Багряный Венец

723 год от основания царства Аркеи

Раннее Лето

Фема Дирия

Риджа гадает на крови. Яркое, белое солнце горит над головой. В небольшом, выложенном драгоценной мозаикой внутреннем дворике громадного дворца воздух встает душным, давящим маревом. Жара пробирается под тонкий светлый газ и шафрановый муслин, заставляя драгоценные ткани липнуть к узкой спине и рукам. Риджа легко, аккуратно ведет узким клинком изящного кинжала, в стали которого сверкает узор трехсот слоев, и не морщится, когда лезвие вспарывает нежную, тонкую кожу правого предплечья с изящным узором темно-алой хны, портя идеально лежащий рисунок. Она кривит губы, не обращая на это внимания, слишком занятая тем, что наблюдает как тяжелая, маслянистая капля расползается алым, будто цветок олеандра, пятном. Она не прикасалась к своим ножам почти четыре года, с момента своего нежеланного, непрошеного замужества. Ее клинки пылились под слоями одежд, что были отданы ей в приданное, когда она рыдая и размазывая по щекам слезы уходила в дом мужа. Она уже тогда чувствовала, не будет счастлива в этом браке, не будет рада своему мужу, не полюбит его как смиренная жена и как верная спутница. Что хорошего мог принести ей брак, что начался с того что она отказалась склониться перед мужем и благодарить своего отца, что выбрал ей величайшего и богатейшего князя их фемы? Ее сердце встает единым куском янтаря, не бьется в ужасе и смятении, когда она перекладывает лезвие во вторую руку, вспарывая кожу уже левой руки, и видит как бордовая, темная будто каменное масло, кровь расплывается вторым пятном будто увядшая роза, заставляя ее хрипло выдохнуть. Кровь смешивается, и пятна размазываются по светлому мрамору, марают цветную мозаику, высыхая на душной жаре так быстро, что кажется что они впитываются в камень почти за секунды. Кровь продолжает марать ее предплечья. Риджа не делает ничего чтобы ее остановить, глядя на пятна мрамора, склонив голову, и пряча потемневшие от жесткой, жестокой почти радости. Ее муж не доживет до конца луны. ***

723 год от основания царства Аркеи

Позднее Лето

Столица

Лучи яркого белого солнца, падающие на светлый мрамор внутренней площади царского дворца, обжигают темную кожу слуг, пока они ждут прибытия цесаревича, нервно заламывая руки. Он врывается на площадь на своем белом коне, резко осаживая его, так, что золото вплетенное в пышную гриву бряцает, и легко спрыгивает на землю, отдавая поводья одному из конюхов. — Они уже прибыли? — коротко спрашивает цесаревич у слуги, который боязливо кивает в ответ, низко кланяясь. Луксар усмехается, отворачиваясь, и поправляет закатанные до локтей рукава черной рубахи. Широкие золотые наручи на его предплечьях ярко вспыхивают в лучах белого солнца, и на золотом диске на навершии длинного узкого меча в ножнах за его спиной мелькает блик. Он широким шагом поднимается по ступеням к высоким замысловато-украшенным дверям что ведут во внутренний дворец. Двое слуг торопливо распахивают их, и Луксар ступает под высокие, прохладные даже в жару своды дворца, и хмыкая, заметив хорошенькую служанку с большими темными глазами и девичьим макияжем. Та держит в руках медный таз полный ароматной воды и он омывает в нем руки, впрочем, начисто игнорируя саму девушку, и быстрым, широким шагом направляется вглубь дворца по длинному коридору. Высокие двери малого зала послушно и бесшумно распахиваются и Луксар входит, коротко, почти небрежно, поклонившись отцу и оглядывает других сидящих там людей. Прядь светлых волос падает на загорелый лоб и глаз, рассеченный старым белым шрамом. — Опаздываешь, сын мой, — журит его владыка, пока Луксар снимает со спины ножны со своим мечом. Он садится за стол по левую руку от него, небрежно закинув ногу в высоком сапоге на ногу, положив меч поперек, скучающе опирается подбородком на кулак, — Прости, отец, — лениво отвечает он, почти не глядя на него, — Путь до вершины Великого Холма в дни празднеств довольно долог даже с глашатаями. Не так ли, господин великий магистр? — Увы, — соглашается с ним убеленный сединами, загорелый до черноты, мужчина, и поворачивает голову на царя, — Мой господин, мои люди не нашли ничего, что могло бы не препятствовать ее становлению полноправной госпожой фем Карки и Дирии. — Женщина во владении двух восточных фем? — заинтересованно поднимает бровь Луксар, глядя на магистра, — Как я пропустил столь неожиданный поворот? — Князь Аурин мертв. — Мертв? — задумчиво переспрашивает цесаревич, подняв хрустальный бокал к своим губам, и отпивает золотистого вина, задумчиво сощурив светло-серые глаза, ярко выделяющиеся под темными бровями на загорелом лице, — Не то ли это князь, напомните если я не прав, Великий Магистр, что по слухам убил двух братьев своей жены и ускорил смерть ее отца? — Он, — устало склоняет голову старик, — Его вдова ныне в столице. Его мать была дочерью отца вашего отца, а потому у него есть право быть похороненном в некрополе владык. — И вы не хотите давать права владеть его землями его вдове? —Не столько не хотим, сын мой, — отвечает Луксару отец, — Она наследует его земли и земли своего отца по праву крови и брака. Но у нее нет сына, чтобы передать земли дальше по линии рода. Князья могут взбунтоваться. — Карка и Дирия не самые восточные из фем, и почти граничат со столичной, — замечает Луксар, и поворачивается к отцу, лениво болтая вином в бокале, та что жидкость оставляет маслянистые разводы на хрустале, — Не думаю, что госпоже будет сложно просить помощи в случае чего. Или есть что-то еще? — Это лишь слухи, цесаревич, — осторожно замечает до этого молчавший первый советник, кивая в ответ на благосклонную улыбку своего царя, — Есть подозрения, что он умер не своей смертью. — Вы считаете, что жена могла убить его? — заинтересованно поднимает бровь цесаревич, — Право, теперь я хочу увидеть женщину, что смогла это сделать. Она либо дьявольски сильна либо дьявольски умна. — Не стоит, сын мой, — резко осаживает его царь, поднимая на него тяжелый взгляд, уже заметив вспыхнувший в глазах своего сына интерес, — Умерь свой пыл. Госпожа держит траур по своему мужу, и твоей интерес может быть оскорбителен. — Не в моих интересах оскорбить госпожу, отец, — Луксар встречает тяжелый взгляд отца прямо, чуть насмешливо склонив голову набок, — Я не совершу не единого действия что бросят тень на ее честь. *** Царские сады растекаются по верхушке Великого Холма благоухающей зеленью, опутывают дворец из белого мрамора. В одном из внутренних дворов тихо журчит изящный фонтан: переливается радужными искрами в ярком свете утреннего солнца. Риджа аккуратно поправляет широкий, темно-синий, как подобает смиренной вдове, что все еще носит траур по мужу, рукав шёлкого платья, и поднимает светлый, будто янтарь под солнцем, взгляд на сестру одного из Высших Советников. Солнце начинало неимоверно палить, и даже наброшенное на короткие, как и положено вдове, волосы тонкое покрывало не спасало от удушающей жары. Фиолетовое вино приторно сладкое, и горло сводит от почти отвратительно вяжущего во рту ощущения. Она не морщится. Лишь аккуратно отставляет бокал и заправляет блестящий от масла, пропахший ладаном и сандалом локон волос за ухо. Ее дворец — дворец ее мужа, мертвого и похороненного с почестями лишь позавчера — весь пропитан этим ароматом. Каменные курильницы стоят во всех покоях, и слуги верно жгут свечи и благовония в знак скорби. Молодая вдова не запрещает. Молодая вдова ведет себя послушно, будто выполняет чей-то приказ, и не морщится от пропитавшего ее одежды и въевшегося в ее кожу запаха. Это малая цена за относительную свободу и безопасность. Она готова убить его вновь, и не жалеет о содеянном. Молодой вдове нечего терять кроме власти и собственной жизни. Риджа приподнимает уголок губ, улыбается своим мыслям и нанизывает на золотую двузубую вилку тонко нарезанное красное яблоко. — Госпожа? — удивленно спрашивает госпожа Залика, нервно теребя подол дорогого, расписанного узорами платья. Юная девушка, она младше Риджи лишь на два года, но меж ними уже разительная разница. Муж госпожи Залики носит ее на руках, холит и лелеет ее как и подобает верному мужу. Госпожа Залика не знает, что значит бояться шагов и считать минуты. Она никогда на видела на лице собственного мужа оскал страшнее того что рисуют на лицах темных слуг в храмах бога. Госпожа Залика в свои восемнадцать уже мать двоих прелестных мальчиков. — Все в порядке, — тихо отвечает Риджа, откусывая кусочек фрукта, — Я всего лишь задумалась, — ее собеседнице не стоит знать, что у нынешней госпожи двух фем нет детей из-за того что ее муж заявил права на ее тело лишь раз, и более к ней не притрагивался. Ее собеседнице не стоит знать что хрупкая, миниатюрная девушка с грустными янтарными глазами скорбит не по своему мужу, а по своей жизни. Ее не стоит знать что пальцы в тонких золотых кольцах опутаны тонкой паутинкой крови и что за широкими шелковыми рукавами прячутся бинты перетягивающие кровоточащие надрезы. — Вы останетесь на празднования, госпожа? — тихо спрашивает Залика, опираясь узкой ладонью на шелковую подушку легкого кресла, и следит темными глазами за тем как подведенные темной синевой янтарные глаза скрываются под темными длинными ресницами. — Я не знаю, — отвечает Риджа тихо, задумчиво откидываться назад, и аккуратно поправляет ворот платья, — Я была бы счастлива остаться в столице в эти дни, но я не уверена, что это разумно. — Боитесь за спокойствие своих владений, прекрасная госпожа? — раздается низкий, ленивый голос, и под своды дворцовой террасы ступает цесаревич. На непослушных светлых волосах его сверкает простой обруч с оплавленными в золото рубинами. — Боюсь, что так, ваше высочество, — склоняется Риджа в церемониальном поклоне, и поднимает на него взгляд, когда цесаревич ловит ее пальцы и прижимается к ним в коротком поцелуе. Не к добру такое внимание от него. Риджа готова принять игру от любого советника или магистра, но знает, что ему она проиграет легко и просто, чуть ли не добровольно. Цесаревичу Луксару, багрянородному и благословленному самой богиней, хранящему земли их царства от воинствующих орд севера слишком легко проиграть, и ей слишком легко заиграться и сложно выпутаться из этого клубка дворцовых интриг. Женщинам столицы, сестрам советников и женам самого владыки не сложно солгать, не сложно натянуть маску скорбящей и безутешной вдовы. Легко спрятать безумную радость свободы за маской женщины, что не познала счастья материнства и теперь боится за свою жизнь и жизни своих подданных. Но Риджа смотрит в его серые — серебрянные под ярким солнцем — глаза без страха, без слов принимая его игру. Поцелованные пальцы — не поцелованная ладонь. Цесаревич слишком долго в этой игре, чтобы совершать столь грубые ошибки. — Не к добру оставлять две фемы без их госпожи, не считайте? — улыбается она уголками губ, аккуратно отнимая руку, и склоняет голову к плечу. Висок жжет от взгляда госпожи Залики. Неужто ревнует цесаревича к вдове? — Но если у госпожи сильные покровители и благосклонность царя, то не думаю, что что-то может произойти, — улыбается цесаревич и садится на кресло напротив, широко расставляя ноги в черных штанах. — Не скажите, — парирует Риджа, задумчиво оглядывая его и переводит взгляд на блюдо с фруктами, — Вы будто не знаете, что женщину воспринимают всерьез лишь рядом с мужем. Князья могут и принять меня госпожой двух фем, но я вечно буду под шквалом брачных предложений. — Не желайте нового брака, прекрасная госпожа? — поднимает он голову и подается вперед, намеренно не замечая как испуганно выдыхает госпожа Залика. Рука Риджи зависает над бокалом с потеплевшим и от того совершенно не вкусным вином, и в голове будто пересыпаются песчинки времени, отчитывая секунды. — Для начала я желаю выдержать положенный моему мужу траур, — наконец опускает Риджа ресницы. Показное смирение, послушная скорбь. Четыре луны. У нее есть четыре луны, до того как падет маска скорбящей вдовы. Но что-то говорит ей, что он не видит в ней вдову. Даже не пытается. *** В небе горят золотые звезды. Дворец окутывает тьма, и дым благовоний поднимается ввысь, распространяя тяжелы сладкий аромат амбры и мирры. Отблески факелов на светлым стенах играют алым, и движения танцовщиц опутанных широкими газовыми платками служат неплохим прикрытием. Луксару до одури скучно. Он играется с широкими золотыми перстнями на пальцах, и лениво оглядывает раскинувшееся в одной частей дворцовых садов. Воздух душный, приторно сладкий и до того отвратительно липкий — будто кровь — что ему хочется наплевать на все и исчезнуть. Его отец разваливается в кресле на возвышении и две его жены прижимаются к нему с обеих сторон, ища ласки и благосклонности. Невинности и кротости в их движениях нет, ведь в клубке дворцовых интриг слишком легко потерять свое место. На их полных грудях лежат сверкающие белым и красным золотом драгоценности, а во вплетенных в густые, медные и темные, волосы орнаментах сверкают драгоценные камни, и тонкие талии обхватывают расшитые золотом и серебром пояса. Жены владыки не знают отказа ни в чем, не видят препятствий и преград перед своими глазами, и Луксару почти тошно от того, что такая же судьба ждет и его. У владык не бывает равных. Великий магистр подходит к нему со спины. Его ноги в высоких сапогах мягкой кожи не издают ни звука при его шаге, но Луксар чувствует его приближение по движению воздуха. Даже на открытом пространстве сада воздух застаивается и завихрятся плотным душным коконом. Магистр опирается плечом на стену, и тихо говорит, — Цесаревич. — Господин великий магистр, — устало признает Луксар, — Что-то срочное? — Слегка, — соглашается старик, и переводит взгляд на владыку, бесстрастно глядя на то, как к возвышению подходит первый советник. Этот молодящийся евнух сидит назойливой и неприятной занозой в малом и большом совете, привечаемый владыкой за хитрость, и, как доносят ему слуги, умения в постели. Стареющему владыке мало двух жен. — Слегка срочное? — поднимает бровь Лускар, и его взгляд цепляется за фигуру за женским столом. Ему до сих пор не понятно, что движет этой женщиной и все ее мотивы. Она в столице уже которую седмицу, под его обещание, что с ее землями ничего не случится. Она знает что ее власть сейчас хрупка. Он знает, что она боится потерять жизнь. Она осталась в столице когда он попросил ее напрямую, под клятву-приказ выслать верные ему войска, чтобы контролировать ситуацию. Он считает что терять такого союзника не стоит вне зависимости от ее грехов. — Знаете, ваше высочество, — задумчиво тянет великий магистр, качая седой головой, — Ваш отец не молодеет. — Это угроза? — Подозрение. Для вас не тайна, что я не люблю первого советника вашего отца. — Что-то нашли? — резко поднимает голову Луксар, и его взгляд темнеет до вороненой стали. — Несколько писем, измаранных чернилами в его покоях, — соглашается старик, — Содержание полностью не восстановить, но первый советник ищет союзников. Быть может стоит действовать превентивно? Луксар постукивает пальцами по мягкой, расшитой разноцветными нитями, подушке на которой он сидит, и по его спине соскальзывает тонкая, холодная струйка пота, заставляя темный шелк нижней рубахи прилипнуть к его спине. — Мне нужно подумать, — тяжело и устало роняет он, вставая с мягкой кушетки, и тонкие золотые браслеты тихо звенят на его запястьях, — Если спросят где я, отвечайте что отошел ненадолго. — Разумеется, цесаревич. *** Небо становится чернильно-темным, почти полностью черным. Луна не всплывает даже тонким, едва заметным полумесяцем, и из-за этого все что не освещено погружается в вязкую, липкую, душную тьму. Жены и сестры знатных мужчин щебечут, почти не замечая жары, тянут из высоких хрустальных бокалов сладкое вино, и откусывают тонко нарезанное острое жаренное мясо, накалывая колоски на золотистые вилки. По женскому столу поднимается смех волнами новых сплетен и слухов, и Риджа в который раз радуется тому что нижнюю часть ее лица скрывает тонкая но плотная вуаль, пряча то как искривляются в ядовитой, усталой усмешке ее губы. — Госпожа, вы в порядке? — поворачивается к ней Залика, замечая что ее соседка смотрит в одну точку уже которую минуту, и Риджа поднимает на нее чуть извиняющийся взгляд. — Да, я всего лишь устала, — улыбается она и встает из-за низкого стола, подобрав широкую, расшитую серебром темно-синюю юбку, — Я вернусь. Сладкий запах благовоний гонит ее дальше от празднующих людей, в глубь царских садом. Ридже не нравится запах мирры, напоминает ей об ужасе ее брачной жизни, и она сбрасывает с волос широкое темное покрывало, обмахиваясь его краем. — Признаться, никогда не видел женщину с короткими волосами, — раздается усталый насмешливый голос и Риджа поворачивается, поднимая янтарный взгляд на цесаревича. Ее волосы цвета отработанного золота кажутся темными в отсутствии лунного света, падают чуть вьющимися прядями, обрамляя ее светлое лицо спрятанное под темной вуалью, и она задумчиво наклоняет голову в приветствии. — Не думала встретить вас здесь, цесаревич, — тихо признает она, скользя взглядом по черной, расшитой золотом рубахе и высоким сапогам, по золоту колец и браслетов на его руках. Его золотой обруч в его пальцах, и светлые волосы путаются в беспорядке, — Но, видимо, не я одна не смогла дотерпеть до конца празднеств. Цесаревич ступает мягким, неслышным шагом ближе, кладет ладонь на темную кору дерева, на поверхности которой набухают капли темной смолы, и наклоняет светлую вихрастую голову, усмехаясь краем светлых губ, — Тогда вам не особо полюбится столица, прекрасная госпожа. Такие празднества случаются здесь почти каждую седмицу. — Я осталась по вашей просьбе, — хмыкает Риджа, складывая руки на груди и смотрит на него снизу вверх, сквозь длинные ресницы. — И, как я вижу, жалейте об этом. — Ничуть, — улыбается она. Подол ее платья мягко шуршит по мягкой терпко пахнущей траве сада, — Мои земли в безопасности. Единственное, я не могу учавствовать в праздновании фестиваля в полной мере. — Траур, — уточняет он, и ступает ближе ленивым шагом, будто проверяя ее границы. — Да. Прошло лишь две луны. — Но вы, прекрасная госпожа, слишком спокойны и сдержаны для вдовы, — замечает цесаревич, задумчиво склоняя голову, — Даже женщины что были отданы в дом мужа по договоренности, а не любви, скорбят громче и заметнее. — Те, кто оплакивает потери, обычно оплакивают статус и богатство и используют драматизм, чтобы завоевать расположение двора, — цинично хмыкает Риджа, поднимая на него спокойный взгляд, и накидывает на плечи свое покрывало, кутаясь в него от прошившей ее дрожи, — Я прошла через все ритуалы, подобающие вдове, но страдать напоказ для меня сродни дешевому фарсу. — Вы удивительно трезво рассуждаете, — тихо смеется он, надевая на непослушные вихры золотой обруч, и склоняется ближе к ней, так, что его дыхание заставляя короткую прядку шевелится у ее виска, и делает вывод, — Вы совершенно его не любили. — Нет, — легко соглашается она, прикрывая глаза, и пряча мгновенно истаявшие слезы за темными ресницами. Она дышит тихо, почти не слышно, и по ее спине стекает холодной струйкой пот, а пальцы потряхивает от адреналина, когда она едва слышно выдыхает и светло улыбается, подняв на него взгляд. Риджа видит свое отражение в его зрачках, близко-близко, и ее ведет от страха и уверенности в своих словах, — Вы, цесаревич, верно думайте, что я убила его ради мести или власти. — Не тогда, когда вы стоите и сморите на меня так, говоря это, — хрипло признается он, сжимая сильные пальцы в кулак. Цесаревича кроет от одного только осознания равного противника, и его глаза кажутся бездонным омутом, а голос звучит глухо. — Мой муж не был со мной нежен, — улыбнулась она светло, пряча за вуалью болезненно искривленные губы и топя в вязком — будто застывающая смола на дереве — янтаре глаз ужас случившегося, — В единственную ночь, что он заявил на мое тело права, я осталась лежать в луже крови. Более он ко мне не прикасался, предпочитая служанок и наложниц. Но страх такой жизни слишком липкое и болезненное чувство. Он начал подумывать о том, чтобы повторить, ведь я так и не родила ему детей. — И вы, — хрипло выдыхает он. — Да, — Риджа покорно склоняет голову, тихо выдыхая, — Вы будете судить меня? Он хрипло, почти невольно смеется, цепляется двумя пальцами за ее подбородок, поднимая ее лицо ближе к себе. Она смотрит на него, сжимая тонкими пальцами платье, и он видит как под тонкой кожей ее шеи бьется жилка, и он качает головой, устало глядя на нее серебряными глазами, и тихо признается — Даже если бы я этого хотел, я не смог бы. Ее глаза удивленно расширяются, и она тихо, почти не слышно выдыхает. — Я не забуду, — тихо говорит цесаревич, — Ни ваших слов, ни того как вы их сказали. — Это угроза? — Скорее план на будущее, прекрасная госпожа, — мягко улыбается он и отступает на шаг назад, — Все же, терять таких союзников не дальновидно. — Меня не будет в столице, — качает она головой, набрасывая на короткие волосы покрывало, так, что верхние широкие рукава сползают до локтя, обнажая нижние, жемчужно-белые, рукава. — Думаю, что я в любом случае посещу ваши фемы, прекрасная госпожа, — ухмыляется он краем губ, — Не лишним будет напомнить, насколько близок трон.