Иллюзия спасения

Анфиса затягивала скотчем последнюю коробку с книгами, оглядывая полупустую комнату. Приятное предвкушение перемен щекотало нервы. Новая квартира, больше, светлее, современнее — это было по-настоящему здорово, новый этап их жизни. Она потянулась, разминая спину, и крикнула в сторону прихожей: — Пчёлкин! Все вещи собирать? Или мы сюда ещё вернёмся? Витя появился на пороге, прекращая разговор по телефону. — Все, Фис. Эта квартира останется на всякий случай. Надеюсь, что возвращаться сюда не придётся. — Понятно, — кивнула она. — Посуду отвезли? Витя на мгновение замялся, отводя глаза, и его ответ прозвучал с легкой, почти мальчишеской неловкостью. — Фис, мы новую купим. — Новую? — удивилась Анфиса. — Ты же сказал, Космос отвезёт коробки с посудой до квартиры. Мы бы могли и со старой обойтись, целая же вся была. Зачем лишние траты? — Ну он и довёз, — Витя неуверенно провел рукой по затылку. — Из целого остались только коробки и сковородки. Ты же знаешь, какие у нас дороги и Космос тот ещё Шумахер. Анфиса покачала головой, но больше с недоумением, чем с огорчением. Ну, Космос и Космос. Чего еще ожидать? Жаль, конечно, вполне хорошие вещи, но ничего критичного. В конце концов, Витя прав — всегда можно купить новые. — Всё разбилось? — Да, — он подтвердил, поймав ее взгляд и, видимо, не найдя в нем бури, немного расслабился. — Ну и ничего. Новое купим. Коробки со всем добром Космос выкинул. — Эх, — выдохнула она с легкой досадой. — Так сковородки же, кастрюли, ложки, вилки не разбились. Можно было бы и оставить, на первое время точно. Зачем сразу выкидывать? — Фиска, — он перебил ее, уже снова собранный и деловой, подходя и обнимая за талию. Его губы коснулись ее виска. — У нас будет всё новое. Слышишь? Всё. Не парься по мелочам. Давай поживей, ещё в магазин надо заехать. «Всё новое». Эти слова уже не пугали ее, а, наоборот, зажигали внутри маленький огонек азарта. Ну что ж, если он хочет всё с нуля, значит, так тому и быть. Практичная жилка в ней слегка сожалела о напрасной трате денег, но гораздо сильнее было желание поскорее оказаться в их новой квартире и начать её обустраивать. Уже вместе. Она улыбнулась ему, откликаясь на его порыв. — Ладно, командир. Поехали за нашим «всем новым». Только смотри, Космоса к покупкам не подпускай, а то и новое до нас не доедет. — улыбнулась Анфиса, чувствуя, как предвкушение нового этапа наконец перевешивает легкую досаду от разбитой посуды. Витя кивнул, деловито подхватил ее чемодан и самую тяжелую коробку с книгами, оставив ей лишь легкую сумку через плечо. — Я внизу тебя жду, — бросил он через плечо, уже направляясь к лестнице. Анфиса быстро натянула ботинки, взяла оставшиеся пакеты и, не оглядываясь на опустевшую прихожую щелкнула замком. Дверь в ее старую жизнь, полную тревог, страсти и первых горьких открытий, закрылась с глухим щелчком. Она не испытывала ни малейшей ностальгии — только легкое головокружение от скорости, с которой всё менялось, и надежду, что новая квартира станет тем самым настоящим домом, который она всегда искала. *** К вечеру в новой квартире воцарился хаос, пахнущий свежей краской, деревом от новых шкафов и едой, привезенной из ресторана. Половина вещей была кое-как разложена, создавая видимость порядка, но множество коробок всё еще ждали своего часа в углах, решено было оставить их на завтра. Сейчас же вся компания собралась на просторной, уже почти обжитой кухне. Было шумно, тесно и по-домашнему уютно. Космос, раскрасневшийся и довольный, что его вину за разбитую посуду, кажется, простили, что-то громко рассказывал Филу, жестикулируя и чуть не опрокинув стакан. Фил, спокойный и невозмутимый, лишь качал головой, а его жена Тома, сидевшая рядом, смеялась, прикрывая рот ладонью. Родители Вити, Алла Дмитриевна и Павел Викторович, сидели на почетном месте у стола, и по их довольным лицам было видно, как они счастливы видеть сына в таком большом, красивом доме. Саша Белый, откинувшись на спинку стула, с тихой улыбкой наблюдал за общим весельем, одной рукой обнимая Олю, сидевшую рядом. А Оля, убаюкивая на руках засыпающего Ваню, аккуратно, кончиком маленькой ложечки, кормила его каким-то домашним вареньем. Витя, стоявший у столешницы и наливавший себе виски, казалось, был погружен в свои мысли. Его взгляд, скользнув по веселящейся компании, надолго задержался на Оле. Он смотрел, как она, склонившись к сыну, что-то ему шепчет, как ее движения полны невероятной, спокойной нежности, как свет от новой люстры мягко ложится на ее волосы. В его глазах не было ни ревности, ни страсти — лишь какая-то глубокая, почти болезненная задумчивость, как будто он видел перед собой не просто жену друга, а призрак другой, невозможной жизни, тихой и правильной, где нет места перестрелкам, пари на девушек и ночным разборкам. Анфиса, наблюдая за ним, почувствовала внезапный теплый укол в груди. "Неужели он задумался о детях? — пронеслось у нее в голове с робкой, трепетной надеждой. — Смотрит на Ваню и Олю, и ему тоже этого захотелось…" Карельская совсем не знала, что сильно ошибалась в причине его задумчивости. — Пчёлкин, — позвала она его, желая вернуть к себе, разделить с ним этот момент. — Подай, пожалуйста, сок. Ее голос вывел его из оцепенения. Витя резко, почти дернуто, отвел взгляд от Оли, повернулся к Анфисе. На его лице на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — словно досада, что его застали врасплох, — но тут же сменилось привычной собранностью. — Конечно, — коротко бросил он, протягивая ей упаковку яблочного сока. Его пальцы на секунду коснулись ее пальцев, и она почувствовала легкую дрожь, но не поняла, от кого она исходила — от нее или от него. — А я предлагаю тост! — весело крикнула Тома, поднимая бокал с соком. — За новоселье! Чтобы в этом доме всегда было тепло, уютно, и чтобы он стал настоящей крепостью для наших любимых друзей! Все дружно подхватили поздравления, зазвенели бокалы. Витя чокнулся с Анфисой, его взгляд был теперь ясным и сосредоточенным только на ней. Но где-то глубоко, на самом дне его зрачков, всё еще таилась тень от той самой задумчивости, которую Анфиса так радостно истолковала. А он, сделав глоток виски, снова украдкой, быстрым взглядом, скользнул в сторону Оли, прежде чем окончательно вернуться в шумный круг своих друзей и своей, такой сложной и непредсказуемой, новой жизни. *** Ближе к ночи, когда Космос, последний из гостей, с трудом нашел свои ботинки и, напевая что-то бессвязное, отбыл в неизвестном направлении, в квартире наконец воцарилась тишина. Анфиса быстро и привычно вымыла оставшуюся посуду, расставила бокалы и тарелки на новые полки, с удовлетворением отмечая, как постепенно этот хаос превращается в уют. Вытерла руки, выключила свет на кухне и, прислушиваясь к тишине, тихо прошла в кабинет. Дверь была приоткрыта, и в щель пробивалась полоска света. Она толкнула ее, и ее взгляд упал на фигуру Пчёлкина у огромного окна. Он стоял спиной, неподвижный, словно вросший в пол, и смотрел в ночную тьму, за которой горели огни города. — В других комнатах тебя теперь можно не искать, — усмехнувшись, сказала Фиса, переступая порог. Ее голос прозвучал негромко в ночной тишине комнаты. — Осталось только диван сюда купить — и вообще тебя видеть не буду. Он не обернулся, но его плечи чуть дрогнули. — Не неси херни, — его голос прозвучал приглушенно, беззлобно. Он протянул ей руку назад, не глядя, заставляя ее пройти внутрь. — Иди сюда. Она послушно подошла. Когда она оказалась рядом, он развернулся, взял ее за руку и мягко, но настойчиво поставил перед собой, лицом к окну. Затем обнял ее за талию, прижал к себе и опустил голову ей на макушку. Его дыхание было теплым и ровным. — Видишь, там речка? — задумчиво сказал Витя, его голос вибрировал у нее в затылке. Анфиса вгляделась в темноту, где среди огней угадывалась темная, ленивая лента воды. — Вижу, — ответила она, накрывая его руки, лежащие у нее на животе, своими ладонями. — А видишь, там огоньки горят, за рекой? — он указал подбородком куда-то вдаль. — Ну, вижу. Это же дома, вроде? — Да, дома, — подтвердил он, и в его голосе вдруг послышалась легкая, самокритичная улыбка. — Вот я дурак. — Почему? — улыбнулась в ответ Фиса, чуть поворачивая голову так, что смогла губами коснуться его щеки. Его кожа была прохладной и гладкой. — Потому что надо было дом покупать, — пояснил он, и его губы скользнули с ее виска на шею, вызывая мурашки. — Там просторней, уютней, соседей нет, по батареям стучать никто не будет, — он произнес последнюю фразу с явным, игривым намеком, от которого у Анфисы перехватило дыхание. Она засмеялась, пытаясь вырваться из его объятий, но он держал ее крепко. — Пчёлкин, перестань. — Ну что «перестань»? — он оторвался от ее шеи, но лишь для того, чтобы притянуть еще ближе, так что их тела слились воедино в темноте кабинета. — Ты бы дом хотела или квартиру? — с той же улыбкой в голосе спросил он. Фиса замолчала, ее смех стих. Она снова повернула голову, чтобы смотреть в окно, на те самые огоньки за рекой. Ее собственное отражение и его силуэт за ее спиной накладывались на ночной пейзаж, создавая призрачный двойной портрет. — Я с тобой хотела, — тихо и очень четко сказала она, чувствуя, как его руки на ее талии слегка сжимаются в ответ. — А в квартире или в доме… это неважно. Он не ответил. Просто прижал ее к себе еще сильнее, и они так и стояли, слившись воедино, глядя на огни возможного будущего, которое для одного было символом статуса и уединения, а для другого — просто синонимом слова «рядом». И пока эти огни мерцали в ночи, эта разница не имела никакого значения. *** Пятого мая Анфису разбудили поцелуи. Теплые, настойчивые, рассыпанные по щеке, виску, спускающиеся к шее. Она завороженно открыла глаза, еще не до конца осознавая себя, и увидела над собой Витю. Его голубые глаза светились теплым, чуть озорным огоньком в утреннем полумраке. На губах играла ухмылка. — Ммм… — пробормотала она, потягиваясь, и невольная, счастливая улыбка озарила ее лицо. — Просыпайся, бандитка, — прошептал он, его губы снова нашли ее губы в долгом, сладком, пробуждающем поцелуе. Когда он оторвался, Анфиса увидела то, что заставило ее сердце забиться чаще: на тумбочке красовался шикарный букет белоснежных лилий. Их нежный, пьянящий аромат уже наполнял спальню. — С днем рождения, — его шепот был ласковым. Он снова поцеловал ее. — Спасибо, — прошептала она в ответ, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Она обняла его за шею, притягивая ближе, отвечая на поцелуй. Утро рождения началось идеально. Витя отстранился, протягивая маленькую бархатную коробочку. — Это тебе. Открывай. Анфиса открыла крышку. На черном бархате сверкали два изящных золотых изделия: тонкое кольцо с крошечным бриллиантовым вкраплением и такая же тонкая, изящная цепочка. — Вить… — она ахнула, поднимая на него глаза. — Это же… очень дорого. Он усмехнулся, поймав ее руку и натягивая кольцо на безымянный палец. Оно село идеально. — Для тебя ничего не жалко, бандитка. Ты – моя самая дорогая инвестиция, — пошутил он, но в его глазах не было ни капли иронии. Затем взял цепочку, застегнул ее у нее на шее. Холодок металла быстро сменился теплом кожи. — Ну что, теперь ты официально бандитская принцесса. С документами. — Он поцеловал место, где легла цепочка. Анфиса рассмеялась, разглядывая подарки. Радость смешивалась с легким чувством вины. — А какие планы на сегодня, именинница? — спросил он, разглядывая, как играет свет на цепочке у нее на шее. — Сначала мне надо в институт, — ответила она, всё еще не отрывая восхищенного взгляда от кольца. — Потом в кафе с Максом, Дашей и там ещё пару друзей. Посидим, отметим. Витя сделал наигранно обиженное лицо, откинувшись на подушки и скрестив руки на груди. — Ага. То есть весь день я буду томиться в одиночестве, пока ты будешь развлекаться с братом и подружками? Анфиса фыркнула, и вместо того чтобы ответить, внезапно перекинула ногу через него и уселась сверху, удобно устроившись на его бедрах. Она провела кончиками пальцев по рельефному прессу, чувствуя, как под ее прикосновением напрягаются его мышцы. — А вот вечером, — прошептала она, наклонившись так близко, что их носы соприкоснулись, а губы почти касались друг друга, — я так уж и быть, буду вся твоя. Целиком и полностью. Его руки мгновенно обхватили ее бедра, прижимая ее ниже, ближе к себе. В глазах вспыхнул знакомый хищный огонек, смешанный с игривым вызовом. — Ничего себе, — он покачал головой, изображая глубокомыслие, но его пальцы впились в ее кожу, выдавая нетерпение. — Спасибо, ваше величество, что нашли пару часов своего драгоценного времени для верного раба. Она рассмеялась, звонко и радостно, и, прежде чем он успел перехватить инициативу, чмокнула его в губы и быстренько выскользнула из объятий, спрыгнув с кровати. — Ты меня отвезёшь? — спросила Фиса, уже направляясь в душ и бросая ему кокетливый взгляд через плечо. Он откинулся на подушки с наслаждением наблюдая за ее движением. — Отвезу, — покровительственно кивнул он, и в его голосе снова зазвучали деловые, командные нотки. — Только побыстрее, Фисунь. У меня тоже дела есть. — Как скажешь, командир, — отозвалась она, и дверь в ванную захлопнулась, оставив его одного с ароматом лилий и обещанием вечера. Он еще несколько секунд лежал, глядя в потолок, а потом с резким вздохом поднялся с кровати. Его взгляд упал на бархатную коробочку, лежавшую среди простыней. Он взял ее, на мгновение задержав в руках, словно взвешивая не только вес драгоценностей, но и тот невидимый груз, который они символизировали. «Инвестиция», — мысленно повторил он свою же шутку, и в уголке его рта дрогнуло нечто, далекое от улыбки. Затем он кинул коробку в сторону и потянулся к сигаретам. День рождения — днем рождения, но дела никто не отменял. А вечером он точно убедится, что его «инвестиция» окупается сполна. *** Институт встретил Анфису привычным шумом и суетой, но едва она переступила порог, как на нее буквально налетела Даша с сияющими глазами. — С днем рождения! — почти крикнула она, сжимая ее в объятиях. В руках у Даши был скромный, но милый букетик из разноцветных астр и веточек гипсофилы, и праздничный пакет из ближайшего магазина «Арбат-Престиж», откуда доносился сладкий запах парфюмерии и новой косметики. — Держи! — Даша, да ты что? — И не смей говорить, что не надо было! Я у старосты нас отпросила, так что сегодня с пар свободны! Она прикроет. Анфиса радостно обняла подругу, тронутая ее заботой. Чувство вины от утренних подарков Вити немного отступило, уступив место простой, светлой радости. Они выскочили на улицу, поймали такси и помчались в ресторан. Едва они переступили порог заведения, из дальнего угла раздались дружные крики: «С днем рождения!». Анфиса с сияющей улыбкой, держа Дашу за руку, подошла к столу. Первым поднялся Макс. Он крепко обнял сестру и чмокнул в щеку. — С днем рождения, сестренка! — его голос был теплым и искренним. Он протянул ей огромный, пышный букет белоснежных ромашек. "Мамины любимые цветы", — мелькнуло у Анфисы в голове, и на секунду в горле встал комок. Затем он вручил ей маленькую, но увесистую коробочку из темно-синего бархата. Анфиса щелкнула замок. Внутри, на черном шелке, лежали изящные золотые серьги-пусеты, каждая из которых была украшена небольшим, но безупречно ограненным бриллиантом. Они сверкали холодным, чистым светом. — Макс! — ахнула она, поднимая на него широко раскрытые глаза. — Это же безумно дорого! — Носи на здоровье, — он улыбнулся, слегка смущенно. — Чтобы все видели, какая у меня сестра золотая. В прямом смысле. Тут же к ней потянулись другие руки. Лиза и Слава, ее друзья детства, переехавшие в Новосибирск, но специально приехавшие в Москву на пару недель, обнимали ее одновременно. — Ну что, мелочь? Вот тебе и двадцать четыре? — с ухмылкой сказал Слава, вручая ей шикарный букет алых роз и целуя в макушку. — Слава, если не можешь ничего хорошего сказать, то стой молча, — тут же отрезала Лиза, но глаза ее смеялись. — Фисочка, мы от всей души поздравляем тебя с днем рождения. Желаем тебе счастья, здоровья, любви, хороших друзей, успехов в профессиональной деятельности… — она начала заученно-торжественную речь, но заглохла под дружным смехом Славы и Кости, друга Макса, уже сидевшего за столом. — Лизка, она щас от твоей речи со скуки сдохнет, — улыбнулся Слава. Лиза недовольно взглянула на него, но, поймав веселый взгляд Анфисы, сдалась. — Вообщем, всего самого лучшего, — сказала она, смягчившись, и протянула имениннице нарядный праздничный пакет. Из него Анфиса извлекла сумку из мягкой черной кожи, с аккуратной стальной фурнитурой и изящной длинной ручкой. Это была стильная, явно импортная вещь, в которой угадывался дух стремительно наступающей новой эпохи. — Спасибо большое, — сказала Фиса, целуя в щеку сначала Лизу, потом Славу. Затем аккуратно, стараясь не помять, сложила все букеты на свободный стул. — Ну, Фиска, я человек оригинальный, поэтому тоже с цветами, — улыбнулся Костя, вручая ей пышный букет ярко-розовых гвоздик. — И вот, — он с легким азартом в глазах протянул ей высокую, строгую коробку в черно-золотой упаковке, которую она сразу узнала. Анфиса с замиранием сердца открыла крышку.Внутри, как драгоценность в футляре, стоял флакон духов «Chanel Coco» — томный, чувственный, роскошный аромат, который она знала только по витринам самых дорогих магазинов. — Кость! Да ты с ума сошел! — рассмеялась она, вращая в руках тяжелый стеклянный флакон. — Это чтобы в больнице все пациенты от тебя без ума были, — подмигнул он. — Спасибо большое, Кость, — сказала Фиса, целуя его в щёчку и всё еще не веря своей удаче. Она села за стол, сжимая в одной руке бархатную коробочку с серьгами, а в другой — флакон духов. Ее лицо сияло. —Ну, вы с ума все сошли? Зачем так тратились? — с улыбкой и счастливым смущением сказала Анфиса, оглядывая друзей. — Нам для тебя ничего не жалко, — тепло сказала Даша, поднимая бокал с соком. И в этот момент, среди смеха, цветов и дорогих подарков, Анфиса почувствовала себя по-настоящему любимой и нужной. Это был тот самый простой, человеческий праздник, которого ей так не хватало в ее сложном, запутанном мире с Виктором. Ближе к шести часам вечера, когда воздух уже наполнился вечерней прохладой, а за столиком стало особенно шумно и по-домашнему, Анфиса с сожалением посмотрела на часы и поднялась. — Ребят, спасибо вам огромное, но мне пора идти, — сказала она, и в ее голосе прозвучала искренняя грусть. — Да ты чё? Давай ещё посидим! — протестующе воскликнул слегка подвыпивший Слава, размахивая рукой. — Вечер только начинается! — Слава, уймись. У нее, наверное, дела, — одернула его Лиза, бросив на Анфису понимающий взгляд. — А куда тебе надо? — спросила Даша, и в ее глазах мелькнула настороженность. — Мне в общежитие. Там девочки тоже меня поздравить хотели, — легко солгала Фиса, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она знала, что все, кроме Даши, поверят этому объяснению. — Я тебя отвезу, — тут же предложил Макс, поднимаясь со стула с таким видом, будто готов был немедленно бросить всё ради сестры. — Нет-нет, — замахала руками Анфиса. — Сидите, отдыхайте, я на такси. Ничего страшного. — Но тут столько подарков, — вступил Костя, указывая на охапку цветов и коробок. — Унесешь одна? — Унесу, не маленькая. Такси щас поймаю. — Я помогу, — решительно сказала Даша, вставая и накидывая свою неброскую куртку. Она взяла несколько букетов и пару коробок, не дожидаясь возражений, и направилась к выходу. Анфиса, чувствуя легкий укол совести, обняла всех присутствующих — Макса, Лизу, Славу, Костю — и пошла за подругой. Воздух на улице был свеж и тревожен после душного ресторана. Такси они поймали быстро. Даша, грузя в багажник подарки, наконец высказала то, что сидело у нее внутри. — Ты к Пчёлкину? — спросила она прямо, без предисловий, хлопнув дверцей багажника. — Да, — улыбнулась Анфиса, и ее лицо озарилось тем особенным светом, который всегда появлялся при мысли о нем. — А он вообще в курсе, что у тебя сегодня день рождения? — в голосе Даши прозвучал явный упрек. — Даша, ты чего? Конечно, он в курсе, — рассмеялась Анфиса, протянув подруге левую руку, чтобы та могла рассмотреть изящное кольцо с бриллиантовой искрой на безымянном пальце. — Смотри. И еще он цветы подарил, и цепочку. Лилии, целая куча. — Фис, я надеюсь, ты не забываешь, что он бандит, — тихо, но очень четко произнесла Даша, глядя ей прямо в глаза. Радость на лице Анфисы померкла. Она вздохнула, отводя взгляд в сторону. — Даш, не порти мне праздник, ладно? — ее голос прозвучал почти умоляюще. — Такси ждет. Я поехала. Она обняла подругу на прощание, но это объятие было быстрым и немного формальным. Затем забралась в машину, захлопнула дверь и, не оглядываясь, помахала рукой в окно. Такси тронулось, увозя ее от простого человеческого счастья в сложный, выбранный ею самой мир, где ждал Виктор Пчёлкин — человек, чей подарок она носила на пальце, и чье присутствие в ее жизни заставляло лучшую подругу смотреть ей вслед с тяжелым предчувствием. Такси подъехало к дому, и Анфиса, расплачиваясь с водителем, с теплой улыбкой поглядывала на освещенные окна. Когда она выгружала свои многочисленные подарки и букеты, ее взгляд невольно скользнул вверх, к их окну. И она успела заметить — в щели между штор мелькнула знакомая тень, и ткань тут же резко дернулась, скрыв чье-то присутствие. Улыбка стала еще шире. Анфиса с трудом дотащила всё до двери, зашла в прихожую и нарочито громко, с преувеличенным стоном поставила все на пол. Квартира была погружена в тишину и полумрак. — Пчёлкин! — крикнула она, снимая пальто. — У тебя совесть есть? Я еле это всё до дома дотащила, а ты даже не вышел помочь! Видела же, что ты в окно смотрел, когда я приехала! — в ответ тишина. — Вить? — позвала она уже мягче, делая несколько шагов вглубь коридора. Она заглянула в спальню — пусто, затем направилась на кухню. Рука легла на выключатель. Как только свет вспыхнул, раздался оглушительный хлопок открывающегося шампанского и несколько разноцветных хлопушек, осыпавших ее конфетти. — С днем рождения! Витя и Космос стояли с дымящимися бутылками шампанского, Фил и Саша с хлопушками в руках. Алла Дмитриевна, сияя, держала в руках красивый торт со свечами, а Павел Викторович — праздничный пакет. Оля стояла с нарядной коробкой, так же, как и Тома. Анфиса замерла на пороге, прикрыв рот ладонью. Ее глаза широко распахнулись от искреннего удивления, а по лицу расплылась счастливая, растерянная улыбка. Она смотрела на Виктора, который стоял в центре всей этой суматохи с победоносным и немного трогательным выражением лица, словно мальчишка. — Но, как вы?.. — растерянно прошептала Анфиса, оглядывая сияющие лица гостей. — Как мы догадались? — с широкой ухмылкой подхватил Космос, переливая шампанское в бокалы. — Да Пчёлкин тут всю неделю на ушах стоял! — Ага, и нас поставил, — с притворным ворчанием, но с теплом в глазах добавил Саша. — Сказал, чтоб все к шести были в полной боевой готовности. — Тсс, — бросил им Витя, но его глаза смеялись. Он протянул Анфисе бокал. — Хватит трепаться. И тут на нее обрушился настоящий водопад поздравлений. Ее засыпали добрыми словами, обнимали, целовали в щеки и вручали подарки. Коробки и свертки самых разных размеров складывались в ее руках и у ног — красивые, загадочные, перевязанные лентами. Воздух гудел от веселых голосов, смеха, звона бокалов. Она не успевала даже разглядеть, что дарят, только улыбалась, кивала и чувствовала, как ее захлестывает волна тепла и любви от этих людей. Застолье было шумным, душевным, слегка хаотичным. Павел Викторович лил коньяк и рассказывал байки из молодости Вити и Космоса, заставляя всех хохотать. Алла Дмитриевна и Оля обсуждали пирог и рецепты. Тома и Фил перешептывались, сидя в уголке, иногда Фил что-то тихо напевал ей на ухо. Космос пытался научить Сашу Белого какому-то сложному тосту, но Саша отмахивался, улыбаясь. Витя сидел рядом с Анфисой, его рука лежала у нее на колене, он подливал ей шампанского и тихо комментировал происходящее, вызывая ее смех. — Двадцать четыре, докторша! — провозгласил Космос, поднимая бокал. — Половина жизни позади! Теперь только вниз, к мудрости и пенсии! — Да замолчи ты! — засмеялась Анфиса, швырнув в него салфеткой. — Я только начала! — За начало! — подхватил Витя, чокаясь с ней. Его взгляд был теплым, чуть хмельным, полным гордости. — За мою бандитку. Самую лучшую. *** Гости стали расходиться за полночь. Алла Дмитриевна, прихватив спящего на ходу Павла Викторовича, покинула квартиру. Оля и Саша ушли сразу же после них. Тома и Фил, взявшие сонного Космоса под руки – он успел громко ляпнуть что-то про "следующий день рождения отмечать в бане!", оставили Витю и Анфису одних. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь звоном посуды, которую Витя уже начал собирать на кухне. Анфиса стояла посреди кухни, оглядывая "поле боя" – следы веселья, окурки в пепельницах, пустые бутылки. Усталость накатывала сладкой волной, смешанной с остатками шампанского и счастья. — Я в душ, — объявила она, завязывая хвост. Струи горячей воды смывали с кожи сладкий шлейф духов и легкую испарину прошедшего праздника. Анфиса стояла с закрытыми глазами, давая воде унести дневную суету и напряжение. Перед тем как зайти в душ, она на мгновение вышла в спальню, открыла потайной уголок в шкафу и достала оттуда свое тайное оружие — то самое черное кружевное белье, купленное когда-то с Томой в порыве смелой откровенности, и струящийся черный халат из шифона и кружева. Теперь, чистая и обновленная, она вытерлась насухо большим мягким полотенцем. Кожа горела легким румянцем. Она медленно, почти ритуально, надела соблазнительные кружева, ощущая их прохладную текстуру на еще влажном теле. Затем накинула халат, и тонкая ткань, легкая как дымка, мягко обволокла ее фигуру, лишь намекая на то, что скрыто под ней. Она распустила влажные кудри, встряхнула головой, и тяжелые капли воды разлетелись в стороны, оставляя влажные следы на ткани халата. Проверив свое отражение в зеркале и удовлетворившись таинственным силуэтом, который оно отражало, она глубоко вздохнула и вышла из ванной, направляясь на кухню. Витя, уже в одних спортивных штанах, мыл последние тарелки. Кухня сияла чистотой. Он не обернулся, услышав ее шаги. — Фис, у нас вазы закончились, — бросил он через плечо. — Все букеты в ведра поставил. Выглядит как оружейный арсенал цветочной мафии. — Он вытер руки полотенцем и обернулся. Слова застряли у него на губах. Его взгляд медленно, как луч прожектора, прошелся от ее босых ног по открытым икрам, по струящемуся шифону халата, приоткрывающему кружево белья, по глубокому вырезу, по влажным кудрям. Голубые глаза потемнели, стали тяжелыми, как свинец. В них не осталось ни усталости, ни мыслей о посуде. — Ну что? — Его голос был низким, хрипловатым. Он сделал шаг к ней. — Еще раз с днем рождения? — Улыбка тронула его губы – хищная, обещающая. Анфиса не ответила словами. Она подошла вплотную, обвила его шею руками и потянула вниз, к своим губам. Поцелуй был ответом. Глубоким, влажным, жадным. Он ответил на ее поцелуй с такой же жадностью, его руки мгновенно обхватили ее талию, прижимая к себе так, что тонкая ткань халата почти не чувствовалась между ними. — Вить… — прошептала она, отрываясь от его губ, чтобы перевести дух, но он не дал ей договорить, снова захватив ее рот в поцелуе, более требовательном и властном. Его пальцы распахнули халат, и он, наконец, увидел всё — черное кружево, контрастирующее с бледной, еще влажной кожей, ее учащенно дышащую грудь, тонкую талию. В его глазах вспыхнул знакомый, дикий огонь. Он подхватил ее на руки — легко, как перышко, и она обвила его ногами, прижимаясь к нему всем телом. На этот раз его шаги были быстрыми и целеустремленными. Он резко развернулся и шагнул в спальню, дверь захлопнулась за его спиной. Он опустил ее на широкую кровать, и она утонула в прохладной мягкости простыней. Комната была погружена в полумрак, лишь свет от уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на стенах и их телах длинные причудливые тени. Его руки и губы не знали пощады. Он срывал с нее остатки одежды, и она помогала ему, вся дрожа от желания и предвкушения. Его ладони скользили по ее коже, заставляя ее выгибаться и стонать. Он исследовал каждую знакомую и такую желанную часть ее тела, словно заново открывая ее для себя, а она отвечала ему тем же, срывая с него штаны, ощущая под пальцами напряженные мышцы спины. Между ними не было больше ни шуток, ни масок, ни игр. Только первобытная страсть, вырвавшаяся на свободу. Он вошел в нее резко, заполняя собой всё ее существо, и она вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Он двигался в ней с яростной, почти отчаянной силой, а она встречала каждый его толчок, поднимаясь ему навстречу, теряя границы между их телами. Мир сузился до темноты за закрытыми веками, до его тяжелого дыхания у ее уха, до влажной кожи и этого всепоглощающего огня, который пожирал их обоих. — Моя… — его голос прозвучал хрипло, с надрывом, и в этих словах было все — и одержимость, и какая-то почти звериная нежность. Она не могла ответить, ее собственное дыхание перехватывало. Она лишь сильнее впилась в него, чувствуя, как внутри все закручивается в тугой, невыносимо сладкий узел. И когда он, наконец, с глухим стоном достиг кульминации, ее собственное тело откликнулось мощной, долгой волной наслаждения, которая отбросила ее в невесомость, смывая все мысли, все тревоги, оставляя только ощущение полного, абсолютного слияния. Они лежали, тяжело дыша, их сердца бились в унисон. Он лежал на ней, не двигаясь, его лицо было укрыто в изгибе ее шеи. Анфиса медленно проводила ладонью по его мокрой спине, чувствуя, как дрожь постепенно покидает его тело. Он перекатился на бок, увлекая ее за собой, и теперь они лежали лицом к лицу, дыхание смешано. Он молча смотрел на нее в полумраке, его рука лежала на ее талии, большой палец медленно водил по ее коже. — Лучший день рождения? — тихо спросил он, сдвигая с ее лица влажные пряди волос. Она улыбнулась, глядя в его глаза, и в этой улыбке был весь ее ответ. — Еще бы, — прошептала она. — С моим личным бандитом. Он хрипло рассмеялся и снова прижал ее к себе. За окном горела московская ночь, а они лежали в своей спальне, счастливые и умиротворенные, зная, что завтра их сложный мир снова предъявит свои права, но этот миг принадлежал только им. *** Анфиса проснулась не от солнца, а от настойчивого прикосновения губ к своей шее. Теплого, влажного, знакомого. Она завороженно потянулась, не открывая глаз, и невольная улыбка тронула ее губы. — Ммм… Пчёлкин, — пробормотала она, голос хриплый от сна. — И двух часов не прошло… Ты опять пристаешь. — Она повернулась к нему, открывая глаза. Его лицо было близко, голубые глаза светились озорством и неудовлетворенным вчерашним желанием. — Дай хоть передохнуть… У меня всё тело ломит, как после марафона с препятствиями. Каждую косточку чувствую. Витя ухмыльнулся, его рука скользнула под простыню, обхватив ее за талию и притягивая ближе к своему теплому, твердому телу. — Врешь, бандитка. Не ломит. Ты просто ленивая. — Он поцеловал ее в уголок губ. — А сегодня у нас, между прочим, официально выходной. Суббота. И на улице… — он кивнул в сторону окна, где сквозь щели штор пробивался яркий майский свет, — …теплынь, солнышко. Предлагаю культурную программу: парк, аттракционы, мороженое. Отрываемся по полной. Без пафоса, без бандитских дел. Чисто ты и я. Предложение было таким неожиданным, что Анфиса растерялась на секунду. Парк? Аттракционы? Это было из другой жизни. Но тепло его рук на спине, его взгляд, полный ожидания и какой-то детской азартности, растопили остатки усталости и скепсиса. Она улыбнулась, широко и искренне. — Ну ладно, — согласилась она, прижимаясь лбом к его груди. — Поехали. Только можно я еще чуть-чуть полежу? Пять минуточек? — Она зажмурилась, вдыхая его запах, наслаждаясь моментом покоя и близости. — Эй, бандитка! — Витя легонько шлепнул ее по бедру поверх простыни. — Вставай! Я нам уже чай навёл на кухне! И бутерброды собрал! — Ну Вить. — протянула она жалобно, но в ее голосе уже играли смешинки. Она приоткрыла один глаз. — Пять минуточек. — Она потянула его за плечо вниз, к себе. — Пожалуйста. — Ее губы нашли его губы в долгом, сладком, утреннем поцелуе – ленивом, но обещающем. Витя ответил немедленно. Его поцелуй из нежного стал глубже, жарче. Рука под простыней скользнула ниже, к изгибу ягодицы, сжимая. — Ладно, — прохрипел он, отрываясь от ее губ лишь на сантиметр, его дыхание смешалось с ее дыханием. — Завтрак переносится. — Он снова поцеловал ее, уже властнее. — На полчаса. — Его губы соскользнули на шею, оставляя горячие следы. — Хотя нет. — Он приподнялся, глядя на нее сверху вниз, глаза горели знакомым голубым пламенем. — На полтора. — И он начал целовать ее с новой силой, уже не прося, а беря. Его тело накрыло ее, тяжелое, возбужденное, напоминающее о вчерашней ночи и обещающее новую волну наслаждения здесь и сейчас. Простыни зашуршали, сбились в комок у ног. Пять минуточек растянулись в долгий, сладкий танец утренней страсти, где слова были лишними, а тело говорило за двоих. Парк и аттракционы могли подождать. Через два часа Анфиса, наконец, натягивала джинсы и простую белую футболку. Ее тело действительно приятно ныло, напоминая о недавних ласках. В прихожей Витя, уже одетый в черную футболку и джинсы, накидывал легкую куртку. Он выглядел, как обычный парень, собирающийся на свидание. Без привычной бандитской напряженности в плечах. — Фис, — бросил он, замечая ее в дверном проеме. — Я пойду покурю внизу. Жду тебя там. Шустрей! — Он повернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. — Хорошо! — крикнула ему вдогонку Анфиса. Она быстро закрутила кудрявые волосы в небрежный хвост, подошла к зеркалу в прихожей. Поймала свое отражение – немного уставшее, но счастливое лицо. Затем вспомнила про подарок Макса. Она открыла маленькую шкатулку и достала сережки. Аккуратно вдела их в уши. Простые, но элегантные. Символичная ниточка, связывающая ее с братом в этот день. Она потянулась за кроссовками, торопливо завязывая шнурки. Торопилась к нему. К этому редкому, подаренному утру. На повороте в прихожей она споткнулась о ведро, в котором гордо стоял букет роз от Лизы и Славы. Вода плеснулась на пол. — Ой! — вскрикнула она, едва удержав равновесие. Посмотрела на цветы – напоминание о вчерашнем празднике. Улыбнулась. "Цветочная мафия в ведрах." Его слова всплыли в памяти, заставив улыбнуться шире. Она поправила букет и выскользнула из квартиры. Майское солнце обожгло лицо теплом. Воздух пах свежестью и листвой. Анфиса спустилась по ступенькам подъезда, оглядываясь в поисках Вити. Он стоял в нескольких метрах, спиной к ней, у стены. Но не курил. Он был напряжен. Плечи сведены, спина прямая, как струна. В руке он сжимал не сигарету, а громоздкий сотовый телефон. Анфиса замедлила шаг. Она слышала не его обычный басистый, чуть ленивый голос, а резкие, отрывистые фразы, произносимые сквозь зубы. — Да понял я, Сань! ...Ладно! Черт возьми! …Скоро буду. Разгребай пока сам. Он резко щелкнул телефоном, отключив связь. Стоял секунду, сжав аппарат в кулаке так, что костяшки пальцев побелели. Потом медленно обернулся. Его лицо было другим. Напряженным. Жестким. Всё утреннее тепло, озорство, расслабленность – испарились. Глаза были холодными льдинками, губы сжаты в тонкую белую линию. Он увидел Анфису, замершую в нескольких шагах. В его взгляде мелькнуло что-то – досада? Раздражение? Вина? – и тут же погасло, сменившись привычной для дел маской. — Фиса, — его голос был ровным, но плоским, как доска. — Мне ехать надо. Работа. — Он сделал шаг к ней, но не для объятий. — Завал. Саня один не разгребает. Там форс-мажор. — Он махнул рукой в сторону, где, видимо, ждала его «Вольво», словно отмахиваясь от ненужных объяснений. Анфиса стояла, словно ее окатили ледяной водой. Сердце упало куда-то в ботинки. Парк. Аттракционы. Мороженое. "Чисто ты и я." Слова, сказанные с такой теплотой всего час назад, теперь звенели пустотой. Она чувствовала, как накатывает знакомая волна разочарования и обиды, но сдавливала ее внутри. Не сейчас. Не здесь. — В другой раз тогда, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Витя кивнул, коротко, деловито. Он наклонился, чмокнул ее в щеку – быстрый, сухой, ничего не значащий поцелуй. Не тот, что будил ее. — Ага. В другой раз. Не скучай, бандитка. — Он развернулся и быстрым шагом направился к машине. Дверь хлопнула. Двигатель зарычал. «Вольво» резко тронулась с места и растворилась в потоке машин. Анфиса осталась стоять одна у подъезда. Майское солнце продолжало светить, птицы щебетали в только что распустившейся листве. Но мир вокруг вдруг потерял краски. Она тяжело, глубоко вздохнула, словно пытаясь вдохнуть воздух, который вдруг стал густым и тяжелым. В ушах еще звенел его голос: "Форс-мажор". Всегда форс-мажор. Всегда работа. Всегда Саня. Его мир, темный и неумолимый, снова накрыл ее с головой, как только она осмелилась высунуть нос в нормальность. Она повернулась и медленно побрела обратно в подъезд. В пустую квартиру, где пахло вчерашним праздником, утренней страстью и одиночеством. Где единственными свидетелями ее разбитых планов были ведра с цветами – яркие, праздничные, и такие же ненужные сейчас, как и ее свободный день. В другой раз. Она знала – "другого раза" могло и не быть. Таков был ритм ее жизни с Пчёлкиным. Резкие взлеты – и такие же обвальные падения. Ближе к обеду в квартире пахло домашним уютом, который Анфиса пыталась создать вопреки утреннему разочарованию. На плите шипела жареная картошка с луком, на соседней конфорке подрумянивались котлеты. Она расставляла цветы из ведер в только что купленные простые стеклянные вазы. Движения были механическими, мысли витали где-то между утренней лаской Вити, его резким отъездом и гнетущим чувством пустоты. Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. "Витя?" Сердце екнуло надеждой. Может, всё закончилось быстро? Она, забыв обо всех правилах безопасности, которые он вдалбливал ей, бросилась к двери и распахнула ее. На пороге стоял Макс. Но не тот веселый, подмигивающий брат с ромашками. Его лицо было темным от гнева, глаза горели холодным, раздраженным огнем. Он вошел без приглашения, тяжело ступая, и захлопнул дверь за спиной с такой силой, что вазы на столе звякнули. — Так, — его голос был низким, опасным, как перед грозой. Он остановился посреди прихожей, упирая руки в бока. — Даша не придумала? Ты действительно живешь с ним? С Пчёлой?! — Он произнес кличку с таким презрением, что Анфису передернуло. Она отступила на шаг. Сердце бешено колотилось, в горле пересохло. Даша. Всё стало ясно. — Макс… — начала она, но он не дал договорить. — Собирай вещи. Сейчас же. — Он махнул рукой в сторону спальни. — Мы едем домой. Быстро! Анфиса встряхнула головой, собираясь с духом. Обида за утро, боль от его тона, ярость на Дашу – всё смешалось в единый клубок. — Никуда я не поеду, — сказала она четко, глядя ему прямо в глаза, хотя колени дрожали. — Мне здесь хорошо. Это мой дом. — Хорошо?! — Макс фыркнул, его смех был резким, беззвучным. — С бандитом? В его криминальном мирке? Ты вообще понимаешь, где ты живешь, Фис? Чем он занимается? Кем он является? — Он шагнул к ней, его тень накрыла ее. — Ты думаешь, он тебя защитит? Он сам под прицелом каждый день! И тебя рядом запросто зацепит! — А ты?! — выпалила Анфиса, чувствуя, как слезы подступают, но сдавливая их гневом. — Ты разве не в том же самом мире? Разве не работаешь на того же Белого? Охраняешь его семью? Ты такой же! — Ее голос сорвался. Макс замер. Его лицо исказила гримаса ярости и боли. — Я – твой брат! — крикнул он, ткнув себя пальцем в грудь. — Я тебя растил, кормил, защищал! Я в этой жизни по уши, но я туда полез, чтобы тебя вытащить! Чтобы у тебя было будущее! А он?! — Он яростно ткнул пальцем в сторону, где висела куртка Вити. — Он тебе кто, Фис? А? Парень? Жених? Муж?! Назови мне его статус! Кем ты ему приходишься?! Вопрос ударил, как ножом под дых. Анфиса замерла. Кем она была для Вити? Девушкой? Нет, он никогда не называл ее так. Невестой? Смешно. Женой? Тем более нет. За пол года жизни вместе он ни разу не сказал ей "я тебя люблю". Она тоже боялась произнести это вслух, боялась его реакции, его насмешки или, что хуже, равнодушия. Ведь всё началось не с чувств. Он говорил лишь "моя", "ты моя". Да, она была его. Но он? Он ей не принадлежал. Ни телом, ни душой. Его мир был огромен и опасен, и она была лишь маленькой частью его, удобной, приятной, но заменимой. Мысли Макса, казалось, читали ее сомнения. — У него таких, как ты, — Макс продолжил, его голос стал ядовито-тихим, зловещим, — куча, Фис! Просто тебе повезло чуть больше, чем им. Ты с ним живешь. Ты думаешь, это что-то значит? Думаешь, он тебе верен? — Он усмехнулся, коротко и жестоко. — Нет! Я их всех, постоянно по каким-то клубам, саунам и "баням" вожу! Как трезвый водитель! Потому что он, твой Пчёлкин, после таких посиделок в ус не дует! Он же иногда не приходит ночевать домой! — Макс сделал паузу, глядя, как ее лицо теряет последние краски. Каждое слово било по Анфисе, как молот. Клубы. Сауны. Другие девушки. Ночевки вне дома. Она вспомнила те ночи, когда он не возвращался. Его отговорки по телефону – "задерживаюсь", "срочное дело", "Саня держит". Она верила. Потому что хотела верить. Потому что боялась правды. Теперь правда, вывернутая наизнанку ее же братом, стояла перед ней – уродливая и неоспоримая. Боль, острая и режущая, пронзила грудь. — Фиса, — голос Макса снова стал жестким, но без яда. Почти умоляющим. — Поехали домой. Пока не поздно. Оставь это всё. — Он протянул к ней руку. Анфиса отпрянула, как от огня. — Не поеду, — прошептала она, но в голосе уже не было прежней уверенности. Только упрямство отчаяния. — Только не говори, что любишь его! — взорвался Макс, его терпение лопнуло. — Не смей мне этого говорить! Анфиса молчала. Слезы, наконец, прорвали плотину, потекли по щекам горячими ручьями. Она не могла сказать "да", потому что это было бы признанием не только перед ним, но и перед собой. А признаться в любви к человеку, который, возможно, делил постель с кем попало... Это было слишком унизительно. Но сказать "нет" она тоже не могла. Потому что это была бы ложь. Ужасающая правда была в ее слезах и молчании. — Ах, вот оно как... — Макс покачал головой, его лицо исказилось смесью жалости, разочарования и гнева. — Что ж ты делаешь, сестрёнка?! — Его голос сорвался. — Ты себе жизнь рушишь! Ты вообще ничего не понимаешь! В этом мире тебя сожрут заживо! И ты… — он сделал шаг назад, как будто отстраняясь от ее горя, — …всё это время молчала! Ты мне ничего не рассказала! Скрывала! Врала, что в общаге! Я всё узнал от твоей подруги, потому что она переживает за тебя! А ты? Ты мне, родному брату, не доверилась! — В его глазах стояла настоящая боль. Эта боль, смешанная с ее собственной, с яростью на Дашу, с унижением от его слов о Вите, сломала последний барьер. Обида, накопленная годами – за тяжелое детство, за его отъезды, за то, что он тоже был частью этого мира, но осуждал ее выбор – вырвалась наружу. — А что я должна была тебе рассказать?! — закричала она, трясясь от рыданий и гнева. — Что я живу с бандитом? Чтобы ты пришел и устроил вот это?! Чтобы ты орал на меня, унижал?! Чтобы напоминал, какая я дура?! — Она не сдерживала слов. — Ты никогда не пытался понять! Никогда! Ты только командуешь: "Делай так, делай эдак! Не смей! Поехали!" Ты не брат! Ты надсмотрщик! Лицо Макса побелело. Глаза стали ледяными. — Я тебе не брат? — он произнес тихо, но каждое слово резало, как лезвие. — Ну тогда бандитская подстилка мне тоже не сестра! — Он выкрикнул это с такой ненавистью и презрением, что Анфиса физически отшатнулась, как от пощечины. — Живи в своем дерьме! Топись! Но когда тебе по-настоящему пиздец придёт, не звони мне! Не ищи помощи! Ты сама выбрала свою помойку! Наслаждайся! Он резко развернулся, шагнул к двери, рванул ее на себя и вышел, хлопнув так, что стекла в дверях задребезжали. Грохот эхом прокатился по пустой квартире. Анфиса стояла посреди прихожей, оглушенная тишиной, наступившей после грохота двери. Слова Макса – "бандитская подстилка", "не сестра", "помойка" – звенели в ушах, смешиваясь с его последним, полным ненависти взглядом. Воздух вырвался из легких в одном долгом, сдавленном всхлипе. Потом еще один. Потом ее просто вывернуло. Она согнулась пополам, рыдая так, что тело сотрясали спазмы, не в силах удержаться на ногах. Она сползла на пол, прижавшись спиной к двери, которую только что захлопнул ее брат. Единственный близкий человек. Ее Сима. Ее защитник. Он отрекся от нее. Боль была физической, разрывающей грудь, горло, всё внутри. Она задыхалась от рыданий, слезы текли по подбородку, пачкая новую белую футболку. Ей казалось, что мир рухнул. Опора, которую представлял Макс, исчезла. А та опора, что была в Вите, теперь казалась зыбкой, гнилой, пропитанной ложью и изменами. Гнев, внезапный и жгучий, прорвал волну слез. Даша. Это она наябедничала. Она влезла не в свое дело. Она разрушила всё. Анфиса вскочила, пошатываясь, и бросилась к телефону. Набрала номер Даши дрожащими пальцами. Анфиса сжимала трубку так, что пластик трещал. Слезы уже не текли, они будто выгорели, оставив после себя пустоту и холодную, ясную ярость. В ушах всё еще стоял грохот захлопнутой двери и слова брата: «бандитская подстилка». Она слышала, как на том конце провода вздохнули, готовясь к разговору. — Алло? Фис, это ты? — голос Даши прозвучал настороженно, виновато. Анфиса не кричала. Ее голос был низким, ровным и страшным в своей ледяной отчетливости. Каждое слово она произносила медленно, вкладывая в него всю накопившуюся боль и предательство. — Даша. — Фис, послушай, я... — Заткнись, — тихо прервала ее Анфиса. — Я ненавижу тебя. На том конце воцарилась мертвая тишина. — Я ненавижу тебя за твое вмешательство. За то, что ты решила, что лучше знаешь, как мне жить. Ты разрушила мою семью. Ты оставила меня одну. — Но, Фиса, я же хотела как лучше. Макс – твой брат, он должен был знать! — голос Даши дрогнул, в нем послышались слезы. — Он был моим братом, — поправила ее Анфиса. — А ты была моей подругой. Теперь нет. Ни того, ни другого. Ты отняла и то, и другое одним телефонным звонком. Поздравляю. — Фисочка, прости. Я не думала, что всё так выйдет. Давай встретимся, поговорим! — Нам больше не о чем говорить, — голос Анфисы оставался стальным, без единой трещины. — С этого момента ты для меня никто. Не звони мне. Не ищи встреч. Не подходи ко мне в институте. Ты мне больше не подруга. Ты – просто человек, который причинил мне невыносимую боль. И я не хочу тебя больше видеть. Никогда. Она не стала ждать ответа. Не стала слушать рыдания и оправдания, которые посыпались из трубки. Она просто положила трубку на рычаг. Звук был тихий, щелкающий, но в тишине пустой квартиры он прозвучал громче, чем хлопок двери от Макса. Это был финальный аккорд. Закрытие двери в ее прошлую жизнь, где у нее был брат и была лучшая подруга. Анфиса медленно опустилась на стул. Тело больше не тряслось от рыданий. Была только пустота. Глубокая, всепоглощающая пустота, в которой оставались лишь три опоры: дорогая квартира, пахнущая чужими духами, ведра с увядающими цветами и призрачное присутствие человека, который, возможно, в эту самую минуту был с другой. И тихий, шепотом произнесенный ею самой в полной тишине ответ на вопрос брата, который она так и не смогла выкрикнуть ему вслед: «Я его люблю, Макс. Вот кто он мне. И это хуже всего».