Иллюзия спасения

Анфиса проснулась от странной тишины. Не в своей узкой общажной кровати, а на широком, невероятно мягком диване в чужой просторной гостиной. Она была укрыта легким, но теплым пледом. Солнечный свет пробивался сквозь шторы. На коленях, где вчера спал котенок, было пусто. Память нахлынула волной: побег из ресторана, падение, спасение котенка, слёзы, Витино плечо… Жарко вспыхнув, она резко села. "Господи, что я наделала?" Она встала, поправила помятое и порванное внизу бордовое платье и босиком, стараясь не шуметь, прошла на кухню. Там стоял Витя. В черных штанах и простой белой футболке, он был сосредоточен на кофе, запах от которого разносился по всей кухне. Услышав шаги, он обернулся. Его голубые глаза встретились с её взглядом, и на губах тут же появилась та самая ухмылка. — О, наша пуля проснулась, – проговорил он, наливая тёмную жидкость в две чашки. – Как самочувствие, героиня? Голова не трещит после вчерашнего коньяка и побега в одном сапоге? И платьице, я смотрю, боевое – подол порван, как после настоящего приключения. Анфиса почувствовала, как кровь приливает к лицу. Стыд и желание немедленно восстановить границы заставили её нахмуриться и встать в защитную позу. — Самочувствие нормальное, – отрезала она, стараясь звучать ледяно. – И я не «пуля». А вчера… – она запнулась, – …вчера было опьянение, усталость и глупая сентиментальность. Ничего особенного. – Она сделала шаг назад, к выходу из кухни. – Я ухожу. И… – она посмотрела ему прямо в глаза, включая всю свою броню, – …больше не подходи ко мне. Забудь, что вчера было. И не лезь в мою жизнь. Ты – бандит. Я – будущий врач. Наши пути не должны пересекаться. Витя не смутился. Он поставил чашку кофе на стол рядом с ней, наблюдая за её вспыхнувшим лицом и сжатыми кулаками с явным, почти отеческим снисхождением. — Ого, – протянул он, отпивая кофе из своей чашки. – Как резко. И как по-детски. Прямо детский сад, честное слово. Обиделась на доброго дядю Витю, из-за того что он видел, как ты ревёшь? – Его тон был мягко дразнящим. Анфиса фыркнула, отвернувшись. — Я не ревела! И не обиделась! Мне просто неинтересно общение с тобой. Точка. — Ага, неинтересно, – кивнул он, делая глоток кофе. – Ну ладно. Тогда вопрос: а что делать с котом? Ты же вчера клятвенно обещала найти ему приют до конца дня? Или это тоже было «ничего особенного»? – Он посмотрел на часы. – Если к вечеру он всё ещё будет здесь… – Витя сделал выразительную паузу, – …выброшу его обратно к тем мусорным бакам. Пусть собаки разбираются. Я предупредил. Анфиса замерла. Угроза прозвучала спокойно, но она знала – он мог. Бандит же. — Ты не посмеешь! – вырвалось у неё, но в голосе прозвучала неуверенность. Она видела его мир, знала его правила. — Посмею, не сомневайся, – ответил он ровно, ставя чашку. – Так что, может, передумаешь насчет «не подходить»? Или хотя бы котёнка заберёшь? Анфиса сжала губы. Ненависть к его спокойной наглости боролась с жалостью к беззащитному существу. — Я найду ему приют, – процедила она. – Без тебя. И… – она резко повернулась к выходу, – …забудь всё, что я вчера сказала. Стиснув зубы, она прошла в прихожую, схватила свои полусапожки и буквально выбежала из квартиры, хлопнув дверью так, что звенели стекла в коридоре. Спустившись на улицу, Анфиса остановилась, охваченная новой волной паники. Раннее утро было холодным, ветер пробирал до костей сквозь тонкую ткань бордового платья, подол которого предательски хлопал на ветру, обнажая порванный край и зеленые пятна зелёнки на коленях. Она судорожно натянула полусапожки – на одну ногу нормально, на другую, с подвернутой лодыжкой, лишь кое-как, ощущая боль при каждом движении. Денег – ни копейки. Такси – не вызвать. Оставалось одно. Она пошла. Каждый шаг давался с трудом. Сломанный каблук заставлял ковылять, тело ныло после вчерашних падений и неудобного сна. Холодный ветер дул ей в спину, заставляя съёживаться, обхватывать себя руками, но это почти не помогало. Она шла по еще пустынным утренним улицам, стараясь держаться теневой стороны, но чувствовала на себе взгляды редких прохожих: Пожилая женщина с сумкой-тележкой остановилась, с явным сочувствием и осуждением оглядев её помятое платье, разбитые колени и жалкий сапог на одной ноге. Двое рабочих в спецовках, направлявшихся на смену, переглянулись, один что-то хмыкнул, другой неодобрительно покачал головой, кивнув в её сторону. Их взгляды скользнули по её ногам, по порванному подолу. Молодая мама с коляской быстрее увела ребенка в сторону, бросив на Анфису испуганно-осуждающий взгляд, словно та была воплощением разврата и опасности. Водитель проезжавшей мимо машины замедлил ход, пристально разглядывая её в окно, заставив Анфису ускорить шаг, несмотря на боль, и потупить взгляд, чувствуя, как жар стыда заливает лицо и шею. Каждый такой взгляд был как удар. Она чувствовала себя грязной, разбитой, выставленной на всеобщее обозрение. Холод пробирал всё глубже, дрожь становилась неконтролируемой. Её кудри растрепались, лицо, не умытое с вечера, казалось ей сажей измазанным. Дорога в общежитие, обычно короткая на такси, превратилась в бесконечный, унизительный крестный путь. Она шла, стиснув зубы, глотая комок стыда и злости – и на Пчёлкина, и на саму себя за эту жалкую беспомощность. Мысли путались: холод, боль в ноге, эти взгляды, вчерашние слезы на его плече, угроза котенку... Всё смешалось в ледяной ком тоски и унижения. Наконец, знакомый подъезд общежития показался вдали. Анфиса чуть не заплакала от облегчения. Она почти побежала, хромая, к спасительным дверям... В холле общежития на вахте сидели неразлучные тётя Зоя и тетя Люба. Увидев Анфису в вечернем и порванном платье, с растрепанными кудрями, промерзшую, дрожащую, с явной хромотой и одним сломанным сапогом, их лица расплылись в улыбках. — О-о-ой, Карельская! – завопила тетя Зоя. – Здравствуй, родная! Видно, вечер удался, раз ночевать не пришла! Молодец! Красавица наша! – Она подмигнула многозначительно тёте Любе. Анфиса, чувствуя, как горит лицо, пробурчала сквозь зубы, проходя к лестнице: — Не ваше дело… Но на лестнице она замерла, услышав громкий шепот тёти Зои: — …ну я ж тебе говорила, Любка! Букет – шикарнейший! И мужчина тот… в чёрном, видный такой! Серьёзный! Видно, деньги большие! Вот и задержалась наша студентка… На всю ночь! Молодёжь! И платье порвали… ну надо же, как страстно! Видать, не на шутку разошлись! А сапожек жалко… дорогой, наверное, был. Анфиса стиснула зубы и быстро, насколько позволяла больная нога, побежала на третий этаж. * * * В комнате её встретили две пары глаз. Ксюша – с восторженным любопытством, прыгнув с кровати: — Фис! Ну рассказывай! Где была? Как оно? Он классный? Богатый? Вы… вы…? – Она не договорила, но её взгляд говорил обо всем. – Ты вся замёрзшая! И платье… ой, порвано! Вика, развалившись на своей кровати с журналом, лишь презрительно цокнула языком: — Выглядишь, как после бомбёжки. Платье помятое и порванное, волосы – воронье гнездо, колени… – она ехидно кивнула на зеленые пятна зелёнки, видные под подолом платья, – …видно, не только ужинали. Очень активный вечерок. Или ночка? Сапог один разбит в хлам. Прямо героиня какого-то похабного романа. Анфиса, чьи нервы были на пределе, резко повернулась к Вике. Её глаза сверкнули холодным гневом. — Да, Виктория, – сказала она громко и отчетливо, – активный. В отличие от твоих вечеров с журналом мод и завистью к чужой жизни. Тебе попробовать не мешало бы, а то засохнешь тут в своих фантазиях о богатстве, которого никогда не заработаешь. – Вика покраснела, открыла рот, но Анфиса уже отвернулась. – Ксюш, пожалуйста, не сейчас. Никаких вопросов. Карельская схватила чистую одежду и косметичку и ринулась в душ. Под струями воды она пыталась смыть и воспоминания, и стыд, и холод, и эту дурацкую дрожь внутри. Выйдя, девушка увидела, что Ксюша молчит, но смотрит на неё с беспокойством. Вика демонстративно уткнулась в журнал, но уши её горели. Анфиса быстро оделась, схватила сумку. — Ксюш, я у Даши. Вернусь к вечеру. – И выбежала из комнаты, не глядя на соседок. * * * Даша открыла дверь своей комнаты в родительской квартире. Увидев лицо подруги, её помятый вид, она молча впустила её, налила горячего чаю и усадила на диван, сунув в руки плед. — Говори, – просто сказала она. – Что случилось? И Анфиса рассказала. Всё. Про шикарный ужин, про побег, про порванное платье, про спасённого котенка, про зелёнку и дутье на раны, про страшные воспоминания детства и то, как уснула на его плече. Про свое унизительное утреннее бегство, про холод и косые взгляды, про его угрозу выбросить котёнка. Голос её то срывался, то звучал ровно и холодно. Даша слушала молча, не перебивая, лишь иногда кивая или сжимая ее руку в знак поддержки. — …и я чувствую себя такой дурой, Даш! – закончила Анфиса, сжимая пустую чашку. – Такая близость… такая слабость перед ним! Перед бандитом! И этот стыд утром. Этот ужасный путь домой. Я просто сбежала. — Ты не дура, – твердо сказала Даша. – Ты пережила сильный стресс. И вчера, и в детстве. Он… он просто оказался рядом в момент, когда ты была беззащитна. И он, видимо, проявил человечность. Неожиданно. – Она вздохнула. – Но ты права, Фиска. Его мир... он опасен. И втягиваться в него страшно. Ты сделала, что могла – защитила себя. Не кори себя за это. Они проговорили до вечера. Обо всём: об учёбе, о больнице, о дурацкой Вике, о Свете и Степе. О том, как Анфиса будет жить дальше. Даша была якорем, возвращающим её к реальности, к её целям. К вечеру в душе Анфисы стало немного легче, хотя тяжелый камень стыда и смущения никуда не делся. * * * Возвращаясь в общежитие, Анфиса мысленно готовилась к новым вопросам Ксюши и колкостям Вики. Она подошла к входу и замерла, как вкопанная. У вахты, оживленно жестикулируя и явно рассказывая какую-то байку, стоял Витя Пчёлкин. В одной руке он держал того самого чёрного котёнка, в другой – огромный, слегка помятый, но все еще роскошный букет лилий и ирисов из ресторана. Через плечо у него висел пластиковый пакет. Тётя Зоя и тётя Люба слушали его, развесив уши, их лица сияли улыбками и неподдельным интересом. Анфиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. "Что он здесь делает?!" Она хотела проскользнуть незаметно, но Витя уже заметил её. Его голубые глаза встретились с её взглядом, и он широко, победно улыбнулся. — А вот и наша героиня! – провозгласил он так, что эхо разнеслось по холлу. – Как раз о тебе рассказываю, медсестричка! Анфиса, стиснув зубы, подошла. Она видела, как тётя Люба бережно взяла котенка из его рук и начала гладить, приговаривая: — Ой, ты мой хороший… Такой лапочка! У меня как раз месяц назад Мурзик мой от старости, царство ему небесное… А мисочки, лоточки, корм – всё осталось! Будет теперь кого кормить, баловать! Спасибо, Виктор Павлович! Анфиса проигнорировала тётю Любу и тётю Зою, которые смотрели на неё с ещё большим умилением. Она встала прямо перед Витей, глядя ему в глаза с ледяной яростью. — Ты чё здесь делаешь? – выдохнула она, стараясь не кричать, но каждый звук звенел сталью. Витя, не смущаясь, протянул ей букет. — Пришел поговорить. И вернуть кое-что. – Он сунул ей в руки цветы. – Ты вчера так спешила ко мне домой, – он нарочито сделал паузу, и вахтёрши ахнули, – …что совсем забыла про букет. Непорядок. – Потом он достал из пакета упаковку новых, дорогих черных колготок. – И это. Взамен вчерашних… порванных. – Он улыбнулся самой невинной улыбкой, но в его глазах танцевали чертики. – А вот платьице твоё порванное… извини, не нашел. Может, съездим вместе, новое выберешь? Ты же знаешь, я плохо разбираюсь в женских нарядах. – Весь его вид и слова кричали одно: они провели ночь вместе, и это было…активно. Вахтёрши переглянулись, их воображение уже рисовало картины. Анфиса почувствовала, как гнев закипает в ней, грозя взорваться. — Замолчи! – рявкнула она так громко, что котенок тети Любы пискнул. – Сейчас же замолчи! Она схватила Пчёлкина за руку выше локтя и потащила за собой к лестнице, игнорируя его смешок и восхищённые взгляды вахтёрш. По её спине уже ползли мурашки от предвкушения сплетен, которые поползут по общежитию со скоростью света. * * * Ворвавшись в комнату 317, Анфиса увидела Ксюшу, сидящую за учебником, и Вику, которая тут же отложила журнал, её глаза загорелись неподдельным интересом при виде Вити. — Ксюш, Вика, выйдите, пожалуйста, – сказала Анфиса сквозь зубы. – Нам нужно поговорить наедине. Ксюша, посмотрев на грозное лицо подруги, тут же вскочила и выскользнула в коридор. Вика же не двинулась с места. Она томно потянулась, оценивающе окинув Витю взглядом с ног до головы. — Ой, а я что, помешаю? – сладким голосом спросила она. – Может, я останусь? Или… – она кокетливо посмотрела на Виктора, – …мы можем встретиться как-нибудь? Без… лишних свидетелей? – Она кивнула в сторону Анфисы. Витя вежливо, но холодно улыбнулся. — Извините, нет. Разговор личный. И срочный. – Его тон не оставлял сомнений. Анфиса не выдержала. Она шагнула к Вике. — Он сказал – уйди, – прошипела она. – Или тебе помочь? – В её глазах горело столько ярости, что Вика, наконец, поняла – шутить нельзя. Она фыркнула, встала и, бросив Вите последний жалобный взгляд, вышла, демонстративно хлопнув дверью. Анфиса повернулась к Вите, скрестив руки на груди. Её поза была грозной, но внутри всё дрожало. — Ну? Чего тебе? – выдохнула она. – Говори быстро и уходи. Витя осмотрелся в комнате, его взгляд скользнул по трём кроватям, заваленным книгами и вещами. — Уютненько, – заметил он. – Только тесно. И шумно, наверное. – Он вернул взгляд к ней. – А вчера ты была добрее. И смешнее. — Вчера была дура! – огрызнулась Анфиса. – Так что тебе? Последний раз спрашиваю. Витя вздохнул, разводя руками. — Да в общем-то ничего особенного. Пришел отдать тебе кота. Ты же так и не соизволила найти ему хозяев до конца дня. А я человек слово. Выбросить – жалко. Так что забирай своего подкидыша. – Он сделал вид, что оглядывается в поисках несуществующего котенка. Анфиса поняла игру. Её терпение лопнуло. — Он уже нашел приют! У тети Любы! И ты это прекрасно знаешь! – закричала она. – Так что можешь убираться! И чтобы я тебя больше здесь не видела! Понял? Уходи! Сейчас же! Она шагнула к нему, толкая его к двери. Витя не сопротивлялся, позволяя себя выпихивать. **У самой двери, уже в дверном проеме, выходя в коридор, он обернулся. Его улыбка была широкой, наглой и полной вызова. Он наклонился к её уху, понизив голос до шепота, который все равно слышала вся лестничная площадка: — Ухожу, ухожу, фурия. Только… знаешь, Карельская, как не стыдно? – Он сделал паузу, глядя ей в глаза, наслаждаясь её реакцией. – Я-то думал, ты приличная девушка. А ты… завалилась к парню домой с ночёвкой, а теперь – «ничего особенного». Типа ничего не было? Вот это позиция! Анфиса взорвалась. Последняя капля. Она изо всех сил толкнула его в грудь. — Убирайся! – заорала она так, что, казалось, задрожали стены. Витя, громко смеясь, вылетел в коридор. Анфиса захлопнула дверь перед его носом с таким грохотом, что с полки упала чья-то кружка. Она прислонилась к двери спиной, закрыла глаза и медленно сползла на пол. В ушах звенело. В груди бушевал ураган стыда, гнева, непонимания и… какой-то дикой, неконтролируемой энергии, которую этот проклятый Пчёлкин умудрялся в ней вызывать. За дверью ещё долго слышался его смех, постепенно удалявшийся по коридору. *** Солнечный луч, пробиваясь сквозь полузакрытые жалюзи, выхватывал завитки сигаретного дыма, висевшие в воздухе. Кабинет был наполнен не деловой напряженностью, а редкой, почти домашней расслабленностью. Саша сидел за столом, разбирая бумаги. На широком кожаном диване развалился Космос Холмогоров, перелистывая журнал, его обычная апатия сегодня сменилась спокойной усталостью. Валера Филатов сидел напротив в кресле, сосредоточенно смотря на часы. Витя Пчёлкин стоял у окна, спиной к комнате, куря и глядя на улицу. Он обернулся, и на его лице играла та самая хищная ухмылка, которая обычно предвещала что-то интересное или опасное. — Ну что, мужики, — начал Витя, делая глоток из стоявшей на подоконнике чашки с кофе, — скучно тут у нас. Расскажу-ка я вам историю. Про свой вечер. Про нашу строптивую будущую докторшу. Космос отложил журнал, заинтересованно приподняв бровь. Фил отвлёкся от часов, его внимательные карие глаза устремились на Витю. Саша тоже отложил ручку, откинувшись в кресле с легкой улыбкой – он уже слышал часть истории по телефону, но ему было интересно, как Витя подаст это братьям. — Итак, — Витя сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием, — пригласил я Анфису в "Жемчужину". Шиканул, цветы, шампанское, коньяк рекой... Девчонка, надо отдать должное, в бордовом платье – огонь. Ест за троих, не стесняется – голодная, видать. – Он усмехнулся. – Ну, думаю, стандартный ужин, отвезу потом в общагу... Космос не выдержал, хихикнул: — Стандартный ужин и отвезу в общагу, а не к себе домой "развлечься"? Пчёла, это точно ты говоришь?– Саша и Фил улыбнулись переглядываясь. Витя лишь отмахнулся, но в его улыбке промелькнуло раздражение: — Отстань, Космос. Дальше слушай. Думал отвезу в общагу. Ан нет! Витя оживился, его голос зазвучал с азартом рассказчика. — Сидим, болтаем. Вдруг она – бац! – и такое выдаёт: "А давай сбежим! Не заплатим!" – Витя засмеялся, видя недоумение на лице Космоса и улыбку Фила. – Я, естественно: "Ты что, сдурела?" А она, глаза горят: "Скучно! Хочу приключений! Через окно!" Ну, думаю, чего мелочиться? Ладно! Повел её в подсобку, там окошко под потолком. Она – хоп! – первая вывалилась наружу! Я – за ней! И понеслась душа в рай! По темным переулкам, как два дурака! Она впереди, без пальто, платье развевается, порвалось внизу, орёт: "Бежим быстрее!" – Витя покачал головой, смеясь. – Представляете картину? Космос, который сначала слушал с нарастающим удивлением, теперь буквально зашелся от хохота. Он схватился за живот, качаясь на диване. — Без пальто?! И в порванном платье?! — выдохнул он сквозь смех. — Серьёзно?! И ты за ней?! — Ага! — подтвердил Витя, довольный эффектом. — Неслась как угорелая! Пока не влетела в бордюр! Бах! – Он изобразил падение рукой. – Каблук долой, коленки в кровь! Сидит, ревет от смеха и боли! А я стою, ржу! Потом еще этого котёнка спасали от псины! Я чуть сам не вляпался! – Он махнул рукой. – А вчера вечером еще и таскался к ней в общагу с этим хвостатым несчастьем! Искал кому пристроить! Вот это приключения!Перед вахтёршами этого кота расхваливал, как породистого перса – лишь бы взяли! Фил улыбался, покачивая головой: — Ну и парочка... Побег из "Жемчужины" через окно подсобки. Это надо же додуматься. А потом хоть за верхней одеждой вернулись? Или пальто Анфисы так и осталось в заложниках у метрдотеля? Витя махнул рукой: — Вернулся вчера днём. Один. Забрал свое и её пальто. Извинился перед директором, заплатил за ужин. Тот, кстати, ржал как конь. Говорит: "Молодец, Виктор Павлович, давно у меня такого цирка не было!" Машину тоже забрал. – Он сделал паузу, глядя на Сашу, а потом на братьев с хитрым прищуром. – А вот пальто Анфисе... не отдал. – Ухмылка стала шире. – Пусть поволнуется. Повод навестить нашу будущую докторшу. Ещё один. Саша наблюдал за Витей, его улыбка была теплой, понимающей. Он видел не столько историю, сколько то, как Витя о ней рассказывал. С каким живым восхищением, с какой искоркой азарта в голосе. — Пчёла, — начал он медленно, — я уже больше десяти лет тебя знаю. Видел тебя в гневе, в драке, в деловых переговорах. Но чтобы ты так...восхищенно о ком-то говорил... — Он покачал головой. — Эта девчонка... она тебя колпаком накрыла. Или ты сам себе признаться боишься? Витя фыркнул, отводя взгляд обратно в окно. — Признаться? В чем? Что она безумная? Да, безумная. Что с характером? Тоже факт. Что заставила меня носиться по ночной Москве как угорелого? Без вопросов. Но восхищение... — Он махнул рукой, стараясь выглядеть небрежным. — Просто интересный экспонат. Редкий. Как вымершее животное. Космос, наконец успокоившись от смеха, протер слезящиеся глаза, но все еще ухмылялся. — Экспонат, говоришь? А по мне, Пчёла, ты просто влюбился! Вот и бегаешь за ней, как клоун, букеты таскаешь, пальто держишь... Котят спасаешь! – Он снова захихикал. – Ты ж как школьник! Витя резко обернулся, его голубые глаза вспыхнули знакомым гневом, но тут же погасли, сменившись досадой. — Заткнись, Космос! Лучше про свои дела думай! – бросил он резко, но без настоящей злости. — А я... я просто развлекаюсь. Девчонка забавная. Вот и всё. Фил тихо рассмеялся, в его глазах читалась дружеская укоризна. — Забавная? Ты ради "забавной" девчонки чуть ли не на коленях перед тётками-вахтёршами стоял, пристраивая котенка? И пальто её как святыню хранишь? Да брось, Вить. Ты попал. И крепко. Витя промолчал, снова отвернувшись к окну. Слова братьев, как назойливые мухи, жужжали в ушах. "Влюбился? Нет. Не может быть. Просто... интересно. Очень интересно." Но образ Анфисы – смеющейся, плачущей, яростной, уязвимой – стоял перед глазами ярче московских крыш за окном. И это чувство, это странное, щемящее тепло в груди, когда он о ней думал... было новым. И пугающим. *** Холодный воздух институтского коридора густо пах мелом, лекарствами и нервным напряжением предзачетной недели. Анфиса Карельская стояла, прислонившись к прохладной стене, вцепившись в потрепанный конспект по фармакологии. Губы беззвучно шевелились, выстукивая ритм сложных формул и названий препаратов. Аминогликозиды… нефротоксичны… ототоксичны… противопоказаны при… Слова плясали перед глазами, смешиваясь с навязчивым стыдом вчерашнего бегства из Витиной квартиры и шепотом вахтёрш. Рядом, уткнувшись в свой учебник и нервно покусывая карандаш, стояла Даша, шёпотом бормоча что-то о блокаторах кальциевых каналов. Её спокойное присутствие было островком нормальности. На широком подоконнике напротив устроились Степа Волков и Света Федотова. Степа развалился с привычной нарочитой небрежностью, одной рукой обнимая Свету за талию, другой – что-то оживленно ей рассказывая на ухо. Света кокетливо хихикала, прикрывая рот ладонью, её глаза сияли явным удовольствием от внимания. Их тела были повернуты друг к другу, пальцы Степы переплетались с ее пальцами – статус «парочки» витал вокруг них почти осязаемо. "Ну хоть отстал от меня", – мелькнуло у Анфисы с облегчением, смешанным с легкой грустью за выбор подруги. Внезапно привычный гул коридора – смешки, перешептывания, шарканье ног – резко стих, сменившись напряженной тишиной. Анфиса машинально подняла голову от конспекта – и почувствовала, как ледяная волна страха и ярости накрывает ее с головы до ног. Из дальнего конца коридора, рассекая толпу студентов своей уверенной, слегка развязной походкой, шел Витя Пчёлкин. В одной руке он держал её знакомое чёрное пальто. На нём была дорогая чёрная дубленка, лицо освещала та самая хищная, самоуверенная ухмылка. Он шел прямо на нее, абсолютно игнорируя любопытные и восхищенные взгляды студенток, провожавших его. "Нет. Только не здесь. Не сейчас." Паника, острая и липкая, сжала горло Анфисы. Она судорожно опустила голову, пытаясь уткнуться в конспект, стать невидикой, раствориться в шершавой бумаге. "Не подходи. Прошу, не подходи…" — Карельская! — Голос Вити громко, слишком громко для притихшего коридора, прозвучал прямо перед ней. Он остановился, заслонив собой свет от окна. — Привет, пуля. Забыла кое-что вчера. – Он протянул ей пальто, его голубые глаза насмешливо сверкали. – Держи. Анфиса медленно, как в кошмаре, опустила конспект. Глаза её сузились, в них вспыхнул холодный, яростный огонь. Она не взяла пальто, руки сжались в кулаки по швам. — Забери своё пальто и уходи, Пчёлкин, — проговорила она сквозь стиснутые зубы, тихо, но так отчетливо, что ее услышали Степа и Света рядом, переставшие шептаться. — Я с тобой не разговариваю. И не собираюсь. Никогда. Витя не смутился. Напротив, его ухмылка стала шире, игривее, опаснее. Он сделал шаг ближе, нарочито громко, чтобы его слова долетели до всех в радиусе десяти метров: — Как не разговариваешь? А вчера ночью разговаривала! И не только разговаривала! – Он подмигнул так многозначительно и похабно, что у Светы вырвался тихий, шокированный «Ох!», а на лице Степы расцвела ехидная ухмылка понимания. – Или ты думаешь, что ничего особенного не было? Ах я забыл, для тебя же это ничего не значит. – Он наклонился чуть ближе, его шепот был быстрым и зловещим, предназначенным только для нее: – Я кстати фантазер, Фиска. Могу чего-то не то брякнуть. Детали лишние. Случайно. Так что… подумай. Слова ударили Анфису, как обухом по голове. Кровь прилила к лицу, залив щеки жгучим румянцем унижения. Она почувствовала, как десятки глаз впиваются в неё, как шепот, словно рой ос, поднимается за ее спиной. В глазах потемнело от ярости. — Молчи! – рявкнула она так, что эхо гулко отозвалось от стен. Голос сорвался на крик. Она резко шагнула вперед и, не думая, движимая слепым гневом и отчаянием, шлепнула ладонью ему прямо на рот, глуша следующие слова. – Заткнись! Её пальцы впились в его губы. Она чувствовала под ладонью его улыбку, его теплый выдох. В глазах Вити мелькнуло искреннее удивление, но тут же сменилось азартом. Он не отстранился. — М-м-м? – пробурчал он сквозь ее пальцы, его голубые глаза смеялись над ней. — Я ненавижу тебя! – прошипела Анфиса в его лицо, её дыхание было частым и горячим от ярости. – Понял? Ненавижу! Она резко отдернула руку, как от огня. Стыд за свою потерю контроля смешался с лютой ненавистью к нему и к этой ситуации. Она видела его довольный взгляд, слышала нарастающий гул пересудов вокруг. Ей нужно было бежать. Сейчас же. — Отстань! – выдохнула она, уже почти моля. Она схватила свою сумку, готовая проложить путь локтями сквозь толпу. Витя не унимался. Он ловко перехватил её локоть, не давая ей уйти, и наклонился снова, его шепот был быстрым и настойчивым: — Не убежишь, пуля. Мы ещё не закончили. Пошли. Сейчас же. Я придумал кое-что получше. Сюрприз. – Он намеренно подчеркнул слово «сюрприз», глядя ей в глаза с вызовом. – Или хочешь, чтобы я продолжил рассказывать всем, как это было? Я же фантазер, помнишь? Детали… могу приукрасить. Угроза висела в воздухе. Анфиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он сделает это. Она знала. Этот наглец не остановится ни перед чем. Взгляды, шепот, смешки Степы – все это слилось в оглушительный гул в её ушах. Она не могла больше стоять здесь. Любая лазейка, чтобы вырваться из этого ада, казалась спасением. Даже с ним. — Ладно! – выдохнула она, почти не своим голосом, глотая слезы ярости и унижения. – Ладно! Пошли! Только быстро! И замолчи! – Она резко дернула руку, освобождаясь от его хватки, и, не оглядываясь, пошла быстрым шагом к выходу из корпуса, чувствуя, как ее спина горит под взглядами. Витя, с торжествующей улыбкой, легко догнал её, шагая рядом. Его дубленка мелькала в поле её бокового зрения. Она шла, стиснув зубы до боли, сжимая ручки сумки так, что ногти впивались в ладони. Она ненавидела его. Ненавидела этот шепот за спиной. Ненавидела себя за эту слабость. Но больше всего она ненавидела тот факт, что он снова победил, заставив её уйти с ним. На улице его ждала машина – белая, дорогая, как символ его власти над ситуацией. Анфиса молча села на пассажирское сиденье, глядя прямо перед собой. Дверь захлопнулась. Мир коридора, сплетен и унижения остался позади, но его горечь заполняла салон, густая и невыносимая. А Витя завел мотор, его ухмылка отражалась в зеркале заднего вида. Сюрприз только начинался. Темный салон «Вольво» поглотил их. Анфиса молча уставилась в окно, видя лишь мелькание серых московских улиц. Гнев кипел внутри нее, горячий и беспомощный. Она чувствовала его взгляд – довольный, изучающий. — Дуешься? – раздался его голос, слишком спокойный, слишком довольный собой. – А зря. Сюрприз будет хороший, обещаю. Не то что тот побег. – Он усмехнулся. Анфиса не ответила. Сжала губы крепче. "Наглец. Манипулятор. Загнал в угол, а теперь улыбается." Она видела его отражение в стекле – ухмылка не сходила с его лица. Её молчание, её злость, казалось, только забавляли его. Дорога казалась бесконечной. Она не спрашивала куда, решив сохранить хоть крупицу достоинства в этом унизительном молчании. Машина свернула в тихий переулок и остановилась у невзрачного подъезда какого-то старого здания. Не театр в классическом понимании, скорее, Дом культуры или маленькая консерватория. — Приехали, – объявил Витя, выключая двигатель. – Вылезай, медсестричка. Не бойся, тут не бандиты. Музыканты. Анфиса, удивлённая, но тщательно скрывая это, вышла из машины. Вид здания не внушал доверия, но Витя вёл себя уверенно. Он открыл тяжелую деревянную дверь, пропуская её вперёд. Внутри пахло старым деревом, пылью и музыкой? Тихо, едва уловимо. Они прошли по пустому фойе, миновали занавес и вошли в небольшой, но уютный концертный зал. Он был пуст. Совершенно пуст. Только ряды бархатных кресел да сцена с роялем, накрытым тёмным чехлом. — Садись, – Витя указал на второй ряд. – Лучшие места. Без очереди. Анфиса села, оглядываясь. Тишина была звенящей. Она повернулась к нему, наконец не выдержав: — Витя, что происходит? Где все? Что это за сюрприз? Он повернулся к ней, его лицо в полумраке зала было необычно серьезным. Ухмылка исчезла. — Тише, – сказал он шепотом. – Сейчас начнётся. Просто слушай. Он не успел договорить, как в зале погас свет. Полная, непроглядная темнота. Анфиса невольно вздрогнула. И тут со сцены донёсся мягкий щелчок – это сняли чехол с рояля. Затем тихий скрип табурета. Пауза. И прозвучали первые ноты. Анфиса замерла. Это была колыбельная. Та самая, что ей пела мама. Та, под которую она засыпала, когда мама садилась за старое фортепиано с розами. Ноты были простыми, чистыми, но в них была вся нежность её детства. Она впилась пальцами в бархат кресла. Сердце сжалось. За первой мелодией последовала вторая. Знакомая до боли. Потом третья. Классические пьесы, которые любила играть её мама. Шопен? Моцарт? Анфиса не различала уже авторов. Она слышала только музыку своего детства, музыку, которая жила в самом сокровенном уголке её души, рядом с образом матери. Музыку, которую она считала навсегда утраченной вместе с проданным фортепиано. Тихо, незаметно, по щекам скатились две слезинки. Она быстро смахнула их тыльной стороной ладони. Сидела, затаив дыхание, слушая этот волшебный, болезненный подарок. Музыка лилась, заполняя пустоту зала, заполняя пустоту внутри неё. Она видела мамины руки, летящие по клавишам, чувствовала запах ее духов, слышала её тихое напевание. Горечь потери смешалась с невероятной благодарностью за это мгновение возвращения в прошлое, в светлое прошлое. Концерт длился недолго. Последний аккорд прозвучал и растворился в тишине. Свет зажегся. На сцене сидел немолодой мужчина в строгом костюме, он молча встал и поклонился в пустой зал. Анфиса сидела, не двигаясь, следы слез еще влажны на щеках. Она чувствовала взгляд Вити, но не поворачивалась. — Пойдём? – тихо спросил он. Она кивнула, не в силах говорить. Они молча вышли из зала, прошли по фойе и вышли на улицу. Прохладный воздух обжег её щеки. Анфиса остановилась, глядя на Витю. Ее глаза были огромными, в них не было прежней злости, только глубокая признательность и остаточная влажность. — Спасибо, – прошептала она, голос дрожал. – Это… это было невероятно. Я… – Она не нашла слов. Витя смотрел на неё, его обычная насмешливость куда-то исчезла. В голубых глазах читалось что-то непривычно теплое – удовлетворение, может быть, даже нежность. — Да не за что, – отмахнулся он, но в его тоне не было привычной бравады. Он сунул руки в карманы дубленки. – Но с тебя ужин. Сегодня. Едем в «Жемчужину». – Он бросил на нее быстрый взгляд, ожидая протеста. Анфиса хотела отказаться. Мысль вернуться туда, где всё началось, вызывала тревогу. Но благодарность за только что пережитое, за этот щемящий подарок, была сильнее. И в его тоне не было приказа, скорее… предложение. — Ладно, – тихо согласилась она. – Только без побегов в этот раз. Витя усмехнулся: — Обещаю. Идём. Они пошли по тротуару к машине. Анфиса, всё ещё под впечатлением, не смотрела под ноги. Её каблук наткнулся на неровность плитки. Она вскрикнула, пошатнулась, чувствуя, как теряет равновесие. Но падения не последовало. Сильные руки мгновенно подхватили её, прижали к себе, подняв буквально на весу. — Эх, пуля, – раздался над ухом его смешок. – Совсем без меня ни шагу ступить не можешь? Анфиса, вместо того чтобы возмутиться, неожиданно для себя рассмеялась. Звонко, искренне. От нелепости ситуации, от неожиданности, от облегчения. Её смех прозвучал громко в тихом переулке, привлекая внимание пары прохожих. Витя, держа её на руках, улыбнулся в ответ – не ухмылкой, а настоящей, широкой улыбкой. Он не спешил ставить её на ноги. — Так надёжнее, – заявил он и понес к машине, игнорируя её слабые попытки вырваться и смех, который теперь уже невозможно было остановить. Люди провожали их удивленными взглядами. Анфиса обвила его шею руками, чувствуя, как стена между ними трещит по швам. Это было безумно. Стыдно. И невероятно легко. * * * Элегантный зал встретил их знакомым блеском и тихой музыкой. Анфиса на мгновение заколебалась на пороге, вчерашний позор побега всплыл в памяти. Витя почувствовал её напряжение. — Не бойся, – сказал он, кладя руку ей на спину. – Я все уладил с директором. Мы – желанные гости. Идём. Их провели к столику – не у окна, а в более уютном уголке. Анфиса заметила, что метрдотель встретил Виктора почтительным кивком, без тени осуждения. Они заказали. Еда была изысканной, вино – мягким. Разговор тек спокойно, без прежних колкостей и споров. Анфиса рассказывала о музыке, о маме, о том, каким волшебным был тот концерт. Витя слушал внимательно, задавал вопросы. Казалось, наконец найдена та нейтральная территория, где они могут просто быть. Когда заиграла медленная, нежная мелодия, Витя встал и протянул ей руку. Его взгляд был серьёзным, без привычного вызова. — Приглашаю на танец, Анфиса Карельская. И учту прошлые ошибки – бегать не станем. Обещаю. – В его голосе звучала легкая самоирония. Анфиса колебалась лишь секунду. Затем положила свою руку в его. Они вышли на танцпол. Он обнял ее за талию, его рука была твердой и уверенной. Её рука легла ему на плечо. Они начали двигаться. Медленно, плавно, простыми шагами в такт вальса, как это делали другие пары вокруг. Никаких сложных па, просто ритмичное кружение под негромкую музыку. Ближе, чем в прошлый раз. Без дурачеств, без попыток спровоцировать. Просто танец. Глаза Анфисы были опущены, но она чувствовала его взгляд на себе. Тепло его руки сквозь тонкую ткань платья. Его близость. Музыка обволакивала, создавая интимный кокон. Она подняла на него взгляд. Его голубые глаза смотрели прямо в её карие. Серьёзно. Глубоко. В них не было насмешки, только вопрос и притяжение. Он наклонился чуть ближе. Она почувствовала его дыхание на своей коже. Сердце забилось чаще. Расстояние между их губами сокращалось. Казалось, еще мгновение… И тут музыка резко сменилась. Громкая, ритмичная, танцевальная. Заклинание момента развеялось. Анфиса резко отпрянула, как будто ее ошпарили. Ее щеки вспыхнули. — Мне… мне пора, – выдохнула она, отводя взгляд. – В общежитии комендантский час. Я должна идти. Витя замер. Его лицо на мгновение стало каменным. Не смущение, нет. Скорее, мгновенная ярость на неудачное вмешательство и досада. Глубокая, неподдельная досада. Но он быстро взял себя в руки. Улыбка вернулась, но теперь она была напряженной. — Как скажешь, доктор, – кивнул он, делая шаг назад. – Отвезу. – Его голос звучал ровно, но в нем не было прежней теплоты. Дорога обратно прошла в тягостном молчании. Анфиса смотрела в окно, чувствуя смесь вины, растерянности и какого-то щемящего сожаления. Витя молча вел машину, его пальцы крепко сжимали руль. Машина остановилась у знакомого подъезда общежития. Анфиса открыла дверь. — Спасибо, – тихо сказала она, не глядя на него. – Спокойной ночи. Она вышла и направилась к двери. И тут за её спиной хлопнула дверь машины. Быстрые шаги нагнали ее. Витя схватил ее за локоть, заставив обернуться. Его лицо в свете фонаря было напряженным, голубые глаза горели. — Анфиса. Суббота. Встретимся. – Это был не вопрос. Приказ? Просьба? Голос звучал хрипло. Она попыталась вырвать руку, но его хватка была крепкой. — Нет, Витя. Не надо. Пожалуйста. – В её голосе прозвучала мольба. – Не надо больше за мной ходить. Оставь меня в покое. — Почему? – он наклонился ближе, его дыхание смешалось с холодным воздухом. – Объясни почему. Вчера… сегодня… разве было плохо? Разве тебе не понравился сюрприз? Танцы? – В его глазах читалось искреннее недоумение и раздражение. – Чего ты боишься? — Я не боюсь! – выпалила она, но голос дрожал. – Просто… не надо! Не хочу я этих встреч! Не хочу твоих сюрпризов! Не хочу… – Она запнулась, не зная, как объяснить хаос чувств внутри – влечение и страх, благодарность и гнев, стыд и желание. — Не хочешь? – он фыркнул, не веря. – А по мне, ты хочешь. Очень. Просто боишься признаться. Себе самой. Или мне. – Он сделал шаг еще ближе. Теперь их разделяли сантиметры. – Чего? Что я бандит? Что мой мир тебя пугает? Или что ты сама себе нравишься со мной? Его слова, его близость, его наглость – все это смешалось в один взрывной коктейль. Ярость от его правоты. Отчаяние от невозможности объяснить. Желание заткнуть этот самоуверенный рот. Не думая, движимая слепым порывом, Анфиса резко встала на цыпочки и прижала свои губы к его губам. Это был не нежный поцелуй. Это был жест отчаяния, вызова, попытка доказать что-то – ему или себе. Но длилось это лишь мгновение нерешительности. Витя замер от неожиданности, но лишь на долю секунды. Потом он ответил. Его руки мгновенно обвили её талию, прижали к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. Его губы стали властными, требовательными, но не грубыми. Он не просто принял поцелуй – он взял его под контроль, углубил, заставил её отвечать. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до его рук на ее спине, до тепла его тела. Время остановилось. Шум улицы, свет фонарей – все исчезло. Она почувствовала вкус его губ, смесь сигарет и чего-то дорогого. Его язык коснулся её губ, прося разрешения, и в следующее мгновение их поцелуй стал глубоким, жарким и всепоглощающим. Она забыла обо всем – о страхе, о гневе, о различиях миров. Её руки сами собой обвили его шею, пальцы впились в его волосы. Она отвечала ему с той же страстью, с какой сопротивлялась минуту назад. Они стояли, слившись воедино посреди ночной улицы, забыв о времени и пространстве, о прошлом и будущем, утонув в этом внезапном, огненном взаимном притяжении. Но потом сознание вернулось. Стыд. Страх. Паника. Она резко оттолкнулась от него, разорвав контакт. Её губы горели, дыхание сбилось. Она не смотрела на него. Не видела его расширенных зрачков, его растерянности и внезапной пустоты в глазах. Она развернулась и бросилась бежать к двери общежития. Не сказав ни слова. Не оглядываясь, не слыша, не сказал ли он что-то вслед. Она влетела в подъезд, проскочила мимо вахты, не замечая удивленных взглядов тети Зои, взлетела по лестнице, прижимая ладонь к губам, всё еще чувствуя его вкус, его прикосновение. Сердце колотилось как бешеное. Она спаслась за дверью своей комнаты, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Снаружи стояла тишина. Он не пошел за ней. Но его поцелуй, его руки, его вопрос – «Чего ты боишься?» – остались с ней, жгучие и неотвязные. Стена, которую она так отчаянно строила, лежала в руинах. И она не знала, как жить дальше.