«Сакурай и Дьявол — «Вино, книги и огонь запрета»

Кабинет №666. Башня Ада, 13 этаж. Час: «слишком рано для психоза, но слишком поздно для сна».] Лео входит. В чём попало. Халат, рубашка, одно носок. Волосы, как после священного ритуала крещения в вине. Губы покусаны, душа — тоже. Дверь скрипит, как старый древний дуб с секретами. АСТАРОТ (нюхает воздух, как охотничий демон): — Запах… (подходит ближе) — Страсти… ночи… фанатского пота… (вдох) — И… Сакурая. (в паузе звучит голос из ниоткуда, как эхо эго): "Ты не моя боль. Ты — моё вдохновение. Я пью тебя, как ночь…" АСТАРОТ (с грустью, почти по-человечески): — Проклятие… Я ведь был на L’ArcenCiel в '99… (оборачивается к Лео) — Так что, сын мой, я понимаю. Любовь — это всегда как концерт без финальной песни. Ты ждёшь… ждёшь… а он уходит за кулисы. Как этот твой Сакурай. ЛЕО (дрожа, но уже с лёгкой улыбкой): — Он не мой. Ну, не совсем. Ну… почти. АСТАРОТ (похлопывает по плечу, как по кнопке огненной поддержки): — Всё мы чьи-то. Хоть иногда. [В ЭТО ВРЕМЯ ДВЕРЬ РАСПАХИВАЕТСЯ.] ЛЕВИАФАН (в вязаном шарфе, с чашкой соевого латте): — Я тут! (смотрит на всех с теплом) — Я — веган теперь. (пауза) — Просто… обнимите меня? [ВСЕ МОЛЧАТ. ОБНИМАЮТ.] ЛИЛИТ (влетает с ароматом духов и апельсиновой крови): — А что это мы тут… без мамы, значит?! — Я на секунду — пудрить носик, а тут групповая терапия!? АСТАРОТ (сдаваясь впервые за 6 веков): — Просто… останься. С нами. [ВСЕ В СБОРЕ. РАДИО НЕ ВКЛЮЧАЛИ, НО ОНО ВСЁ РАВНО ИГРАЕТ.] "Oblivion, my dearest sin…" — звучит голос Сакурая. Он слышен и в аду, и в раю. В раю — смущённые ангелы прячут лица за крыльями. В аду — демоны кидают полотенца: — Да сколько можно?! ЛИЛИТ (улыбаясь с блеском во лбу): — Это он. Его голос... и этим многоточием все сказано, что еще можно добавить. Вредно, сладко, навсегда. [ОСТАЁТСЯ ТОЛЬКО ЛЕО и АСТАРОТ.] АСТАРОТ (наконец, тихо): — Ты похож на мать. Но сердце у тебя — своё. И голос... если бы не был дьяволом — сказал бы, что горжусь. (пауза) Но я дьявол. Так что просто: “Неплохо, сын.” ЛЕО (тихо, вдруг тепло): — Спасибо. Папа. (ПАУЗА. ГРОМ. СОЛНЦЕ В АДУ ВЫХОДИТ — ШОК.) "Ты не песня. Ты — моя весна среди пепла…" — Снова Сакурай. ЛЕО (улыбается. как дурак. как влюблённый дурак. но счастливый дурак): — Вот бы его обнять… [ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ. ГДЕ-ТО В ДАЛИ… кто-то мастурбирует. Тсс. Возможно, даже ангелы. Их нельзя винить. Никто не устоит перед Сакураем. Даже если он — только его голос.] TITRES FINAUX – or – Пока звучит голос, живёт грех. 🖤 “Even my sins wear silk when I sing.” — Atsushi Sakurai “Я был светом до того, как стал тенью для чужих поэм.” — Leo “Ты не моя боль. Ты — моё вдохновение. Я пью тебя, как ночь.” — Sakurai’s voice, always. “Если бы мы могли умереть… но вместе.” — из монолога Лео “Don’t lie — I never left.” — Acchan, whispering from the speakers "Моя мать — это боль. Мой отец — тишина. А я между ними — как поцелуй перед катастрофой." — Delenda “Песни вызывают судороги, но в них — правда. И ты поёшь её мне, даже если не знаешь.” — Лилит, закуривая кровавую розу "В аду тепло. Особенно когда звучит L'ArcenCiel." — Астарот, слегка смущённый “Он не поёт мне. Он поёт песне. А я — всё равно сгораю.” — Leo, в туалете для бессмертных — хочу быть русалкой лишь пеной морской... 🖤 PS: Сакурай задумчив. Влюблён. Смотрит в сторону Луны... Fade to black. Нежно играет «Lullaby» в демоническом кавере. — последний аккорд, от поклонников и просто каких то зрителей : и он звучит так, будто Бог сцены умер, но не ушёл. Он остался в каждом их сердце — в каждой струне, в каждой строке, и каждой песне. Одновременный синхронный взрыв одной и той же мысли : “постой там, где ты есть, я догоню” ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ЭПИЗОД Все участники BUCK-TICK — на сцене. Но уже без него. Свет гаснет, но они смотрят куда-то вверх. В ту точку, где луна трепещет, как будто знает: кто-то влюблён в неё, даже если он уже — по ту сторону. И вот по одному, не сговариваясь, они поют. Не песню. Слова. Вслух. Простые. "Я смотрел на тебя, когда ты умирал." "До последнего вдоха." "Ты всё ещё мой." "Постой, хорошо? Там, где ты сейчас." и я приду, со временем приду. Лютиэн, в тот же момент, сидит на крыше, в шифоновой юбке и без стыда, блокнот на коленях, пальцы — в чернилах и крови: " Я тоже. Смотрела. Ты был прекрасен. Даже в своей смерти. А может, именно тогда — особенно. Подожди меня, Acchan. Я знаю, ты слышишь. И я... всё ещё пою, пишу о тебе." В комнате звучит одно дыхание — уже знакомое, как грех: Сакурай. В его голосе — не прощание, а приглашение: "Любите меня." И они все — любят. По-разному. Но одинаково сильно. Синхрон без репетиции. Поклон без занавеса. Fade to silence. Но где-то на частоте 13階は月光 — всё ещё слышен смех, плач, и ритм сердца того, кто остался с нами навсегда. "Его не приняли ни в Рай, ни в Ад. Он не подходил под критерии. Слишком красив для проклятия. Слишком порочный для спасения." Но тогда бог, чья печать — луна, просто разрешил ему быть везде. Он стал гостем во всех мирах, ВИП-персоной, который может появиться в любом храме, на любой сцене, в любом сердце, где любят слишком сильно, поют слишком больно, и шепчут: Acchan, вернись... А он просто улыбается, смотрит в сторону луны — а она, как старая любовница, знает всё, но всегда молчит. ЗАНАВЕС.