе «нравится» – «не нравится». Нужно перестроится и думать не в оценках, а в фактах – те не могут быть плохими или хорошими. «Не нравится» только в голове, его нет по факту… А вот многое другое объективно существует. Они обе понимают, о чем Елена. Теперь страшнее. И ещё унизительнее: здесь ошибиться проще простого, а все объяснения Вани по чему-то активному сейчас растворяются в голове. Ольга даже с наглядным примером поцелуя не разобралась, а уж так точно облажается. Она не считает себя стыдливой или неопытной, ей всегда было легко предложить что-то и дальше действовать, как хочется, но сейчас не хочется ничего. В плюс идет только благодарность за осторожность, в минус же – все другое. Она вздрагивает, когда Елена приподнимает её за плечи и целует в шею, тут же старается понять, что от неё нужно. – Ну-ну, mа chère, не будь эгоисткой. Отдохнула – поработай. Или ты ещё хочешь? Она спешно мотает головой – внутри не то чтобы саднит, но чувствительно, да и на смену расслаблению приходит стыд. К нему присоединяется волнение, когда Елена что-то для себя решает, бормоча в пространство «Ладно, у нас тобой ещё много времени». Устраивает подушки у изголовья, садится, откидываясь на них, и кивает между своих согнутых в коленях ног. Смотрит на, наверно, затравленное выражение лица и доверительно шепчет: – Ты не поверишь, но я тоже женщина. Давай ладонь… Ничего себе потная, уже предвкушаешь? Наверно, Ольгу спасает только врожденные чуткость и доброжелательность: она просто не может сделать больно в такой уязвимый момент. Она рефлекторно расслабляет руку, заслуживая внезапный поцелуй в костяшку, и позволяет уложить её поверх чужого белья. Старается не думать, что оно слишком тонкое, и уже чуть влажное. Пытается запоминать движения, которых от неё требуют, – очертить круг, пройтись горизонтально, зажать между (черт возьми, это крест в овале или у неё уже совсем плывут мозги?), нажим – как при размазывании помады пальцем на губах, темп – почти церемониальная медлительность. Когда Елена удовлетворенно отпускает руку и откидывается на подушку, посматривая из-под ресниц («Вот так, теперь сама»), продолжает. Ну вот. Почти не страшно. Почти не противно. Почти не сложно. Елена сама гуляет кончиками пальцев по своему телу, пару просит открыть рот и задумчиво поглаживает нижнюю губу, но не делает замечаний. Это успокаивает и приносит даже какой-то отзвук радости. Пальцы двигаются заученно: крест-помада-ритуал. Становится липко, и Ольга пытается убедить себя, что это хорошо. Крест-помада-ритуал. Елена приглушенно шепчет, что она быстро учится, и, хотя капля пота щекотно сбегает по ногам, несмотря на кондиционер, это тоже успокаивает. Крест-помада-ритуал. Ольга находит какой-то свой ритм и почти отрешается, машинально повторяя-повторяя-повторяя. Поэтому сбивается от фразы: – Ты же понимаешь, что этим не отделаешься? Елена довольно улыбается, чувствуя заминку, склоняет голову с озорным торжеством и кивает – мол, продолжай, никаких пауз без моих слов. И ощущения расползаются надвое, когда она снова берет её ладонь, загибает пальцы, кроме мизинца и показывает, как дальше – а дальше… серьёзнее. Чужие мягкость и тепло противны – потому что Ольга не хочет всего этого, хочет хотя бы закрыть глаза, или закрыть уши, чтобы не слышать чужого громкого дыхания. И в то же время приятно от того, что получается, что кому-то так бесстыдно хорошо от такой малости с ней. От влаги хочется обтереть пальцы – но та красиво проступает через черное белье поблескивающей белой паутинкой. То, что палец входит почти на фалангу с мягким чпоканьем, противно и притягательно. Это как смотреть на что-то мерзко-интересное, приноровившись, – нервы щекочет, перестаешь невольно жмурится, и даже в глубине души хочется чего сильнее. – Может, лубриканта? – невольно спрашивает Ольга, слишком увлекаясь. Она может придумать тысячу оправданий для себя – лубрикант вкусно пахнет, его консистенция получше, так она точно не сделает больно – но уже понимает, что зря, нельзя такое говорить, это ошибка на всех уровнях. Вина перед другими, собой и, парадоксально, перед Еленой, которая не ценит предложения, ощущается как падение в бездну чужих глаз. Дура-дура-дура! Елена смеется и хлопает её по руке. Откуда-то Ольга уже понимает, что это значит: Елена в хорошем расположении духа и наказание не будет сильным – в чужом понимании, конечно. Она неловко прижимает руку к себе, не зная, как извиняться. Но Елене нужно не это: – Какие мы самостоятельные… Инициатива, знаешь ли, наказуема. Она протягивает салфетку и кивает на свое место, меняя белье и накидывая халат, пока Ольга тупо оттирает ладонь и перебирается. Елена проверяет, насколько ей удобно, чуть поправляет подушку и отбирает салфетку, едва ли не отгибая нервно вцепившиеся в неё пальцы. Фиксаторы на этот раз куда короче, и удерживают руки внизу, под подушкой – теперь не сдвинешь не только руки, но и само тело. А к ним Елена независимо достает ножные. Улыбается панике в чужих глазах и целует щиколотку, прежде чем пристегнуть и затянуть так, что даже ногу не напрячь. Ольга старается дышать поглубже, понимая, что слезы сейчас все усугубят. Сейчас будет больно – от ножей, игл, свечей, льда, чего угодно другого – прямо там? Пусть это слишком жестоко, и вряд ли Елена настолько зла, мысленные картины на редкость заразны… и понятны. Ольга провинилась. Взяла на себя слишком многое. Облажалась. Она почти ждёт пощечины и объявления, что последует за самоволие. – Оль… – Голос Елены тихий и заботливый, она прикасается к волосам и поглаживает, словно успокаивая животное, забившееся в угол. – Ну поняла, что неправильно, и хватит, не самоедствуй. Ты всегда можешь сказать, если больно или страшно. Но она никогда не остановится... И все же хочется верить, что на первый раз Елена будет милосердной. В конце концов, она ведь ещё не кончила, уж свой комфорт она ценит больше воспитания… Ольга все же выдыхает: – Спасибо. – Сама ещё хочешь кончить?.. Хорошо, поняла. Тогда просто расслабься: боли я не планирую. Тебе удобно? Столько уступок за раз ошеломляют, Ольга кивает и расслабляется инстинктивно. Ощущается как топор, опустившийся в миллиметре от головы, сорвавшаяся веревка для повешения и выигрыш в русскую рулетку. Остатки здравого смысла подсказывают, что это холодно-горячо, самая банальная манипуляция, подпитанная бессилием, но уже почти все равно. Боли не будет. Лишнего раздражения тоже. И да, точно, Ваня же говорил, что Елена не делает больно женщинам. А остальное… Елена вроде бы заводится быстро и основательно, так что остальное не должно занять много времени. Перетерпеть осталось всего ничего. Даже юмор просыпается вымученный и несмешной, но все же – сейчас будет спектакль имени Елены? В смысле, большее представление, чем до того? В смысле, Ольга ведь может только смотреть и говорить при всем желании чего-то большего. И быть… она не может подобрать слова – Елена размазывает лубрикант по её бедру чуть выше колена. Оседлывает, крепко сжимая согнутыми ногами, блаженно щурится и подмигивает пораженному взгляду. – Ты что, не раббилась никогда? Ma nonne innocente… Но ногу напрягаешь круто, мне нравится. Ольге не то чтобы нравится. Ощущение чужого жара на ноге безумно странное, даже больше, чем на пальцах – будто тяжелый горячий компресс наложили. И теперь понятнее, зачем фиксаторы – не дают дернуться даже при первом, осторожном, на пробу, движении. Елена явно знает, что делает, и делает это не в первый раз – грамотно пристраивает свое колено, упирая его в другой бедро (Ольга выдыхает, понимая, как ещё Елена могла сделать приятно), ободряюще касается губами, скользит, закрыв глаза. Прекрасно справляется сама, не требуя никакой реакции, кроме взгляда, и конкретно это уже не отзывается особым неприятием. Больше того: она порочно-красива, как демоница, и даже почти без пошлости – наоборот, Ольга со сложными чувствами понимает, что пока Елена в застегнутом халате, складки которого изящно лежат на её ногах, это что-то на языке искусства. И что она даже благодарна за то, что может смотреть на изящные движения, склоненную в истоме голову, белые руки, поглаживающие её по талии, тонкие губы, которые краснеют уже не благодаря помаде. Такая Елена во флере своего удовольствия кажется мягче и живее, но и эстетичнее одновременно – как ожившее полотно, горячая статуя, воплотившееся стихотворение об искусе. Знакомый запах тирамису плывет сильнее с каждым особенно четким движением. И чисто физически это уже тоже не дискомфортно: к её весу и хватке ног легко привыкнуть, а неприятного ощущения трения нет благодаря лубриканту. Елена двигается чуть резче и длиннее, жмурится, её брови изламываются трагично-трогательно, и становится совсем тепло и мокро. И первый брошенный взгляд после неожиданно человечный. В её словах сплетаются снисхождение и что-то честное: – Спасибо. Мне понравилось. Ольга невольно улыбается – искренне – и получает совсем легкий поцелуй в улыбку. Елена отстегивает её, передает упаковку салфеток, велит разобрать подушки и первая уходит в ванную. Ольга, разложив подушки по-старому, на всякий случай стоит под дверью, едва не засыпая на ходу, – вдруг они не закончили, её позовут, и нужно будет ещё там что-то делать. Наверно, следует думать о том, как там Артём, что она ему скажет, как дальше вести себя. Но получается – только о благодарности Елены, которая кажется помилованием и благословением одновременно. Подошедший Ваня тихо спрашивает, все ли в порядке, и получает кивок. Она сама уточняет, как Артем, и Ваня шепчет, что все хорошо. Они оба вытягиваются, когда Елена выходит из ванной. Та смеривает их задумчивым взглядом, но после игриво улыбается: – Ну, рада что без ревности. Ольга рада, что втроем очевидно не планируется – когда она возвращается из ванной, в комнате одна Елена. Чувствуется прохлада от кондиционера, шлейфы нероли и тирамису выцветают, постельное белье сменили на светлое, и о произошедшем напоминает только удовлетворенно-сытое выражение лица Елены. Она кивает на сторону кровати, инструктирует («Разбудишь – повторим») и тушит подсветку.. В итоге Елена будит сама, в утренних сумерках, говоря, что так будет ещё слаще, – и действительно, в полусне чужие деликатные прикосновения воспринимаются как часть грезы, а на её поступательных движениях оказывается легко соскользнуть в дремоту. Полноценно Ольга просыпается, когда после завтрака Елена отводит её в комнату, где стоят подозрительно знакомые чемоданы. – Ты переезжаешь, – буднично подтверждает Елена не озвученное. – Квартиру продай, чтобы не стояла без дела, но перепроверь, все ли оттуда забрали. Скажешь, что ещё надо, на выходных пройдемся по торговым центрам. Наши мальчики хорошо долетели… – Что?! – Хорошо долетели, устроились и не успели сильно накуролесить. – Заметно, что Елене доставляет удовольствие объяснять что-то катастрофическое для другого таким небрежным тоном. – Знаешь, я поняла, что ты права. Ну, когда говорила, что мне незачем держать Гошу при себе – он уже сформировавшаяся личность, а я только расстраиваюсь, глядя на его фиаско. Ещё и его дружки-уголовники, и то, насколько сильно он наследил, и в целом влияние этой страны… Я решила, в Париже ему будет лучше. Там есть, кому присмотреть, там климат куда лучше, про обстановку вообще молчу. Ну и твоего отправила за компанию. Не знаю, что там с медицинскими, но думаю, образование в целом уж получше, чем здесь. Я поговорила с отцом его девочки, Кристины, он в состоянии отвезти её туда же – я понимаю, молодость, разлуки в этом возрасте так болезненны. – Скорее Кристина дополнительно отвлечет Артёма. – Понимаю, очень щедро, но для тебя не жалко. Теперь у Артёма будущее куда лучше, да и у тебя сердце болеть не будет, не вляпается ли он куда ещё. Ну в конце концов, не придется ему ничего объяснять про нас с тобой… Вещи смотреть будешь? Её прорывает уже на третьей – платье, в котором она танцевала с Борисом – и Елена гладит по спине, допытываясь, что случилось, пока Ольга рыдает на её плече. – Н-не аккурат-тно сложили. Дорогу-ущее же… Это же… факт! – Ну как вышло. Хоть вообще привезли – у тебя многовато вещей, и это тоже факт. – Оно… са-амое ценное… – Если это – самое ценное, то у тебя явно проблемы с гардеробом. – Но… оно… моё!.. – У тебя его никто не забирает. Разгладишь. Ольга кое-как успокаивается, когда Елена обещает разговор с сыном через часик. Пока надо привести себя в порядок – не показываться же мальчику с таким лицом?.. Елена сама клеит Ольге патчи для глаза, пальцами похлопывает по векам, делая какой-то хитрый массаж, и отыскивает в её косметичке тональный крем. Сама красит ей губы своей помадой – «Ту выбрось, я серьёзно говорю» – более яркой, матовой и бархатисто лежащей на губах, пахнущей гранатом. Сама набирает мальчиков по видеозвонку и сидит за кадром, слушая их скованный диалог. Артём выглядит невыспавшимся, совсем потерянным и виноватым, и Ольга врет, что все в порядке, что они с Еленой просто обо всем договорились, что её тоже устраивает решение с Парижем. Желает им с Гошей удачи на новом месте. Улыбается, чувствуя чужую помаду на губах, пока видеозвонок не отключают. – У меня дела, у тебя кондитерская, так что до вечера. Ужин в семь, тебя заберут. О, и Оля… – Да? – Ещё раз во сне вспомнишь Бориса – я сделаю так, что забудешь его навсегда. Тебе не понравится. …Ольге не нравится выбранный Еленой образ с открытыми плечами, долгий день в кондитерской, откуда не уйти даже на обед – секьюрити Елены приносят ей ланч, молчание водителя Елены. Ритуализированность ужина, где Елена запрещает им с Ваней даже смотреть друг на друга. Помада, которая размазывается из-за поцелуев Елены. Чокер с крестом, за который Елена подтягивает её к себе ночью. Ольге не нравится, как она откликается на все это. Но даже во сне она никогда не скажет, что ей не нравится Елена.