Иллюзия спасения

Предвкушение вечера в шикарном ресторане боролось в Анфисе с жгучим желанием дать отпор наглецу Пчёлкину. Но одно она знала точно: выглядеть жалко она не намерена. Ресторан – не общежитская кухня. Она перебирала свой скромный гардероб, отбросив мысль о простеньком платьице. Выход был один – то самое бордовое платье. Приобретенное еще на первые "криминальные" деньги Макса для какого-то институтского бала, оно было элегантным: плотная ткань, длинные рукава, строгий крой до колен, слегка подчеркивающий талию. Оно говорило о вкусе, не крича о роскоши. Сверху – единственное приличное черное пальто, которое она не стала застегивать, подчеркнув линию платья. И черные полусапожки на невысоком, но устойчивом каблуке – компромисс между элегантностью и возможностью быстро уйти, если что. Кудри она уложила тщательнее обычного, подчеркнув глаза легкой подводкой. Не для него. Для себя. Чтобы чувствовать себя уверенно. — Ох, Фис, ты просто королева! – ахнула Ксюша, помогая застегнуть невидимую молнию на спине. – В этом платье…и с такими глазами! Он просто с ума сойдет! Вика, всё еще не отрывавшая завистливого взгляда от роз, фыркнула, громко перелистнув страницу журнала. — Королева общаги, – пробормотала она язвительно, но Анфиса сделала вид, что не слышит. Она взглянула на часы – 19:08. Усмехнулась про себя. Пусть подождёт. Пусть знает, что она не к его услугам по первому щелчку. Пусть поволнуется. Ксюша суетилась вокруг, поправляя складки платья, советуя, какую помаду добавить. Анфиса лишь терпеливо позволяла, думая о предстоящем разговоре. Ровно в 19:30 она спустилась вниз. В холле общежития её тормознула тётя Зоя, вахтерша с вечно недовольным, но добрым в глубине души лицом. — О-о-ой, Карельская! – протянула она, окидывая Анфису одобрительным взглядом. – Нарядилась! Значит, всё-таки идёшь на гулянку со своим-то? – Она подмигнула многозначительно. – Ладно, так и быть, разрешаю прийти хоть к утру. Дверь открою. Не беспокойся. – Она понизила голос. – Букет-то шикарный был… Такого у нас давно не видывали. Парень, видать, серьёзный. Держись за него, девка! Не отпускай! Анфиса лишь недовольно фыркнула. "Свой"? "Держись"? Тетя Зоя понятия не имела, кто этот "парень". Но спорить было бесполезно. Она промолчала, кивнула и вышла на холодный вечерний воздух. Прямо у входа, опершись о блестящий борд белой Volvo 800 серии, стоял Витя. Он курил, струйка дыма вилась в свете фонаря. На нём был отличный темный костюм, чёрная рубашка без галстука – нарочитая небрежность. Но больше всего Анфису поразило то, что он держал в руке. Еще один огромный букет. Не розы на этот раз, а шикарные белые лилии и экзотические ирисы глубокого синего цвета, упакованные в серебристую бумагу. Дорого. Очень дорого. Увидев её, Витя бросил окурок, растоптал его каблуком дорогого ботинка и выпрямился. Его голубые глаза скользнули по ней оценивающе, от каблуков до кудрей. В них мелькнуло нечто, похожее на искреннее одобрение и… интерес. — Мерси, – сухо сказала Анфиса, принимая букет. Вес и аромат ударили в нос. – Хватит курить. Поехали. Витя усмехнулся, открывая ей пассажирскую дверь. — Так-то ты опоздала, медсестричка. На пол часа. Еще бы десять минут – я бы уехал, – добавил он с нарочитой серьезностью, но в уголках губ играла усмешка. Анфиса, усаживаясь в роскошный салон, бросила ему через плечо: — Все приличные девушки опаздывают, Пчёлкин. Это аксиома. Надо было знать. Он рассмеялся, коротко и искренне, закрыл за ней дверь и обошёл машину. * * * Ресторан «Жемчужина» оправдывал своё название. Хрустальные люстры, отражающиеся в полированном паркете, белоснежные скатерти, тихая игра рояля в углу, бесшумные официанты в белых перчатках. Воздух был пропитан ароматом дорогих духов, изысканной еды и денег. Анфиса, войдя, почувствовала лёгкий укол неловкости – её скромное платье вдруг показалось ей простоватым. Но она встряхнула кудрями и прошла к гардеробу, будто бывала здесь каждую неделю. Витя, шедший сзади, с явным удовольствием наблюдал за её прямой спиной и уверенным шагом. Он помог ей снять пальто, передал вещи гардеробщице. Потом провёл к столику у окна, с видом на ночную подсвеченную улицу. Улыбка не сходила с его лица. "Характер. То, что надо." Ужин начался формально. Анфиса, действительно не обедавшая, с аппетитом набросилась на закуски. Витя наблюдал за ней с усмешкой, попивая дорогой виски. — Как с голодного края, доктор, – заметил он, когда она дополняла изысканный тартар из тунца куском теплого хлеба. Анфиса не смутилась, доедая кусок. — Так и есть. Сегодня не обедала. А за твой счёт буду есть особенно вкусно. – Она отхлебнула шампанского из бокала, который официант тут же поспешил наполнить снова. Витя предложил свой вариант решения её финансовых проблем: — Слушай, Карельская. Давай по-честному. Я поговорю с Сашей. Пусть делит зарплату Макса пополам. Одну половину – ему, другую – тебе. Без его ведома. Ты же не гордая дура, чтобы от денег отказываться? – Он смотрел на неё, ожидая разумного согласия. Анфиса отложила вилку. Глаза её вспыхнули. — Мне деньги моего брата не нужны. Я сама заработаю. На карьере медсестры, на чём угодно. Но не на его… – она запнулась, подбирая слово, – …бизнесе. Я не хочу быть ему обязанной. И уж тем более через тебя. Витя покачал головой, но не стал настаивать. Упрямая. Разговор зашел в тупик. Неловкое молчание повисло между ними. Анфиса ковыряла вилкой остатки еды на тарелке, Витя смотрел в окно, постукивая пальцами по краю бокала. — Официант! – позвал он резко. – Коньяк. Официант кивнул и исчез. Анфиса подняла на него удивленный взгляд. — Виски надоело? – спросила она нейтрально. — Разговор не клеится, – отрезал Витя. – Меняем градус. Он получил два бокала с золотистой жидкостью и льдом, один протянул Анфисе. — За… перемирие? Хотя бы на вечер? Она колебалась секунду, потом решительно взяла бокал. — За перемирие. – Чокнулись. Коньяк обжигающе прошёл по горлу, согревая изнутри. После второй бутылки напряжение начало спадать. Разговор пошёл неожиданно легче. Сначала о больнице. Анфиса, слегка разморенная алкоголем, рассказала о своем первом рабочем дне, о панике при поступлении "пулевого". Витя слушал внимательно, без обычной насмешки. Потом он, к её удивлению, заговорил о книгах – оказалось, он на удивление начитан, особенно в исторических романах. Она увлеклась, споря о трактовке характера Петра I в одном из романов. Потом речь зашла о музыке. Он любил старый рок, она – классику и современный джаз. Они спорили, смеялись, перебивали друг друга. Коньяк лился рекой. Третья бутылка опустела незаметно. Анфиса чувствовала приятную тёплую волну, разливающуюся по телу, снимающую напряжение. Даже его прозвище "медсестричка" теперь звучало как-то по-дружески, без прежней колкости. Витя тоже расслабился, его голубые глаза светились азартом и интересом, а не привычной холодной насмешкой. Они говорили как старые приятели, забыв о разнице миров и первоначальной враждебности. Краем сильно затуманенного шампанским и коньяком глаза Анфиса заметила, что на небольшую танцплощадку в центре зала вышли несколько пар. Звуки рояля сменились негромкой, чувственной мелодией саксофона. Она взглянула на Витю, игравшего с ножкой своего бокала. В голове промелькнула мысль, подогретая алкоголем и внезапно возникшей лёгкостью. — Знаешь, Пчёлкин, – начала она с преувеличенной серьёзностью, – ты всё-таки невоспитанный хам. Совершенно. – Он поднял брови. – Настоящий джентльмен уже давно бы пригласил даму на танец. А ты сидишь тут, как мешок. Витя замер на секунду, потом его лицо озарила та самая ухмылка, но теперь в ней было больше веселья, чем дерзости. — Ох, простите, мадам, – он встал, с преувеличенной галантностью склонив голову и протягивая руку. – Прошу! Она приняла его руку, позволив подвести себя к танцплощадке. Он обнял её за талию, его рука была твердой и теплой. Её рука легла ему на плечо. Они начали двигаться в такт медленной музыке. Анфиса, ощутимо покачиваясь от коньяка, удивилась, как легко он ведет. Они не говорили, просто кружились под негромкие звуки саксофона. Она чувствовала его близость, запах дорогого парфюма, смешанный с лёгким табачным шлейфом. Это было… неожиданно приятно. И странно спокойно, несмотря на всю абсурдность ситуации – студентка меда и бандит в дорогом ресторане. Музыка сменилась на более ритмичную, но они продолжили медленный танец. И тут Анфису осенила пьяная, озорная мысль. Она привлекла Витю ближе, чтобы говорить прямо в ухо, её губы почти коснулись его мочки: — Слушай… А давай сбежим? Прямо сейчас. Не заплатим. Витя отклонился, глядя на неё с изумлением, потом рассмеялся. — Да ты что! Это ни к чему. Я заплачу. Это мелочь. — Скучно, – протянула Анфиса, капризно надув губы, глядя на него снизу вверх. Ее глаза блестели озорством. – Очень скучно, Пчёлкин. Я хочу приключений! Убежать через окно. Витя посмотрел на её сияющее, немного детское лицо, на вызов в глазах. Алкоголь и её заразительная энергия сделали свое дело. Ухмылка стала азартной. — Ладно, чёрт с тобой, Карельская! Держись! – Он резко взял её за руку, отведя с танцплощадки. – Туалет. Там есть окно. В подсобку выходит. — А пальто? Цветы? – едва успела выдохнуть Анфиса. — Тут оставим. – отмахнулся Витя. – Потом заберу. Они быстрым шагом, стараясь не привлекать внимания, прошли в коридор, ведущий к туалетам. Витя ловко открыл неприметную дверь в подсобку для уборщиков. Там, под самым потолком, было небольшое окно. Он подвинул мусорный бак, встал на него и открыл форточку. — Полезай первая, доктор! – прошипел он. Анфиса, подхватив подол платья, с неожиданной ловкостью вскарабкалась на бак, просунулась в форточку и вывалилась наружу, на тёмную, заваленную ящиками площадку за рестораном. Слышно было, как слегка порвалась ткань подола. Витя последовал за ней. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Анфиса, не теряя ни секунды, схватила его за руку. — Бежим! Быстрее! – зашептала она с лихорадочным смешком и рванула вперед. Они помчались по темному переулку. Анфиса, несмотря на каблуки и платье, бежала удивительно быстро, буквально таща за собой захлебывавшегося от смеха Виктора. Он бежал за ней, его смех разносился эхом между стенами домов. — Ты… ты сумасшедшая! – выкрикивал он сквозь смех. – Настоящая…! Не успел он договорить, как Анфиса вскрикнула. Её левый каблук, наступивший на что-то скользкое или неровное, с громким треском сломался. Она пошатнулась, потеряла равновесие и с громким, неожиданно раскатистым хохотом плюхнулась на холодный бордюр тротуара. Витя остановился как вкопанный, а потом залился ещё более громким смехом. Он подошёл и присел перед ней на корточки, глядя на её смеющееся, запрокинутое лицо, сломанный сапог и порванный подол. — Ну что, пуля? – расхохотался он. – Догнали? Или твой побег закончился на первом бордюре? Анфиса, держась за бок от смеха, ткнула в него пальцем. — Молчи бандит! Это… это стратегическая заминка! – Она пыталась говорить сквозь смех. – Подвернула ногу кажется. Витя перестал смеяться, его лицо стало серьезнее. — Серьезно? Встать сможешь? Анфиса, опираясь на его протянутую руку, попыталась подняться, но тут же вскрикнула от резкой боли в лодыжке и заковыляла на одной ноге. — Ой, нет. Подвернула. Точняк. – Она скривилась, но смех ещё не отпускал её полностью. Витя покачал головой, но в его глазах светилось то же озорство. — Эх, медсестричка… Ладно. – Он вдруг легко подхватил её на руки, как перышко. Анфиса вскрикнула от неожиданности, а потом снова залилась смехом, обвивая его шею руками для устойчивости. — Пчёлкин! Осторожно! Надорвёшься! Я не пушинка! Он показательно подкинул её вверх, вызывая новый взрыв её громкого, заразительного хохота, который эхом отозвался в спящем переулке. — Пушинка! – уверенно заявил он, крепче прижимая к себе. – Легче пера. Держись, доктор. Такси ловить будем. Или понесёмся дальше? – Он тронулся шагом, неся её по тёмной улице, а её смех, смешанный с его тихим хихиканьем, был единственным звуком в ночи. Они были пьяны от коньяка, побега и этой внезапной, нелепой свободы. И Витя, хоть и чувствовал лишь лёгкое головокружение, держал свою ношу так, будто она и вправду была самым ценным грузом. Пчёлкин нёс Анфису по тихой ночной улице. Её смех стих, сменившись легкой дрожью от холода и усталости. Она прижалась к его плечу, чувствуя тепло сквозь тонкую ткань платья. — Тяжело? – спросила она шепотом, вдруг почувствовав неловкость за свою беспомощность. — Легче пуха, – буркнул он, но через пару минут аккуратно опустил её на холодную скамейку у подъезда старого дома. – Передышка. И покурить охота. – Он достал пачку сигарет, вытряхнул одну. Анфиса устроилась поудобнее. Её взгляд блуждал по тёмному скверу напротив. И вдруг она вскрикнула, ткнув пальцем в темноту между мусорных баков: — Витя, смотри! Котёнок! Маленький, чёрный! Совсем крошечный! И один! Витя, поднося зажигалку к сигарете, лениво глянул в указанном направлении. — Где? Не вижу. Там мусорка, Фиска, крысы может… — Да не крыса! – Анфиса наклонилась вперёд, пытаясь разглядеть. – Вот же! У кустов! Он… – Её слова оборвал низкий, злобный рык, донесшийся из темноты. Из-за угла ближайшего бака вышла огромная, грязная бродячая собака. Ощетинившаяся, она медленно, с явной угрозой приближалась к крошечному чёрному комочку, жалко прижавшемуся к земле у кустов. Котёнок замер, издав тонкий, полный ужаса писк. — Нет! – Анфиса вскочила со скамейки, забыв про больную ногу. – Отойди! – крикнула она собаке, делая шаг вперед. Но подвёрнутая лодыжка не выдержала. Она вскрикнула от резкой боли и рухнула прямо на колени на холодный асфальт. – Ай! — Анфиса! – Витя швырнул недокуренную сигарету и бросился к ней. — Не я! – выдохнула она, указывая на кусты. – Собаку прогони! Витя одним шагом преодолел расстояние. Он не стал кричать. Он просто резко шагнул навстречу собаке, выпрямился во весь рост, его фигура в темном костюме внезапно стала огромной и угрожающей. Собака, явно почувствовав опасность, от неожиданности отпрянула, заскулила и, поджав хвост, бросилась наутек в темноту. Витя подошёл к кустам, наклонился и осторожно вытащил дрожащего, мокрого от страха чёрного котёнка. Он был размером с ладонь, глазёнки огромные от ужаса. — Вот твой герой, – сказал Витя, возвращаясь к Анфисе, которая сидела на асфальте, сжимая свое колено. Он бережно положил крошечное дрожащее существо ей на колени. – Держи. Сиди. Не двигайся. Он помог ей подняться и сесть обратно на скамейку. Анфиса прижала к себе котёнка – чёрного спасителя. Она нежно гладила дрожащего чёрного малыша дрожащими пальцами, приговаривая что-то успокаивающее. Её лицо, искаженное минутой назад болью, теперь светилось нежностью и облегчением. Витя стоял рядом, докуривая вторую сигарету. Он смотрел на эту картину: девушка в порванном платье, с грязными коленями, сидящая на холодной скамейке посреди ночи и утешающая жалкого котёнка. На его обычно насмешливом лице появилась мягкая, почти незнакомая улыбка. — Ну что, спасительница? – спросил он тихо, когда она подняла на него глаза. – Отдохнули? Пора двигаться. Оставляем кота здесь же, под кустом. Может, мамка его найдёт. Анфиса прижала котёнка крепче. Он жался к ней, его крошечное тельце всё ещё дрожало. Она посмотрела на Виктора большими, серьезными глазами. — Витя… а ты как относишься к домашним питомцам? – спросила она невинным тоном. Пчёлкин мгновенно насторожился. Он понял всё. — О-о-о, нет! – он покачал головой, делая шаг назад. – Ни за что! Ты что? У меня квартира, а не приют! Я дома редко! Кто его кормить будет? Убирать? Нет, нет и ещё раз нет, Карельская! Но Анфиса уже включила режим убеждения. Её глаза стали огромными и молящими. — Витя, ну пожалуйста! Посмотри на него! Он же совсем кроха! Замёрзнет тут! Съест его та собака или другие бродяги! – Она погладила чёрную шёрстку. – Ну посмотри, какой он! – Котёнок жалобно мяукнул, будто в подтверждение. Витя взглянул на жалкую, дрожащую кроху. Вздохнул так, что, казалось, эхо разнеслось по спящей улице. Он провёл рукой по лицу. — Чёрт возьми… Ладно. Только до завтра! Потом ищи ему приют! Или отнеси в больницу, пусть там мышей ловит! – Он снова подхватил Анфису на руки. Она торжествующе улыбнулась, крепче прижимая котёнка. Они двинулись дальше по ночным улицам к дому Вити. * * * Квартира Вити оказалась просторной, современной и удивительно пустой. Чисто, дорого, но безлико. Как будто в ней никто толком не жил. Анфиса, прихрамывая, прошла за ним на кухню, не выпуская чёрного котёнка. — Его надо покормить, – заявила она, оглядываясь в поисках чего-то съедобного. – Он наверняка голодный. Витя недовольно открыл холодильник. Там было пусто, кроме пары бутылок пива, яиц и полупустой палки хорошей докторской колбасы. — Эх… – вздохнул он, доставая колбасу. – Моя заначка... – Он отрезал несколько тонких ломтиков, мелко нарезал их ножом на маленьком блюдце и поставил на пол. Котёнок, почуяв запах, робко подошёл, потом кинулся к еде, жадно поглощая её. Пока котёнок ел, Витя пристально посмотрел на Анфису. Его взгляд скользнул вниз, к её коленям. Чёрные колготки были порваны в нескольких местах, а сквозь дыры проступали ссадины и запёкшаяся кровь. — Сиди, – приказал он, указывая на кухонный стул. – Коленки разбила в хлам. Анфиса осторожно села. Витя исчез в коридоре и вернулся с небольшой, но укомплектованной аптечкой. — Снимай колготки, – распорядился он, раскладывая на столе зелёнку, перекись, вату и бинты. Анфиса нахмурилась, защищая руками подол платья. — Может, мне ещё и платье снять? – съязвила она, но в голосе слышалась нотка смущения. Витя усмехнулся, поймав её взгляд. — Было бы неплохо, – парировал он с нарочитой медлительностью, – но позже. Сейчас надо раны обработать. Платье не мешает. Колготки – мешают. Снимай. Анфиса, покраснев, но не показывая вида, осторожно стащила порванные колготки, содрав их с болезненных ссадин. Колени были в плачевном состоянии: содрана кожа, запёкшаяся кровь, синяки. Витя присел перед с ней на корточки, смочил вату перекисью. — Держись, – предупредил он и приложил вату к ране. Анфиса шикнула от жжения. Витя аккуратно промокал грязь и кровь. Потом он взял пузырёк с зелёнкой и ватную палочку. — Ну что, будущий доктор, – ухмыльнулся он, – приготовилась к главному испытанию? Анфиса скривилась. — Может, обойдёмся без зелёнки? Перекиси достаточно… Она же щипет жутко! И потом… зелёные колени как-то не очень… – Она смущённо замолчала, понимая, что звучит как капризный ребёнок. Витя засмеялся, поняв её истинную причину – страх перед жжением. — Боишься, медсестричка? – поддразнил он, но в его глазах не было злости. – А я думал, ты стальная. — Я не боюсь! – возмутилась Анфиса, выпрямляя спину. – Просто… неэстетично! — Неэстетично – это гнойные раны, – философски заметил Витя и уверенно поднес ватную палочку с ярко-зелёной жидкостью к её левому колену. – Зато дезинфицирует на ура. Держись. Он аккуратно, но тщательно провел палочкой по ссадине. Анфиса вскрикнула, сжав зубы. — Ай! Садист! — Терпи, героиня, – пробормотал Витя, но его движения были осторожными. Когда зелёнка коснулась особенно глубокой царапины, Анфиса невольно дёрнулась. Витя неожиданно наклонился и начал аккуратно дуть на обработанное место. Прохладный воздух смягчил жжение. – Вот так лучше? – спросил он, не поднимая головы, продолжая дуть. Анфиса замерла. Этот простой жест неожиданной заботы растрогал её больше, чем все дорогие букеты. Она смотрела на его склонённую голову, на светлые волосы, на сосредоточенное лицо. Боль в колене отступила на второй план. — Да… – прошептала она. – Спасибо. Он промолчал, закончил обработку первого колена и перешёл ко второму, повторяя процедуру: аккуратно смазал зелёнкой, подул. Потом наложил сверху кусочки стерильного бинта, закрепив их пластырем. Работал он умело, как человек, не раз обрабатывавший раны. Потом Анфиса, держа на руках уже сонного чёрного котёнка, прошла в гостиную. Комната была большой, с дорогой мебелью и телевизором. Но почти пустой. Взгляд её привлекла скромная фоторамка на книжной полке. На ней – счастливая пара: улыбающаяся женщина с добрыми глазами и мужчина с военной выправкой. Они обнимали подростка лет 14 – явно Виктора, с ещё детскими, но уже узнаваемыми чертами лица и строптивым взглядом. — Это твои родители? – спросила Анфиса, когда Витя вошёл в комнату, держа две бутылки минералки. Он сел на широкий диван, откинувшись на спинку, и наблюдал за ней. — Да, – ответил он просто, откручивая крышку. – Фотка старая. — Они… – Анфиса хотела спросить «где они?», но не стала, не в таких они хороших отношениях. Она подошла к дивану и осторожно села рядом с ним, не потревожив спящего котёнка у неё на коленях. – Красивые, – сказала она вместо вопроса. Потом вздохнула, глядя на спящего малыша. – У нас с Максом родителей нет. Мама умерла, когда мне было семь. А папа… – она замолчала, её лицо стало закрытым. – Папа был алкашом. Умер четыре года назад. И это даже к лучшему. Витя молчал, давая ей говорить. Его внимательный взгляд был красноречивее слов. — Он бил нас. Постоянно. Особенно когда пил. Маму бил, пока она была жива… – Голос её был ровным, но в нём стояла старая боль. – Макса он потом бояться начал. Когда Максим подрос, стал сильнее. Мог дать сдачи. И давал. Потому всю злость он вымещал на мне. – Она машинально погладила котёнка. – Ограничивал во всём. Не выпускал гулять. Контролировал каждый шаг. Как в тюрьме. Она замолчала, глядя в стену, но не видя её. Потом горько усмехнулась. — Помню, как-то меня из школы домой провожал один мальчишка. Симпатичный такой. Дошли до подъезда он меня поцеловал в щёку. Чисто по-детски. А папа это из окна увидел. – Глаза Анфисы потемнели. – Он выбежал на улицу с ружьём! Старым, дедовским. Кричит: «Убью, сволочь! Сейчас же убью!» Тот кавалер… – она фыркнула, – …так испугался, что след простыл. А я… – она посмотрела прямо на Витю, и в её глазах вспыхнула детская, бесшабашная отвага, – …я стояла и смеялась ему в лицо. Потому что знала – ружьё не заряжено. Оно у него всегда было, чтобы просто попугать. Пустое. А он орал, трясся… жалкий. – Её улыбка стала печальной. – Вот такое было детство. Не сахар. Тишина после рассказа Анфисы повисла в просторной гостиной Вити плотным, но не тягостным коконом. Прервал её сам Пчёлкин, его голос прозвучал неожиданно задумчиво, глядя куда-то поверх спящего котёнка: — А я вот всю жизнь мечтал стать аквалангистом. – Он усмехнулся, как бы над собственной глупостью. – Нырять. Смотреть на рыб, на кораллы. Тишина под водой. Свобода. Казалось, классно. Анфиса повернула к нему голову, удивлённая этим неожиданным поворотом. — Аквалангистом? – переспросила она. – И что помешало? Почему не срослось? И… – она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, – …почему не бросишь всё это? Криминал, опасность. Разве подводный мир не лучше? Витя усмехнулся снова, но теперь в его улыбке была гордость и какая-то неизменная твёрдость. — Помешало? Жизнь помешала. А бросить… – Он покачал головой. – Не брошу. Потому что там, в этом «криминале», как ты говоришь, – он сделал кавычки в воздухе пальцами, – …мои братья. Саша, Фил, Космос. Мы с первого класса вместе. Сквозь огонь и воду прошли. Ещё пацанами друг за друга горой стояли. Делили последнюю палку колбасы, последнюю сигарету… – Он замолчал, и в его голубых глазах вспыхнул настоящий огонь преданности. – Они мне – семья. Ближе крови. И этот «бизнес»… – он снова кавычки, – …это не просто деньги. Это наше дело. Моя идея, между прочим, изначально. Я не могу их кинуть. Не имею права. Мы – команда. До конца. Анфиса молчала, глядя на него. Она видела искренность в его словах, ту самую преданность, которая была и у Макса, только направленную в другую сторону. Она не могла это принять, но поняла. — Понятно, – тихо сказала она. Потом, после паузы, добавила: – А детство твоё? Каким оно было? Счастливым? Витя усмехнулся, и в этот раз улыбка была немного грустной, ироничной. — Счастливым? Наверное. Слишком счастливым, может. – Он откинулся на спинку дивана. – Родители во мне души не чаяли. Сынок – солнышко. Вот только это аукнулось. Я чувствовал себя центром вселенной. Вседозволенность полная. И начал чудить. Дрался во дворе почём зря – за словом в карман не лез, но и кулаки в ход пускал легко. Учился спустя рукава – зачем стараться, всё равно похвалят? Курить начал лет в 13 – назло, чтобы доказать, что я взрослый. Вляпывался в истории… То подвал подожгу случайно, то в милицию за хулиганство попаду… – Он вздохнул. – Родители они не ругались по-настоящему. Больше переживали. Мама плакала. Папа пытался «по-мужски» поговорить, но это выглядело жалко. И я понял, что так нельзя. Что я их извожу. Любил-то я их. Сильно. Вот и стал решать проблемы сам. Чтобы их не беспокоить. Не подставлять. Научился договариваться, отбиваться, прятать концы… – Он махнул рукой. – Так и втянулся. Самостоятельность по-нашему. Он замолчал, глядя в потолок. Потом повернулся к Анфисе: — А у тебя? Неужели совсем ничего хорошего? В детстве? – В его голосе прозвучало искреннее сожаление и желание понять. Анфиса улыбнулась. Не грустно, а светло. — Мама. Она была… ангелом. Самой лучшей. – Глаза её затуманились теплом. – Она всё для нас делала. Работала на двух работах, но всегда находила время. Вечером, перед сном… – голос Анфисы стал тише, мечтательнее, – …она садилась за фортепиано. У нас было старое, но такое красивое. На боку гравировка – розы. И она играла. Колыбельные, классику. Её руки летали по клавишам, а я засыпала под эту музыку. Это был мой рай. – Улыбка померкла. – Потом папа… он продал его. Чтобы купить водки. Помню, как мама плакала. Беззвучно. Просто сидела на стуле, где стояло фортепиано, и слёзы текли по щекам. Она сглотнула комок в горле. — А когда мамы не стало я твёрдо решила стать врачом. Детским. Потому что дети они ко мне тянулись. Я их понимала. И они меня. – Она посмотрела на спящего котёнка. – Потом я пошла в музыкальную школу. Сама. Макс… не знаю, где он деньги взял, но оплатил занятия. Говорил: «Учись, сестрёнка. Мама бы хотела». Потом… – её голос дрогнул от гордости за брата, – …он выкупил то самое фортепиано. Мамино. Я так плакала от счастья. Казалось, кусочек мамы вернулся… Тишина стала гнетущей. Анфиса сжала кулаки. — Но потом Макса забрали в армию. И папа… – её лицо исказилось от горечи и ненависти, – …он снова его продал. Выпил деньги за неделю. А я… – её голос сорвался на шепот, – …я умоляла его. На коленях стояла, цеплялась за его ноги: «Папа, не продавай! Это память о маме! Я буду хорошо учиться, буду работать, отдам тебе деньги!» – Она закрыла глаза, словно снова видя ту сцену. – А он рявкнул: «Отстань, дрянь!» – и вышвырнул меня на улицу. Без куртки. В мороз. Чтобы я не мешала рабочим выносить… – Она не договорила, сжав губы до белизны. – Я стояла на снегу и смотрела, как увозят последнее, что связывало меня с мамой. А он, пьяный, смотрел в окно и смеялся. Слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец потекли по её щекам. Тихие, горькие. Она не пыталась их смахнуть. Витя не сказал ничего. Ни слова жалости, ни пустых утешений. Он просто переложил спящего котёнка на диван рядом, осторожно, чтобы не разбудить. Потом обнял Анфису. Нежно, но крепко. Притянул к себе. Её голова упала ему на плечо. Он молча гладил её волосы, его рука была тёплой и удивительно бережной. В этой тишине, в этом простом жесте была такая поддержка, такое понимание, каких не выразить словами. Анфиса не рыдала. Она просто плакала тихо, дрожа всем телом, выпуская наружу боль, копившуюся годами. Плакала за проданное фортепиано, за смех отца, за мороз на детской коже, за маму, которой не было рядом. Плакала за всё украденное детство. И Витя держал её. Молча. Твёрдо. Став в эту минуту не Пчёлой-бандитом, а просто человеком, который понял её боль как свою. Его пальцы медленно водили по её кудрям, успокаивая, давая почувствовать: ты не одна. Сейчас – не одна. Усталость от безумного вечера, алкоголя, побега, боли в коленях и этого эмоционального прорыва навалилась на Анфису тяжёлым, но блаженным грузом. Слёзы постепенно стихли. Дыхание выровнялось. Тепло Витиного плеча, ритмичное движение его руки по волосам, тиканье часов где-то в квартире… Всё это слилось в убаюкивающую мелодию. Тяжесть век стала невыносимой. Её глаза закрылись сами собой. Она уснула. Тихо, глубоко. Голова так и осталась на его плече. Витя сидел неподвижно, глядя в темноту окна, где отражались огни ночной Москвы. Его рука всё так же лежала на её волосах. На лице не было привычной ухмылки или насмешки. Была только глубокая, сосредоточенная задумчивость и какая-то новая, непривычная ответственность за уснувшую на его плече девушку с разбитыми коленями и сломанным детством.