Иллюзия спасения

Дверь захлопнулась за ними, отсекая вой ветра и ледяной ливень. Анфиса замерла на пороге, струйки воды с её одежды тут же образовали лужу на дорогом паркете. — Не топчись, – рявкнул Витя, сбрасывая промокшую куртку на вешалку. – Сними мокрое. Все равно полы потом мыть. – Он ткнул пальцем в сторону коридора. – Ванна там. Иди грейся. Вода горячая. – Он прошёл вглубь квартиры. Анфиса машинально сняла промокшие сапоги, пальто, свитер. Под ним – мокрая блузка, прилипшая к коже. Дрожь пробивала с новой силой. Она нащупала в сумке, валявшейся посреди коридора, сверток с сухими вещами – старые потрепанные спортивные штаны и огромную серую кофту, купленную когда-то на распродаже. Чистое, сухое. Спасение. Не глядя на Вити, который уже возился в большой гостиной, она прошлепала босиком по холодному полу в указанном направлении. Ванная комната поразила размерами и холодной роскошью – огромная ванна, все в бежевом мраморе. Она включила душ, дождалась, пока пар не затянул зеркало, и залезла под почти обжигающие струи. Тело онемело от холода, и тепло сначала причиняло боль, потом принесло блаженное облегчение. Она стояла, уткнувшись лбом в кафель, позволяя воде смывать грязь, дождь и следы слез, которые все-таки прорвались в машине, пока он не видел. "Куда я попала? Что теперь?" Мысли путались, усталость валила с ног. Натянув сухие штаны и кофту, она почувствовала себя чуть более человеком и чуть менее утопленницей. Запах чистоты, свой собственный, а не больничный антисептик, был непривычно приятен. В гостиной Витя заканчивал раскладывать диван-кровать. На нем лежало новое, хрустящее постельное белье – неожиданно спокойный синий цвет. Он потянул пододеяльник, движения были резкими, но точными. — Готово, – бросил он, не оборачиваясь. – Спать будешь тут. Подушки в шкафу, достанешь сама. Анфиса кивнула, хотя он этого не видел. Её взгляд упал на низкий стеклянный столик. Там стояла ваза – не та, из общежития, а простая, прозрачная. В ней торчали несколько подвявших лилий и ирисов, которые она в спешке схватила. Рядом на тарелке были нарезаны сыр и колбаса, а рядом стояли две стопки и… три бутылки виски. Две полные, одна уже начатая. — Голодная? – Витя наконец повернулся. Он был в синей рубашке, джинсах. Волосы слегка взъерошены. Взгляд усталый, но оценивающий. – Из еды – вот это. – Он махнул рукой в сторону сыра и колбасы. – И… – он постучал пальцем по бутылке виски. – Чая для согрева нет. Не держу эту бурду. Так что… виски. Наливать? Анфиса посмотрела на бутылки, потом на его лицо. Что-то внутри нее, зажатое и перепуганное, вдруг дернулось. "Да пошло всё." Она кивнула коротко. — Наливай. Витя налил по полной стопке, протянул ей одну. Они молча чокнулись. Жидкость обожгла горло, разлилась по телу теплой волной, почти сразу ударив в голову. Она кашлянула. Он усмехнулся. — Пей аккуратней, медсестричка. Не привыкла? — Отстань, – буркнула она, но сделала еще глоток. Тепло разливалось по животу, сковывающий холод внутри начал отступать. Она опустилась на край разложенного дивана. Витя сел напротив в кресло, закинул ногу на ногу, взял свою стопку. Тишина повисла неловкая, нарушаемая только тиканьем каких-то часов и завыванием ветра за окном. — Так что там у тебя случилось? – спросил он наконец, пристально глядя на нее. – Кто выселил-то? И почему ночью? Анфиса снова глотнула виски. Горечь смешалась с горечью обиды, и слова полились сами, яростные и резкие. — Тётя Зоя. Вахтёрша наша. Овца редкопородная! – Она выплеснула всю историю: о намеках на «жениха», о внезапной племяннице из Воронежа, о требовании освободить комнату за час. – …а потом эта Вика, моя соседка-змея, влезла: «О, сборы? Наконец-то! Освободи место для нормальных людей!» – Анфиса передразнила сладкий голос. – И знаешь, что я сделала? – Она встала, глаза её горели. – Я взяла обе вазы… с твоими цветами… – она кивнула на лилии, ирисы и розы в прозрачной вазе, – …вытащила розы, вылила воду и цветы из обеих ей прямо на голову и на её дорогущую кофточку! «Держи, нормальная, на память!» – Она выдохнула, удовлетворение от поступка смешивалось с дрожью в руках. – И ушла. Цветы забрала. – Она кивнула на вазу. Витя смотрел на нее. Сначала его лицо было каменным, потом в уголках губ заплясали смешинки, а потом он рассмеялся. Громко, искренне, с хрипотцой. Он откинулся на спинку кресла, тряся головой. — Молодец, Карельская! – выдохнул он, вытирая уголок глаза. – Респект! Жаль, не видел. – Он снова залился смехом, наливая себе еще. – Ну и характер! Огонь! Анфиса не ожидала такой реакции. Его смех был заразителен. Углы её губ сами собой поползли вверх. Она села обратно, чувствуя, как ярость начинает сменяться странным облегчением. Она тоже выпила ещё. Виски текло по венам теплым золотом, снимая зажимы. — А у вас что за дурдом на работе? – спросила она, чтобы перевести тему. – В воскресенье ночью с работы? Ты выглядишь как после боя. Витя сразу помрачнел. Он крутанул стопку в руках. — Дурдом – не то слово. Космос… – он злобно выругался себе под нос. – Космос щас в запое. И не в алкогольном. Толку с него – ноль, как с козла молока. Фил… – он махнул рукой. – Фила срочно на съёмки вызвали. Каскадер, блин, звезда. Вот мы с Сашей вдвоём и разгребаем завалы. С семи утра ноги не чуем. — Так светлое же воскресенье было, – удивилась Анфиса. — Ситуация экстренная, – отрезал Витя. – В нашем деле выходных не бывает. Особенно когда одни лоботрясы, а другие звёзды. – Горечь в его голосе была ощутимой. Он допил стопку, налил новую. Вторая бутылка была наполовину пуста. Анфиса не отставала, чувствуя, как голова приятно кружится, а мир становится мягче, проще. — А помнишь свой выпускной? – вдруг спросил Витя, глядя на пламя зажигалки. – Вот это был дурдом! – Он усмехнулся, и в глазах мелькнуло что-то похожее на ностальгию. – Мы с Космосом и Сашей накатили так, что мама не горюй. Под конец вечера – кто в лес, кто по дрова. Саша, блин, решил, что он Ромео, и пошел серенады орать под окна к Ленке – девушка его, тогда была. Космос просто рухнул спать прямо в актовом зале, на сцене, под роялем. А я… – Витя покачал головой, – …вдруг подумал, что мне жизненно необходимо переплыть на бревне на другой берег реки! Благо, Фил тогда был трезвый, как стеклышко. Он нас всех, пьяных идиотов, по одному собрал и отволок домой к Холмогоровым. А утром батя Космоса нам таких люлей всыпал! Мол, куда столько пить, пацаны! А мы половину вечера и не помнили. Очнулись у Космоса дома, с дикой головной болью и подзатыльниками от его отца. – Он фыркнул. – Вот так отметили взрослую жизнь. Анфиса рассмеялась, представляя картину: важного Сашу Белого, орущего серенады, Космоса под роялем и Виктора, пытающегося плыть на бревне. — Боже, – выдохнула она, смеясь. – Вот это выпускной! У меня, по сравнению с вашим – скукота. – Она сделала глоток виски, лицо её слегка помрачнело. – Я тогда в кабинете химии переспала со своим парнем. Впервые. Андреем. – Она посмотрела в стопку. – Думала, это навсегда. Любовь, крылья за спиной... Пафосно. – Она горько усмехнулась. – Поступила в мед, первым делом – к нему, поделиться радостью. Влетаю к нему домой, дверь не заперта, а он там...в одних трусах. А из спальни... – голос Анфисы стал жестким, – ...выходит моя тогдашняя лучшая подруга Алина. В одном одеяле на голое тело. Занимались там. Даже не заметили, как я вошла. Стояла, смотрела... а потом как брошусь! – Она сжала кулаки. – Андрею фингал под глазом поставила – он аж на стену отлетел! А Алине... – Анфиса показала жест, будто что-то рвет. – ...ногти повыламывала, щёку расцарапала и клок волос выдрала! Прямо с корнем! Орала она как резаная! Потом выбежала... – Она замолчала, глядя куда-то в пустоту. – ...и плакала потом недели две. Может, три. Из дома не выходила. А отец... – ее голос дрогнул, – ...узнал. И лишь смеялся. Говорил: "Заслужила, дура. Нашла кого любить". Я не знаю, зачем ему тогда рассказала. Просто хотелось хоть кому-то выговориться, думала – легче будет. Максу нельзя было, он бы Андрея убил. А из друзей у меня только эта Алина была. Вот тебе и моя история любви. Красиво, да? – Она допила остатки виски из стопки, поставила её со стуком. Витя смотрел на неё несколько секунд. На его лице не было смеха, как раньше, только тяжелая, оценивающая хмурость. Потом он медленно кивнул. — Молоток, – произнес он с уважением в голосе. – Драться умеешь. По-настоящему. Респект, Карельская. Таких баб, как ты, мало. – Он налил ей ещё. – Жизнь – дерьмо. Особенно первая любовь. У всех свои косяки. Тишина повисла густая, пропитанная горечью воспоминаний и алкоголем. Третья бутылка была открыта. Разговор тек медленнее, глубже. Они говорили о жизни, о её нелепости, о глупых мечтах, которые всегда разбиваются. Голоса стали тише, слова – откровеннее, границы – размытее. Анфиса сидела на диване, поджав ноги. Витя опустился рядом, на край дивана. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Она чувствовала его тепло, запах табака и виски. Голова гудела приятной тяжестью, мир плыл в тёплой дымке. Тишину нарушил Витя. Он повернулся к ней, его голубые глаза в полумраке казались темнее, изучающими. — А тот поцелуй... — начал он неожиданно, голос низкий, чуть хриплый от виски. — У общаги. Помнишь? Анфиса резко втянула воздух, будто её ошпарили. Она отодвинулась на сантиметр, упираясь спиной в подлокотник дивана, челюсть напряжена. — Витя, не про это, пожалуйста... — выдохнула она, глядя куда-то мимо него. — Не сейчас. Он не отступил. Наклонился чуть ближе, его колено коснулось ее ноги. — Почему? — спросил он настойчиво. — Не понравилось? — В уголках его губ заплясала знакомая ехидная усмешка, но в глазах читался неподдельный интерес. Ее щеки вспыхнули. Не от стыда, а от раздражения и вспыхнувшей злости. — Понравилось, — выпалила она резко, глядя ему прямо в глаза. Вызов. — Доволен? Пчёлкин, всё, отстань. Его усмешка исчезла, сменившись искренним недоумением. — Я просто не пойму, что тогда не так? — развел он руками, не отодвигаясь. — Вроде всё хорошо было. И потом, в «Жемчужине» танцевали. Ты не отстранялась. — Хорошо?! — Анфиса фыркнула, горько и резко. — А твой мир, Пчёлкин? Вот этот твой криминал? Это "хорошо"? Постоянные разборки? Раны? Похороны? Вот это всё "хорошо"? — Голос ее звенел от холодной ярости. — Ни ты, ни Макс... вы не думаете об этом! О том, что в любой момент можно просто... не вернуться! Лечь в землю или в больничный морг! И всё! Точка! Витя помрачнел. Его лицо стало каменным, закрытым. — А что плохого? — отрезал он холодно. — Деньги есть, крыша над головой, власть. Живем, пока живы. Лучше, чем тыкаться как ты, без гроша в общаге, которую в любой момент могут под ноги вышвырнуть. — Его слова били больно, целясь в самое уязвимое. — Власть? — Анфиса засмеялась, и смех ее был резким, ледяным. — Власть над такими же, как ты? Над бандитами? Это не власть, Пчёлкин, это петля! Она затянется на твоей шее! Или пуля оборвет! Или нож! — Она говорила сквозь зубы, ком ярости подступил к горлу. — Ты думаешь, я не видела этих "нелегальных" в больнице? Видела! Видела, как они умирают на каталках! И их "властные" друзья потом делят их бабло! Вот твой мир! И он... гнилой! Она не договорила. Слова застряли в комке гнева. Она сидела, окаменевшая от ярости, вся – воплощение неприятия его реальности. Пространство между ними на диване зияло пропастью, хотя их колени почти соприкасались. Витя не стал кричать в ответ. Вместо этого он замер, его взгляд, тяжелый и неотрывный, изучал ее лицо – сжатые губы, раздувающиеся ноздри, горящие ненавистью и чем-то еще... страхом? Болью? Его собственное лицо было напряженной маской, но в глубине голубых глаз мелькнуло что-то сложное, не только гнев. Недоумение? Растерянность? Он смотрел на нее, как будто впервые видел всю глубину ее отвращения к его жизни, к его сути. — Ты права, — произнес он наконец, тихо, неожиданно. Голос был глухим, без привычной ехидцы или агрессии. — Он гнилой. Иногда. Часто. — Он провел рукой по лицу, жест усталости, которого она раньше не видела. — Но он мой. И я не знаю другого. Не умею. — Он посмотрел на нее, и в его взгляде вдруг была не защита своего мира, а какая-то странная открытость, уязвимость. — А этот поцелуй... У общаги... — Его голос сорвался. — Я... черт, Анфиса, я не могу его забыть. Вот так вот, выкинуть. Никак. – Он сжал кулаки, глядя на нее почти отчаянно. – И тебя тоже. Не могу. Его слова повисли в тишине. Ярость Анфисы не ушла, но к ней добавилось острое, колющее недоумение. Она ожидала злости, насмешки, давления. Не этой исповеди. Не этой щели в его броне. Она смотрела на него, на его руку, все еще лежащую на его колене, сжатую в кулак, на морщину между бровей. Его голос, такой тихий и незнакомый, пробил брешь в ее гневе. Он медленно поднял руку. Не для хватки, не для агрессии. Он осторожно, почти неуверенно, коснулся кончиками пальцев ее щеки, смахивая несуществующую слезу или просто касаясь. Шероховатая подушечка большого пальца скользнула по скуле. Прикосновение было обжигающим. Она вздрогнула, но не отдернулась. Замерла. Внутри всё сжалось в тугой комок противоречий – гнев, страх, и вдруг – пронзительное, нелепое влечение. — Ты... ломаешь всё, — прохрипел он, голос сдавленный, будто сквозь спазм в горле. Глаза не отрывались от ее губ. — Сводишь с ума. И я не могу не тянуться к этому. Прям как тогда у общаги. — Его рука дрогнула, большой палец скользнул по скуле, а затем, будто нащупывая опору, он подцепил непокорную прядь у виска и мягко, очень медленно заправил её за ухо. Его взгляд задержался на этом месте, на открывшейся линии шеи, прежде чем вернуться к её глазам. — Я не прошу тебя любить мой мир, Фиса. Но не отнимай у меня... это. Вот это. Сейчас. Этот момент. Забудь. Хотя бы на сейчас. Он не стал ждать разрешения. Его губы нашли ее губы. Но это был не яростный захват, как раньше. Первое прикосновение было вопросительным, осторожным, испытующим. Горячим. Дрожащим. Как будто он боялся, что она оттолкнет. В его поцелуе была странная смесь силы и неуверенности, отчаяния и нежности. И она ответила. Не сразу. На мгновение она застыла, все еще во власти гнева и сопротивления. Но его прикосновение к волосам, его шепот, его уязвимость – все это размяло ее защиту. Ее губы дрогнули, затем слегка приоткрылись под натиском его. Потом она ответила по-настоящему. Глубоко. Страстно. Но уже без ярости. С отдачей. Ее руки поднялись, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы обвить его шею, притянуть ближе. В ее ответном поцелуе был голод – не только физический, но и голод по чему-то настоящему, по этой странной связи, проросшей сквозь грязь и боль. — Витя... — вырвался у нее сдавленный шепот между поцелуями, больше стон, чем имя. Признание. Капитуляция. Жажда. Услышав свое имя, произнесенное так, он вздрогнул. Его поцелуй стал глубже, увереннее, но все еще сохранял ту же нежную, почти болезненную интенсивность. Руки скользили по ее спине под кофтой, ладони горячие, исследующие изгибы позвоночника, ребра. Ее руки рвали пуговицы его рубашки, жадно касаясь горячей кожи его груди, плоского живота, ощущая биение сердца под ребрами. Они сползли ниже на синие простыни, сплетаясь в медленном, но неумолимом танце. Одежда исчезала – его джинсы, ее спортивные штаны. Кожа к коже. Жар к жару. Его тело было сильным, твердым, но прикосновения теперь были другими – не только требовательными, но и внимательными. Он целовал ее шею, ключицы, плечи, губы обжигали кожу. Его рука скользнула между ее ног, не резко, а медленно, давая ей время привыкнуть, пальцы находили влажную, трепещущую чувствительность и ласкали ее с терпеливой настойчивостью, доводя до края, заставляя ее выгибаться и стонать его имя снова и снова. Когда она была готова, дрожащая от желания, он приподнялся, его рука потянулась к карману джинсов, валявшихся рядом на полу. Анфиса краем глаза увидела, как он достает небольшой квадратик фольги – презерватив. Быстрое, привычное движение. Он разорвал упаковку, не отрывая от нее темного, полного желания взгляда. Мелькнула мысль – "Он подготовился? Или просто всегда носит с собой?" – но ее тут же смыла новая волна возбуждения от его сосредоточенности, от вида его сильных рук, натягивающих прозрачную пленку на себя. Он вернулся к ней, его тело снова нависло над ней, теплое и твердое. Он вошел в нее. Не резким толчком, а медленно, глубоко, давая ей почувствовать каждую секунду наполнения, каждый сантиметр его вхождения. Он замер на мгновение, погруженный в нее до конца, их лбы соприкасались, дыхание смешивалось. Его глаза, темно-синие в полумраке, смотрели в ее широко распахнутые, полные не только страсти, но и какого-то изумления от этой близости, от ощущения его внутри себя, защищенного тонким барьером, но от этого не менее мощного и желанного. Потом он начал двигаться. Сильно. Глубоко. Но ритм был не яростным, а неумолимым. Волнообразным. Он утонул в ней, а она в нем. Они двигались вместе, как одно целое, подчиняясь древнему, неистовому ритму. Не было борьбы, было слияние. Она отвечала каждому его движению, обвивая его ногами, впиваясь пальцами в его спину, его плечи, его волосы, притягивая глубже, ближе. Ее стоны сливались с его хриплым дыханием. Мир сузился до точки их соединения, до жара кожи, до шепота имен, до оглушительного гула крови в ушах, заглушившего все остальное – страх, гнев, прошлое, будущее. Она взлетела первой – тихим, протяжным стоном, сжимая его изнутри пульсирующими волнами наслаждения. Его имя сорвалось с ее губ как последний крик перед падением, мольба и утверждение одновременно. Он издал глухой, сдавленный звук, его тело напряглось, и он кончил в нее, обрушившись всем весом, его лицо уткнулось в изгиб ее шеи и плеча, губы прижались к влажной коже. Она чувствовала его судороги внутри себя, через тонкий латекс, его тяжелое, прерывистое дыхание у своего уха. Они лежали, сплетенные, дыша навзрыд. Его рука лежала на ее бедре, его пальцы непроизвольно рисовали круги на ее коже. За окном лил дождь. Тишина была густой, умиротворенной, купленной не разрушением, а временным перемирием и погружением в чистую, животную правду чувств. Забвение. Связь. Хотя бы на эту ночь. *** Анфиса проснулась от пронзительного луча солнца, бьющего прямо в глаза. Она мгновенно осознала три вещи: незнакомый потолок, сильную головную боль и то, что она одна на огромном диване. Память вчерашней ночи накатила волной – жаркие прикосновения, хриплые стоны, пьяная потеря контроля, ощущение его тела, тяжелого и требовательного… Стыд, острый и жгучий, тут же сжал горло. "Боже, что я наделала? С этим бандитом?" Она резко села, оглядываясь. Просторная, холодная гостиная Вити. На тумбочке – её смятая кофта. Она быстро натянула спортивные штаны и кофту, чувствуя себя нелепо и уязвимо. Надо уйти. Сейчас же. Осторожно выйдя в коридор, она уловила запах кофе. И голос. Негромкий, насвистывающий какую-то мелодию. Сердце бешено заколотилось. Она сделала глубокий вдох, пытаясь собрать остатки достоинства, и прошла на кухню. Витя стоял у старой советской кофеварки, которая булькала и шипела, наполняя воздух горьковатым ароматом. На нём были спортивные штаны и синяя майка, подчеркивающая рельеф мышц. Он повернулся, увидев её. На его лице расплылась та самая, знакомая, бесшабашная ухмылка. Ни тени смущения, неловкости или даже утренней задумчивости. Как будто ничего особенного не произошло. — О, проснулась, медсестричка! – голос его был бодрым, слишком бодрым для её раскалывающейся головы. – Кофе? Бодрит лучше всякого лекарства. Хотя тебе, наверное, после вчерашних подвигов… – Он многозначительно подмигнул. Анфису покоробило. Она подошла к столу, оперлась руками о столешницу, стараясь выглядеть максимально спокойной и деловой. — Витя, послушай… – начала она, глядя мимо него, в окно. – То, что было вчера… Это была ошибка. Пьяная глупость. Оно не должно было случиться. И оно ничего не значит. Ни для меня, ни, надеюсь, для тебя. Я просто благодарна, что ты дал переночевать. И на этом всё. Я сейчас соберусь и уйду. Он налил кофе в две жестяные кружки, поставил одну перед ней. Ухмылка не сходила с его лица. — Ох, как серьезно-то! – он присвистнул. – «Ошибка», «глупость», «ничего не значит»… Да ладно тебе, Карельская! Расслабься! Проснулась, выпила кофе, жизнь прекрасна! А вчера… – он сделал глоток, причмокнул, – …вчера было весело. Очень. Ты – огонь. – Он подмигнул снова, явно довольный собой и ситуацией. Вежливость Анфисы лопнула, как мыльный пузырь. Ярость, смешанная со стыдом и похмельем, хлынула наружу. — Весело?! – её голос сорвался на крик. Она швырнула кружку в раковину – кофе расплескался по эмали. – Ты дурак, Пчёлкин! Совершеннейший, безнадёжный дурак! Ты вообще понимаешь что-нибудь?! Я тебе говорю – это была ошибка! Кошмар! И мне не весело! Мне мерзко! От себя! От тебя! От этой всей ситуации! Витя не смутился. Он лишь приподнял бровь, наблюдая за её истерикой с видом знатока. — Мерзко? – он покачал головой, делая грустное лицо. – Ох, как обидно. А вчера ты… – он нарочито сладко вздохнул, подражая женскому голосу, – …«Витя…» – шептала. И не так уж тебе было мерзко, судя по активному участию. – Его голубые глаза насмешливо блеснули. Это было последней каплей. Анфиса взорвалась. Она больше не кричала. Её голос стал низким, шипящим, полным ледяной ненависти. — Заткнись. Просто заткнись. Ты – последнее, что я хотела бы видеть в своей жизни. И слышать. И вспоминать. Она развернулась и стремительно прошла в спальню. Схватила свою спортивную сумку, набитую вещами, натянула на плечо потрепанный рюкзак с книгами. Все её движения были резкими, точными. Она вышла в прихожую, стала судорожно зашнуровывать промокшие ещё с прошлой ночи ботинки, не глядя на него. Витя вышел из кухни, оперся о косяк. Он смотрел на её спину, на взъерошенные кудри. Ухмылка всё ещё играла на его губах. — Ну что, собралась? – спросил он с преувеличенной заботливостью. – Подвезти куда? До института? До общаги? Хотя в общагу тебе, кажись, путь закрыт? Анфиса резко выпрямилась, закончив со шнурками. Она повернулась к нему. Лицо было бледным. — От твоей бандитской морды мне ничего не надо, Пчёлкин, – выговорила она отчётливо, с ледяным презрением в каждом слове. – Ни подвоза, ни кофе, ни воспоминаний. Аривидерчи. Она дернула дверь на себя и вышла на лестничную площадку, хлопнув дверью так, что звенели стекла. Не оглядываясь. Шаги её быстро затихли внизу. Витя стоял в прихожей, ухмылка медленно сползала с его лица, сменяясь непонятной гримасой – досады. Он махнул рукой и пошел допивать кофе. * * * Пары в институте превратились в пытку. Анфиса сидела в конце аудитории, зажатая между стеной и огромной спортивной сумкой. Рюкзак с учебниками лежал у её ног. Каждый входящий студент, каждый преподаватель бросал на неё недоуменный или сочувственный взгляд. Она чувствовала себя выставленной напоказ, жалкой беженкой. "Сумки. Боже, эти вечные сумки. Как символ моей неустроенной жизни." — Анфис, что случилось? – первым подскочил Сергей из их группы, вечно любопытный. – Переезжаешь? Или… выгнали? Из общаги? — Сама не рада, – буркнула она, уткнувшись в конспект. – Неважно. Всё нормально. Но «нормально» не сработало. Подходили другие. — Фис, тебе помочь? Может, вещи куда отнести? — Анфиса, ты в порядке? Выглядишь… уставшей. — Карельская, а что с комнатой? Тётя Зоя что-то бормотала про племянницу… Каждый вопрос, каждое сочувственное замечание било по нервам. Она стискивала зубы, отвечала односложно, стараясь не сорваться. "Отстаньте! Все отстаньте!" Но они не отставали. Казалось, весь курс считал своим долгом поинтересоваться её сумками и настроением. Голова гудела от похмелья, стыда и этой назойливой жалости. И тут к ней подошла Света, общение с которой начинало сходить на "нет". Она присела рядом, положив руку Анфисе на плечо. — Анфис, слушай… – начала она шепотом. – Я вижу, у тебя проблемы с жильем. Если хочешь можешь пожить у нас. У меня и Степы. Правда, места мало, на кухне на раскладушке. Мысль о жизни на кухне у Светы и Степы, который совсем недавно гонялся за Анфисой, вызвала у Карельской почти физическое отвращение. Терпеть его общество, его взгляды, его комментарии? Нет. Это было хуже общежития. Хуже Пчёлкина. — Свет, огромное спасибо, – поспешно сказала Анфиса, стараясь звучать искренне. – Но я… уже договорилась. Даша сегодня приезжает обратно. Я у неё поживу. Там места много. Света улыбнулась, явно облегченная: — О, у Даши! Отлично! Ну, если что – знаешь, где мы. Держись! Анфиса кивнула, чувствуя себя последней неблагодарной дрянью, но невероятно рада, что отговорилась. * * * После последней пары Анфиса, кряхтя под тяжестью сумок, побрела к дому Старковых, которые должны были уже приехать. Она позвонила. Дверь открыла сама Даша, её круглое лицо расплылось в удивленной, а потом радостной улыбке. — Фис?! Что случилось? С сумками-то? Заходи, заходи скорее! Анфиса переступила порог, и тут же на неё обрушилась волна тепла, запаха пирогов и родительской заботы. Мама Даши, Наталья Семёновна, тут же вынырнула из кухни: — Анфиса, родная! Боже, как ты вымокла! И сумки! Даша, помоги! Что случилось-то? Папа, Иван Петрович, отложил газету: — Входи, входи, дочка. Ставь вещи. Вид у тебя… как после бомбежки. Анфиса чувствовала, как комок подступает к горлу. Эта простая забота, этот теплый дом… после холодной роскоши Вити и унижения общежития. Она едва сдержала слезы. — Меня выселили из общаги, – выпалила она, стараясь говорить ровно. – Внезапно. Вчера. Тётя Зоя, племянница… Длинная история. Можно я у вас поживу немного? Пока не найду что-то? Я не буду мешать, честно! Помогу по хозяйству, что угодно… Наталья Семёновна ахнула и тут же обняла ее: — Да что ты говоришь, родная! Конечно, можно! Живи сколько нужно! Гостем будешь! Даша, тащи вещи в комнату! Ваня, помоги девочке! Иван Петрович тут же подхватил тяжёлую сумку: — Какие разговоры! Места хватит. Живи, не стесняйся. Дашь, проводи Анфису. Через десять минут вещи были в Дашиной светлой комнате, а Анфиса сидела на краю кровати подруги, попивая горячий чай с лимоном, которым её тут же напоили. Даша смотрела на неё во все глаза. — Ну, рассказывай! Всё по порядку! Как это тебя выселили? Ночью? Это же беспредел! И… – она понизила голос, – …а где ты ночевала-то? Не на улице же? Анфиса вздохнула. Рассказала про тетю Зою, Вику, цветы и про то, что ночевала у Вити Пчёлкина. Даша ахнула, прикрыв рот рукой. — У него?! У этого бандита?! Боже, Фис! И что… что было? Он тебя не…? — Было, – коротко сказала Анфиса, глядя в чашку. Щеки горели. – Всё было. Пьяный дурдом. Ошибка. Утром я сбежала. – Она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – Неважно. Главное – я здесь. И сегодня у меня дежурство в больнице. Вечернее. Надо идти. — Сейчас?! – возмутилась Даша. – Ты же еле ноги волочишь! Оставайся, отдохни! — Не могу, – покачала головой Анфиса. – Деньги нужны. И… надо отвлечься. Работа – лучшее лекарство. Пока. – Она допила чай и встала. – Спасибо твоим родителям. Огромное. * * * Вечерняя смена в 15-й городской началась как обычно – поток бумаг, перевязок, звонков. Анфиса старалась вникнуть в рутину, заглушая мысли о вчерашнем дне и утренней сцене у Вити. Голова всё еще ныла, но адреналин работы немного приглушал и боль, и стыд. И вот, когда она заполняла журнал учета медикаментов в медпункте приемного отделения, дверь распахнулась. Вошел парень. Молодой, лет двадцати пяти, в белом, чуть мешковатом халате поверх джинс и темной водолазке. Высокий, стройный, с вьющимися каштановыми волосами, падающими на лоб, и очень яркими, добрыми карими глазами. На груди – бейджик «Практикант. Михаил Сомов». Он огляделся, его взгляд упал на Анфису. На лице расплылась широкая, открытая улыбка, обнажившая белые зубы. — Здравствуйте! – голос у него был приятным, бархатистым. – Я Миша Сомов, новый помощник хирурга. Практику начинаю. А вы… наша медсестра? Анфиса, если не ошибаюсь? Мне старшая про вас говорила. Анфиса кивнула, стараясь сохранить профессиональную сдержанность, хотя его энергия и улыбка били через край. — Да, Анфиса Карельская. Чем могу помочь? Миша подошел ближе, оперся о стойку. Его карие глаза с любопытством и неподдельным участием смотрели на её осунувшееся лицо, на тени под глазами. — Помочь? Да я, в общем-то, просто знакомлюсь пока. – Он улыбнулся снова. – Но знаете… у вас вид… ну, как будто вас всю ночь по горам таскали, а потом еще и хорошие новости забыли сообщить. Что-то случилось? Испортили настроение такому… – он сделал паузу, ища слово, – …такому одуванчику? «Одуванчик». После «огня» от Вити это прозвучало нелепо и… обидно. Анфиса нахмурилась. — Это не ваше дело, Михаил, – отрезала она, возвращаясь к журналу. – И моё настроение – тоже. Работать пришли – работайте. Но Мишу, похоже, было не так просто смутить или отшить. Он не уходил. — Ой, простите великодушно! – воскликнул он, не теряя улыбки, но в голосе появились нотки искреннего сожаления. – Совсем не хотел быть навязчивым. Просто… первый рабочий день, знаете ли. Хочется со всеми подружиться, настроение солнечное, несмотря на серость за окном. А тут вижу – прекрасная девушка явно в тучах ходит. Ну, не удержался. – Он виновато развел руками. – Не серчайте? Его обаяние и эта детская, чуть наивная открытость начали потихоньку пробивать её броню. Анфиса вздохнула, отложила ручку. — Не сержусь. Просто… тяжелый день. – Она махнула рукой. – Вы же практикант? Хирургия? — Да! – глаза Миши загорелись энтузиазмом. – Мечта! Руки, говорят, золотые. Хотя… – он понизил голос, делая вид, что оглядывается, – …вчера на предварительном осмотре у Василия Петровича чуть не упал в обморок, когда он вскрытие показывал. Труп был… ну, очень выразительный. Но я держался! Вид сохранил! – Он гордо выпрямился, и Анфиса невольно улыбнулась. Его энергия была заразительной. Они разговорились. Миша оказался удивительным рассказчиком. Он поведал пару невероятно смешных и слегка постыдных историй из своей студенческой жизни – как он пытался подменить дежурного по моргу и чуть не заснул там, приняв санитара за ожившего покойника; как на первой практике поставил клизму не тому пациенту и чуть не устроил международный скандал (пациент оказался важным иностранцем). Анфиса смеялась, впервые за долгие часы забыв о своих проблемах. Он был смешным, неуклюжим, и в этом была своя прелесть. И… да, очень красивым. Скульптурные черты лица, вьющиеся волосы, лучистые карие глаза, в которых читался живой ум и доброта. — …и вот я стою, – Миша заливался смехом, размахивая руками, – а он орет: «Я не тот пациент! Я не тот пациент!» А медсестра старшая… — Сомов! – резкий голос хирурга Громова разнесся по коридору. Миша вздрогнул, как школьник. – Сомов, ты где? Бегом ко мне в кабинет! Миша мгновенно выпрямился, лицо стало серьезным. — Я здесь, Василий Петрович! Бегу! Он обернулся к Анфисе, снова улыбнувшись своей ослепительной улыбкой, но уже с деловым блеском в глазах. — Зовут. Видимо, наставление получать или… – он понизил голос до шепота, – …или он нашел тот редкий случай в книге! Помните, я вам говорил, он вчера рылся в библиотеке, искал что-то? Вот, наверное, нашел! Удачи вам, одуванчик! Не хмурьтесь так! – Он подмигнул ей и быстрым шагом направился к кабинету хирурга. Анфиса смотрела ему вслед. Улыбка всё ещё играла на её губах. «Одуванчик» уже не казался обидным. А Миша Сомов… Он был как глоток свежего воздуха после смрада. Яркий, живой, немного смешной и… очень красивый. И в его карих глазах не было ни капли бандитской насмешки или цинизма. Впервые за этот бесконечный день что-то теплое и легкое шевельнулось у нее внутри. Звонок, возвещающий конец смены, прозвучал как гимн освобождения. Анфиса чувствовала приятную усталость в ногах, но необычайную легкость в душе – странный контраст после утра, начавшегося со стыда и ярости. Она переодевалась в крошечной медсестринской, когда дверь приоткрылась, и в проеме показалась знакомая копна каштановых кудрей. — Одуванчик! – весело позвал Миша. Он уже был в своей темной водолазке и куртке, белый халат исчез. – Свободна? Я тоже. Голодный как волк после всех этих… эпопей. – Он многозначительно подмигнул, намекая на свой первый рабочий день, полный мелких катастроф и одного действительно интересного случая, который всё же показал Василий Петрович. – Не сочти за наглость, но… может, составишь компанию? Знаю тут кафешку недалеко. «Лакомка» называется. Пирожки у них – пальчики оближешь. А кофе… терпимый. – Он смотрел на неё такими надеющимися, добрыми карими глазами, что отказаться было просто невозможно. Да и сама Анфиса вдруг осознала зверский голод. — «Одуванчик»… – она покачала головой, но улыбка предательски трогала губы. – Ладно, Сомов. Уговорил. Пирожок – это святое. После сегодняшнего – мне точно нужно подкрепиться. Они вышли в прохладное утро. Фонари ещё горели, отражаясь в лужах от недавнего дождя. Шли не спеша, Миша рассказывал ещё одну забавную историю про своего сокурсника и забытую в автобусе учебную черепушку. Анфиса смеялась, и смех этот был легким, искренним, смывающим остатки напряжения. В «Лакомке» – уютной забегаловке с пластиковыми столиками и запахом жареного теста – было шумно и тепло. Они взяли по пирожку с капустой и картошкой, по чашке крепкого, бодрящего кофе. Говорили обо всем и ни о чем: о сложностях учебы, о странных пациентах, о любимых книгах, о музыке. Миша слушал внимательно, задавал вопросы, смеялся в нужных местах, а его собственные рассказы были такими живыми и самоироничными, что Анфиса ловила себя на мысли: "Он не просто красивый. Он… солнечный. И с ним легко." — Так где ты сейчас живешь-то, Одуванчик? – спросил Миша, доедая последний кусочек пирожка. – Если не секрет. После выселения-то? Не на вокзале же? — У подруги, – ответила Анфиса, чувствуя, как немного теплеют щеки. – Даши Старковой. Это недалеко отсюда, в тихом переулке. Родители у неё золотые, пустили пожить. — Отлично! – Миша явно обрадовался. – Значит, могу проводить? Разбойники в переулках не ходят? – Он изобразил грозную мину, заставляя её снова рассмеяться. — Ходят, наверное, – пошутила она в ответ. – Но с тобой как с охранником – не страшно. Они вышли, и короткая дорога до дома Старковых пролетела незаметно. Говорили уже тише, о планах на учебу, о предстоящих экзаменах. У подъезда Дашиного дома Анфиса остановилась. — Ну, вот и пришли, – сказала она, невольно улыбаясь. – Спасибо, Миш… за пирожок, за компанию. И за хороший вечер. После смены это было то, что нужно. Миша стоял перед ней, улыбка его была теплой, чуть застенчивой в свете уличного фонаря. — Это тебе спасибо, Одуванчик. Развеял мой первый рабочий день. – Он сделал небольшую паузу. – А когда у тебя следующая смена? Не завтра же? — Послезавтра, – ответила Анфиса. – В четверг. Вечерняя. Глаза Миши радостно блеснули. — Отлично! Я тоже в четверг буду! Василий Петрович хочет, чтобы я больше практики на вечерних дежурствах набирался. Так что… до четверга? – Он вопросительно посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то большее, чем просто коллегиальная вежливость. — До четверга, – кивнула Анфиса, чувствуя, как что-то приятно защемило под ложечкой. Он задержался еще на секунду, потом улыбнулся во весь рот, развернулся и зашагал прочь, насвистывая какую-то бодрую мелодию. Анфиса долго смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в темноте переулка. Улыбка не сходила с её лица, а в душе странно и непривычно щебетали птички. До четверга... * * * В квартире Старковых царила тишина и темнота. Родители Даши, видимо, ещё спали. Анфиса на цыпочках прошла по коридору в знакомую комнату подруги. Приоткрыла дверь. В комнате горел только маленький ночник. Даша лежала на кровати… голова её покоилась на раскрытом учебнике по фармакологии, а тихое, ровное посапывание говорило о том, что подруга крепко спит. Анфиса не могла сдержать переполнявшую ее энергию. Она тихонько подкралась к кровати, на которой они должны были спать вдвоем, и запрыгнула рядом со спящей Дашей. — А-а-а! – вскрикнула Даша, испуганно вскидывая голову. Учебник с грохотом слетел на пол. – Кто?! Что?! Фис?! Ты что, с ума сошла?! Я думала, землетрясение! Но Анфиса уже визжала от восторга, катаясь по кровати и зарываясь лицом в подушку. — Дашка! Там такой мальчик! – Она вскочила на колени, глаза её сияли в полумраке. – Миша! Практикант! Он одуванчиком меня назвал! И в кафе сводил! И проводил! И он такой… солнечный! И смешной! И карие глаза! И кудри! Даша, протирая глаза и пытаясь прийти в себя после испуга, смотрела на подругу с нарастающим изумлением и улыбкой. — Ты точно Анфиса Карельская? – наконец выдавила она, смеясь. – Или тебя подменили? Вчера – бандит, слёзы и сумки. Сегодня – визг, прыжки и «мальчик»? Какой ещё Миша?Рассказывай всё по порядку. И громкость убавь, родители спят. Анфиса уселась поудобнее, поджав под себя ноги, и начала тараторить, забыв про усталость. Она рассказывала про знакомство в приёмном, про его неуклюжесть и смешные истории, про кафе, про пирожки, про разговор обо всём на свете, про его добрые карие глаза и заливистый смех, про то, как он назвал её «одуванчиком» и как проводил до дома. Даша слушала, широко раскрыв глаза, то смеясь, то качая головой. — Ну надо же, – протянула она, когда Анфиса замолчала, переводя дух. – Романтика в отделении неотложки. Не ожидала от тебя, Карельская. Влюбилась, что ли, с первого взгляда? — Не влюбилась! – запротестовала Анфиса, но щеки ее пылали. – Просто… он такой другой. После всех этих… – она махнула рукой, намекая на Виктора и его мир, – …он как глоток свежего воздуха. Лёгкий. Добрый. Без бандитских ухмылок и тяжёлых взглядов. И… да, красивый очень. — Красивый «одуванчик» с карими глазами, – подытожила Даша, улыбаясь. – Ладно, ладно, верю. Рада за тебя. Главное – чтоб он не оказался таким же придурком, как тот Андрей из школы. – Она зевнула во весь рот. – А теперь, пожалуйста, дай поспать, героиня любовного романа. Завтра же пары. Они улеглись на кровати бок о бок. Анфиса еще долго ворочалась, вспоминая каждую деталь вечера, каждую его улыбку, каждое слово. "До четверга..."