Иллюзия спасения

Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. В прихожей послышались тяжелые, уставшие шаги. Витя скинул куртку и направился в спальню. Дверь была приоткрыта, внутри горел свет. Анфиса сидела на кровати, прислонившись к изголовью, и делала вид, что читает книгу. Лицо ее было скрыто за страницами. — Привет, — сказал он, садясь на край кровати. — Привет, — прошептала она в ответ, и ее голос прозвучал неестественно тонко и глухо. Анфиса намеренно подняла книгу еще выше, чтобы создать непроницаемый барьер между ними. Но Витя был не из тех, кого можно обмануть. Его рука резко и без предупреждения выхватила книгу из ее пальцев и швырнула на одеяло. Его взгляд упал на ее лицо — опухшее, покрасневшее от слез, с пустыми, несфокусированными глазами. — Фиска, что случилось? — его голос потерял свою обычную ленивую протяжность и стал жестким и собранным. И она не выдержала. Тихий всхлип перерос в надрывные, душераздирающие рыдания, которые, казалось, выворачивали ее наизнанку. Она не пыталась его обнять, она просто сидела и плакала, беспомощная, как ребенок. Витя не стал ждать. Он развернул ее, уложил спиной к себе и крепко обнял, прижав ее спину к своей груди. Она лежала у него на коленях, вся ее тяжесть и слабость легла на него. Ее голова упала ему на плечо, и он, чувствуя, как она рыдает, лишь сильнее сжимал ее в объятиях, став ее единственной опорой. — Бандитка, ты чего? — прошептал он, и его губы коснулись ее виска, ее мокрых волос. Он целовал ее с странной, непривычной нежностью, которая в другом контексте могла бы сойти за любовь. — Макс… всё узнал… Пришел… — выдохнула она, захлебываясь слезами. — И сказал… что я… Витя крепче прижал ее к себе, его руки сомкнулись на ее животе, почти болезненно плотно. — Что он сказал? — его голос прозвучал тихо, но в нем была сталь. Он хотел знать каждое слово. — Что я… бандитская подстилка… — выдавила она, и это слово обожгло ее сильнее, чем тогда. — Что я ему не сестра… Чтобы я не звонила… когда мне будет… Ему всё Даша рассказала! Это она! Она во всем виновата! — Тихо, — приказал он, но без злости. Его рука продолжала гладить ее руку. — Ну и пошли они оба нахер. Я с тобой. И ты у меня самая лучшая. Всё, Фиска, прекращай. Он снова поцеловал ее в щеку, в висок, в мокрые ресницы, и его ласки, смесь грубой силы и показной нежности, делали свое дело. Ее рыдания постепенно стихли, превратившись в прерывистые вздохи. Она обмякла в его объятиях, истощенная, пустая. И пока он держал ее, ловил себя на странном, темном чувстве. Да, он злился на Макса за оскорбления. Но сквозь эту злость пробивалось иное, более глубокое и эгоистичное удовлетворение. Теперь у нее не осталось никого. Ни брата, который пытался ее «спасти». Ни лучшей подруги, которая могла бы открыть ей глаза. Она была абсолютно одна. И единственным человеком в ее вселенной, ее солнцем и воздухом, был он. Это была совершенная, тотальная власть. И он, не скрывая улыбки, прижал ее еще ближе, наслаждаясь ее беззащитностью. *** В это время в полутемной, неуютной квартире на другом конце города Макс Карельский сидел на краю потертого дивана. В руке он сжимал стакан с виски, но не пил, лишь смотрел в его золотистую глубину, словно пытаясь найти там ответы. — И давно твоя сестра с ним шашни крутит? — раздался спокойный голос. Напротив него, в кресле, сидел мужчина лет сорока пяти. Володя Каверин. Его глаза смотрели на мир с холодной, безразличной умудренностью. Правой рукой он медленно и ритмично перебирал пальцы, но это была не рука. Это был черный, усовершенствованный протез, мягко щелкающий в тишине комнаты. — С января, — сквозь зубы выдавил Макс, отрывая взгляд от стакана. — Но это всё. Я на них больше работать не буду! — Будешь, Макс. Еще как будешь, — проговорил Каверин с опасной, хищной улыбкой. — Нет, не буду! — Карельский резко вскинул голову, и в его глазах полыхала ярость. — Представь просто! Этот мудак встречается с моей сестрой! Он затронул мою семью! — Да. Он мудак, еще какой, — согласился Каверин, и его палец-протез замер. — Именно поэтому мы должны отомстить. И не только ему. А всем им. Макс смотрел на него, и злость в нем боролась с ненавистью и чувством долга. Он кивнул, коротко и резко. — Я хочу убить его, — тихо, но очень четко сказал Карельский, глядя пустым взглядом в темное окно, за которым мерцали огни чужого, враждебного города. — Мы убьем. И Пчёлу, и Космоса, и Фила, и, главное, Белого. Но надо выждать время, — голос Каверина был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Какое время! Я прям щас готов перерезать ему глотку! — Макс вскочил, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Нет. Мы будем ждать, — уже строго, не терпя возражений, проговорил Каверин. Его протез снова пришел в движение. — Ты должен мне. Забыл? Макс замер, а затем медленно, с поражением, опустил голову. Плечи его сгорбились под тяжестью невысказанного. Нет, он не забыл. Тот долг висел на нем тяжелее любого камня. — А то, что твоя сестра сейчас с Пчёлкиным крутится, нам только на руку, — продолжил Каверин, его голос снова стал плавным, убеждающим. — Он ей, скорее всего, доверяет, и не будет ожидать от нее предательства. А ты, Максим, поспособствуешь тому, чтобы она рассказывала тебе обо всем, что касается дел этой братвы. — Я ее видеть не хочу! — выкрикнул Макс, снова поднимая на него взгляд, полный боли и отвращения. Каверин сделал вид, что не слышит. — Главное, чтобы она не ушла от него, — продолжил он, словно рассуждая вслух. — Ну или Пчёлкин не бросил ее. Твоя сестра сейчас — наш самый ценный актив. Используй это. Макс снова опустил голову, но на этот раз его лицо исказила не только боль, но и леденящая душу решимость. Он ненавидел этот план. Ненавидел себя за то, что соглашался. Но ненависть к Пчёлкину и всей банде Белова была сильнее. Сильнее даже любви к сестре. И в этом была его личная трагедия, разворачивающаяся в тишине чужой квартиры, пока его сестра плакала в объятиях ее главного врага. *** На следующий день Анфиса проснулась от давящей тишины. Место рядом с ней на кровати было пустым и холодным — Вити уже не было дома. Она потянулась к учебнику по педиатрии, пытаясь заставить себя читать, но буквы сливались в бессмысленные строки. В голове стоял оглушительный гул, и сквозь него прорывался лишь голос Макса. Его вчерашние слова, жесткие и ранящие, будто выжгли всё внутри. Она ловила себя на мысли, что раньше он был совсем другим человеком — тем, кто, не задумываясь, мог бы убить любого, кто причинил ей боль. А теперь этот же человек обрушил всю свою ярость на неё саму. Конечно, Фиса понимала — её вина тоже была. Надо было сразу всё рассказать Максу, честно, глядя в глаза. Но она молчала. Обманывала единственного родного человека, и теперь этот родной человек стал для неё чужим, враждебным. Раздавшийся звонок мобильного телефона заставил её вздрогнуть. На автомате она поднесла трубку к уху. — Алло? — Алло, Фиса, пожалуйста, давай встретимся, — услышала она голос Даши, виноватый и умоляющий. Она не стала ничего говорить. Просто нажала на кнопку, разрывая соединение. Пальцы сами потянулись к аппарату, чтобы выключить его, но она передумала. Пусть звонит. Пусть слышит гудки в пустоте. Это было её молчаливое, но ясное послание. Анфиса злилась. Злилась на Старкову до белого каления. Всего одним необдуманным, самоуверенным поступком та перечеркнула не только шесть лет дружбы, но и уничтожила хрупкий мост, ещё связывавший её с братом. Карельская понимала: сейчас у неё не осталось никого. Только Витя. Но Витя… Витя тоже был не с ней. Он был рядом. Всегда где-то близко, всегда готовый прийти на помощь, защитить, отгородить от внешнего мира своей силой. Но это было всё. Она догадывалась, что он спит с другими, стараясь гнать от себя эти мысли, засовывая их в самый тёмный угол сознания. И к её великому сожалению, вчера Макс лишь подтвердил её самые худшие подозрения. Она знала — брат не придумал. Он сказал правду. Чтобы открыть ей глаза. Чтобы задеть посильнее. У него получилось и то, и другое. И, возможно, она бы прямо сейчас собрала вещи и ушла. Но куда? Этот вопрос повис в воздухе, жгучий и беспощадный. К маме? Но мамы уже не было. К Светке? Её тоже не было. Даже к жестокому отцу, чьи побои она помнила каждым шрамом на теле, уйти было невозможно — его холодная, нищая квартира навсегда опустела. Они ушли, оставив после себя лишь тишину и боль. У неё не осталось никого. Вообще никого. Все двери, даже самые уродливые, захлопнулись. Мысль о том, чтобы сбежать сейчас, сразу после ссоры, казалась не просто глупой — она была унизительной. Проявить слабость, когда за спиной нет ни одного живого духа, готового тебя принять? Нет. И всё же главное, что удерживало её на месте, были не гордость и не расчёт. Сильные, до боли знакомые чувства к Пчёлкину затмевали собой всё — и его отвратительные поступки, и боль, и унижение, и даже эту леденящую пустоту. Он был её наркотиком, и одной мысли о ломке без него было достаточно, чтобы остаться в этом аду, который она когда-то по глупости назвала домом. Весь этот день прошел для Анфисы как в густом тумане. Мысли путались, время текло тягуче и бессмысленно. Иногда к глазам неожиданно подкатывали предательские слезы, комом вставая в горле, но она сжимала кулаки и глотала их, давя порыв где-то глубоко внутри. Руки не находили себе места, ничего не хотелось делать, ни к чему не лежала душа. Одно желание жгло изнутри — повернуть время вспять. Туда, где еще была жива Светка, где можно было всё исправить, не совершать этих роковых ошибок. Но чудес не бывало. Ничего не вернешь. Оставалось только одно — как-то принять эту новую, безрадостную реальность и жить в ней. Ближе к ночи в дверь вдруг забарабанили — не звонок, а пьяные, беспорядочные удары кулаком по дереву. Анфиса, вся еще находясь в оцепенении, медленно побрела открывать. На пороге, еле держась на ногах, стояли Витя и Космос. Их фигуры качались, а от одежды тянуло тяжелым духом перегара, дорогим табаком и чем-то еще — чужими духами. — Фисуня, добрый вечер! — выдохнул Витя, его голос был хриплым и плавающим. Он ввалился в прихожую, тяжело ступив, и чуть не рухнул на нее, схватившись за косяк двери, чтобы удержаться. Его глаза были мутными, стеклянными. — Здорово, Фис, — бессвязно пробормотал Космос, прислонившись лбом к стене в коридоре, словно это была единственная опора в шатающемся мире. Анфиса молча захлопнула дверь, и в тишине прихожей прозвучал ее тяжелый, полный усталости и отчаяния вздох. Ей было не до них, не до их пьяного угара, не до этого цирка. — Фиска, — Витя обернулся к ней, его взгляд с трудом поймал ее фигуру. Он сделал шаг и пошатнулся. — А есть чё пожрать? Я с голоду помираю, — он с силой дернул за молнию на своей кожанке, но та не поддавалась. — Картошку с котлетами будете? — ее собственный голос прозвучал откуда-то издалека, плоским и безразличным. — Будем! — вдруг оживился Космос, отлипнув от стены и сделав неуверенный шаг к кухне. Его ноги заплетались, и он едва не шлепнулся на пол, успев схватиться за спинку стула. — Фис, разогрей, а? — Витя махнул рукой в сторону кухни, и его пальцы дрожали. — И это… Косу надо диван разобрать. Он щас отключится. Фиса, не говоря ни слова, развернулась и пошла в гостиную. Ее движения были медленными, механическими. Она достала из шкафа постельное, и одеяло выскользнуло из ее ослабевших пальцев. Она просто смотрела на него секунду, прежде чем поднять. — Кос! — донесся из спальни голос Вити, уже теряющий связность. — Иди на кухню… я щас… Фиса, закончив с диваном, побрела на кухню. Проходя мимо спальни, она мельком увидела, как Витя, не снимая ботинок и куртки, рухнул лицом в подушку и затих. Его дыхание почти сразу стало тяжелым и ровным. Она прикрыла дверь, чувствуя, как в груди что-то сжимается, и прошла на кухню. Космос сидел за столом, его голова медленно клонилась к столу, а потом он резко вскидывал ее, пытаясь бороться со сном. — Будешь есть? — ее голос заставил его вздрогнуть. — Бу-буду, — он протер лицо ладонями, пытаясь стряхнуть одурь, и беспомощно ухмыльнулся. Фиса молча поставила сковороду на огонь. Шипение жира и запах еды на мгновение заполнили кухню. Она наложила картошку с котлетами в тарелку и поставила перед ним. Космос накинулся на еду с жадностью заправского алкаша. — Что за повод такой? — спросила она, глядя в окно на темные окна соседнего дома. Ее голос был пустым. — Да так… — он прожевал и махнул вилкой. — Выходной же. Расслабиться надо. — Завтра на работу, — напомнила она безразлично. — Да чё эта работа! — Космос отмахнулся, и крошки полетели со стола. — Опоздаем. Если чё, Саня с Филом разберутся. — Понятно. Где были-то? — Да так… — он оживился, его глаза заблестели мутным огоньком. — В клуб один смотались. Там бабы, Фис, я тебе скажу… — он свистнул, неумело пытаясь изобразить что-то руками. — Сидим, подходит к нам брюнетка, ну такая… с буферами, понимаешь? И с ней подружка, блондинка. Ну, та попроще, конечно, но тоже ничего. И тут же на нас кинулись! Я уж думал, Витька сразу двух… — он вдруг спохватился, увидев ее каменное лицо, и его ухмылка сползла. — Ну, Витька… он с ними даже не говорил, брезгует, наверное… Фиса горько усмехнулась, один уголок ее губ дрогнул. — Да брось, Космос, — ее голос прозвучал устало и горько. — Я же не слепая. Знаю, что он мне изменяет. Космос удивленно уставился на нее, его налившиеся кровью глаза расширились. Потом его лицо расплылось в пьяной, облегченной улыбке. — Капец! — выдохнул он. — А я уж думал, меня завтра Пчёла прибьет нахуй, если я тебе расскажу! А ты, выходит, всё и так знаешь! — Я в гостиной тебе постелила. Ложись, если не хочешь здесь под столом валяться. — Спасибо, Фис… — он кивнул, и его голова тяжело качнулась. — Квартирка у вас хорошая. Пчёлкин, блин, жук. С этим пари своим. Полсуммы за квартиру с меня содрал, сволочь. Слово «пари» повисло в воздухе, словно удар хлыста. Фиса замерла, ее пальцы непроизвольно вцепились в край стола. — Какое пари? — ее голос стал тише и четче. — А? — Космос с трудом перевел на нее взгляд. — Да мы же… еще зимой спорили. Я говорил, ты от него сбежишь через месяц, не выдержишь. А он… — Космос неуверенно ткнул пальцем в сторону спальни, — …ржал, говорил, ты от него, как репейник, не отлипнешь, будешь тут вечно торчать, пока он тебя самогонкой не польет. Ну, и поспорили, до марта ты выдержишь или нет. Ты не сбежала. Я, значит, проиграл. Отдал бабки. — Он хитро подмигнул ей мутным глазом. — А че, может, вы это вместе и замутили? Чтоб мои деньги на хату срубить? Специально ты от него не уходила? — Нет, — выдавила она, и внутри у нее все оборвалось. — А еще… вы на что-нибудь другое спорили? Касательно меня? —Не-а… — он мотнул головой и чуть не потерял равновесие. — Я — нет. А насчет других… хрен знает. Не в курсе я. — А вообще… — она сделала паузу, подбирая слова, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — …он про меня вам что-нибудь говорит? — Да так, по мелочи… — Космос махнул рукой. — Фил с Саней, были против, чтоб он с тобой связывался. Ты ведь сестра Макса. Они, блин, когда узнали, что ты с ним переспала, чуть со стульев не попадали! — Он громко, пьяно рассмеялся, не замечая, как она побелела. Анфиса сидела, словно парализованная, переваривая это. Он рассказал им. Всем. Вынес их постель, их интимность на общий суд, как какую-то пошлую байку. — Это… когда он вам это рассказал? — прошептала она, чувствуя, как немеют губы. — Да когда вы еще не вместе жили… — Его взгляд упал на ее бледное лицо, и он, видимо, решил сменить тему. Полез в карман. — Хочешь коксу? Развеселимся? — Нет! — ее ответ прозвучал резко, почти испуганно. Она увидела, как он пытается дрожащими пальцами развязать маленький пакетик. Быстрым движением она выхватила его и сунула обратно в карман его пиджака. — Иди спать. Ты еле на ногах стоишь. Она поднялась, взяла его под локоть — он был тяжелым и обвисшим — и повела в гостиную. И пока они шли по темному коридору, она задала вопрос, от которого перехватывало дыхание. Последний вопрос. — А он… — ее голос дрогнул, — …он вообще меня любит? Космос остановился, тяжело опершись о стену. Его пьяный мозг с трудом переварил вопрос. Он усмехнулся, коротко и цинично. — Тебя? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрительной уверенности, что у нее похолодело внутри. — Не-а. Ты так… для развлечения. Он же эту любит. Ну, ее… — он махнул рукой в сторону спальни, в сторону всего мира, и его голос стал бессвязным. — …ну, ты поняла… — Он не договорил, его ноги подкосились, и он грузно рухнул на разобранный диван, почти мгновенно провалившись в тяжелый, алкогольный сон. Фиса застыла посреди комнаты. Словно ледяная волна накрыла ее с головой. «Пари». «Рассказы друзьям». «Не любит». «Развлечение». «Он же эту любит». Каждое слово впивалось в сознание, как раскаленная игла. Она стояла, не в силах пошевелиться, глядя в одну точку, пока холодная пустота не заполнила ее всю, вытеснив боль, обиду, унижение. Осталось только леденящее, абсолютное понимание. Она тихо, как тень, прошла в спальню. Витя лежал навзничь, один ботинок все еще болтался на его ноге. Она не смотрела на него. На цыпочках добралась до шкафа, достала свой старый, потертый рюкзак. Руки сами, быстро и точно, складывали внутрь самое необходимое: учебники, блокнот, кошелек с ее зарплатой от Беловых. Всё. Дно было достигнуто. Остаться теперь, после всего, что она услышала, значило бы окончательно потерять себя. Она вышла из спальни, прикрыла дверь, потом — из квартиры. Глухой, финальный щелчок замка прозвучал для нее громче любого выстрела. Хлопнувшая дверь отрезала ее от прошлого, но не принесла облегчения. Ночной воздух был пронзительно холодным, он обжигал щеки, и Анфиса куталась в тонкую куртку, чувствуя, как дрожь пробирается до самых костей. Она почти не помнила, как дошла до остановки. Ноги несли сами, а в ушах стоял оглушительный звон. Пустая автобусная остановка. Потухшее табло. Глухая ночь. Она опустилась на холодную, липкую от городской грязи лавку и сгорбилась, уставившись в темноту. Чего она ждала? Сама не знала. Слезы текли по ее щекам сами по себе, тихо, без рыданий. В голове крутилась одна мысль: вернуться. Вернуться, лечь рядом с ним, прижаться к его теплой спине и сделать вид, что ничего не было. Простить пари, простить других женщин, простить всё, лишь бы не оставаться одной в этом огромном, холодном городе. Но это означало бы, что у нее не осталось ни капли гордости. Нет. Так нельзя. Надо было что-то придумать. Срочно устроиться на работу. Снять комнату. И тут в памяти, как спасательный круг, всплыло старое воспоминание: несколько месяцев назад, листая газету с объявлениями, она случайно записала номер телефона женщины, сдающей комнату. Руки сами зарылись в сумку, и через мгновение она уже лихорадочно листала свой блокнот. Вот он, на странице, испещренной пометками, рядом с одним из номеров стоял жирный знак вопроса. Не раздумывая, она вскочила с лавки и почти побежала к ближайшему таксофону. Бросив в аппарат монету, набрала номер. — Алло? — раздался сонный, раздраженный женский голос, полный недовольства. —Алло, здравствуйте, — ее собственный голос сорвался, задрожал. Она сглотнула ком в горле. — Извините за поздний звонок… Скажите, пожалуйста, а вы еще сдаете комнату? — Ой, Господи… — вздохнула та в трубке. — Да, сдаю. Адрес записывай, да побыстрее. Фиса, борясь с дрожью в руках, стала лихорадочно рыться по карманам в поисках ручки, и, не найдя, с отчаянием выдохнула, стараясь запомнить на слух. — Да, да, я запомнила. Спасибо! Бросив трубку, она выскочила из таксофона и, как сумасшедшая, начала ловить машину. Остановившаяся «девятка» вызвала у нее прилив иррациональной надежды. Она влетела на пассажирское сиденье и, задыхаясь, выпалила водителю заветный адрес. Подъезд был старым, пах сыростью и дешевой едой. Она поднялась на третий этаж, сердце колотилось где-то в горле. Шестая квартира. Она позвонила, сжимая ремень рюкзака так, что пальцы затекли. Дверь открылась не сразу. Перед ней стояла женщина лет сорока, в помятом халате, с растрепанными волосами и недовольно-сонным лицом. Она смерила Анфису усталым, оценивающим взглядом. — Здравствуйте, — прошептала Фиса, чувствуя себя непрошеным гостем, попрошайкой. — Здравствуй, — женщина окинула ее с ног до головы, скрестив руки на груди. — Смотри, правила сразу. Предоплата — сразу. Кухня, ванна, туалет — общие. Дети у меня тут, — она покачала головой, — шумно может быть. Одну комнату занимает Николай Петрович, выпить очень любит, но старик мирный, хороший. Чужих в дом не водить, после девяти не шуметь. Всё устраивает? — Да, — кивнула Фиса, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Этот дом, эти правила — всё это было так далеко от той жизни, которую она только что покинула. — Ну, тогда твоя вот здесь. Женщина показала на ближайшую дверь. —Слева — я с детьми. Васька ночами орет, имей в виду. А напротив кухни — Николай Петрович. Деньги — завтра с утра отдашь. Иди спать, ночь на дворе. И чего тебе в такую рань комната понадобилась? — пробормотала она, уже поворачиваясь к своей двери, и скрылась за ней, оставив Анфису одну в темной, узкой прихожей. Фиса толкнула указанную дверь. Она вошла внутрь и замерла на пороге. Фиса зашла в свою новую, временную обитель. Маленькая комната. Раскладной диван, стол, зеркало, окно, шкаф, тумбочка и две полки. Это всё, что было. На полу валялся чей-то забытый плюшевый медведь. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и, медленно сползая на пол, наконец, позволила себе тихо, беззвучно зарыдать. Здесь, в этой чужой, неуютной комнате, начиналась ее новая, одинокая жизнь. *** Витя проснулся поздно, ближе к двум часам дня. Голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус перегара и вчерашнего коктейля из алкоголя. Он не открывая глаз, повернулся к холодной, пустой стороне кровати и хрипло, привычно крикнул: — Фис! Фисунь, принеси воды, пожалуйста, горит всё… В ответ его слова утонули в давящей тишине квартиры. Он с раздражением открыл глаза, поморщился от пробивавшегося сквозь шторы света и с трудом поднялся с кровати. Прошел в ванную, плеснул воды в лицо, но это не помогло протрезветь. На кухне его взгляд упал на стол. Там стояла одна-единственная грязная тарелка с засохшими остатками еды — вчерашний ужин Космоса. Ни чайника на плите, ни накрытых для него приборов. Странное, неприятное чувство кольнуло его под ложечкой. Он прошел в гостиную, где на диване, развалившись, спал Космос. Витя грубо ткнул его в бок ногой. — Кос! Подъём! На работу надо, проспали уже! — Щас… щас. — забормотал тот, не открывая глаз, и повернулся на другой бок. — Ты не знаешь, где Фиска? — спросил Витя, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность. — На парах, наверное, — пробурчал Космос в подушку. — Сегодня же понедельник. — Ну, да… — Витя провел рукой по лицу, отгоняя тревожные мысли. — Что-то я не подумал. Вставай давай, шевелись! В это утро Анфиса пыталась заставить себя жить. Она не пошла на пары — мысль о возможной встрече с Дашей вызывала у нее приступ тошноты. Руки были ватными, движения — медленными и разбитыми. Ком в горле, вставший с самого пробуждения в чужой комнате, не проходил, мешая дышать. Она пыталась приготовить завтрак — простую яичницу, рутинное действие, которое должно было вернуть хоть каплю нормальности. Но когда она попыталась разбить яйцо о край сковороды, пальцы подвели, и оно выскользнуло, упав на пол с противным хлюпающим звуком, разбрызгивая липкую жидкость по грязному линолеуму. Она не сдержалась. Не в силах вынести эту мелкую, но такую окончательную неудачу, она медленно, как подкошенная, опустилась на корточки, пытаясь собрать скорлупу дрожащими пальцами, и тихо, безнадежно заплакала, уронив голову на колени. В этот момент на кухню зашла маленькая девочка лет пяти. — Здравствуйте, — пискляво сказала она. Увидев плачущую Анфису, она подошла ближе и, наклонив голову набок, спросила с детской прямотой: — А почему вы плачете? От вас что, тоже муж ушёл? Из соседней комнаты, словно по сигналу, влетела Наташа, хозяйка квартиры. — Маша! Что ты говоришь такое! — резко одернула она дочь. — Но ты же тоже плакала, когда от нас папа ушёл, — не сдавалась девочка, глядя на мать обиженными глазами. — Марш в комнату! Живо! Маша, надувшись, послушно удалилась. Наташа повернулась к Анфисе, всё еще сидевшей на полу в луже яичного месива. — Ну, а ты чего ревешь-то? Из-за яиц, что ли? — ее голос прозвучал резко, но без злобы. — Да бог с ними, подумаешь, разбила и разбила. Она подошла, крепко взяла Анфису под локоть и почти силой подняла ее, усадив на стул. — Как зовут-то тебя? — Анфиса, — прошептала та, вытирая лицо рукавом. — А я Наташа. Ну, чего плачешь? Правда, что ли, жених бросил? — Он не жених. — Парень? — Нет. — Муж, что ли? — Наташа смотрела на нее внимательно, по-хозяйски. Анфиса лишь покачала головой, и слезы снова хлынули из ее глаз, беззвучные и горькие. И тут что-то в Наташином взгляде смягчилось. Она тяжело вздохнула и присела на соседний стул. — Ну-ну, рассказывай. Выговаривайся. Легче станет. И Анфиса, сама удивляясь своему порыву, стала рассказывать. Всё. С самого начала. Про Мишу, про их с Витей «сделку», про страсть, про жизнь вместе, про вчерашнюю ночь и слова пьяного Космоса. Наташа слушала, не перебивая, лишь изредка покачивая головой. Когда Анфиса замолчала, она сказала с горькой, выстраданной мудростью: — Ну, не любит, и хрен с ним. Щас никакие слова не помогут. По себе знаю. От меня муж ушёл. Искал чего лучше. Нашёл секретаршу молоденькую. Сейчас с ней живёт. Одну оставил. С пятью детьми. Ни копейки денег не даёт, гад. Одна всё тащу. — Она махнула рукой, но в глазах её стояла та же безысходная боль, что и у Анфисы. — Может, этот твой, Витя… любит, но другую? Может, этот… Юпитер прав оказался. — Космос, — тут же, машинально, поправила её Фиса. — Тьфу, имя дурацкое… Ладно. Может, он тебе с пьяну наплел ерунду всякую. А может, и нет. — Наташа внимательно посмотрела на Анфису. — Знаешь что? Давай вино откроем. У меня есть. Хорошее. Она ушла в комнату, вернулась с запыленной бутылкой полусладкого и двумя непарными стаканами. Налила. Молча чокнулась со своей новой, плачущей соседкой. Вино было дешевым, приторным, но оно жгло горло и притупляло остроту боли. Они сидели молча, потягивая вино, каждая в своих мыслях, связанные внезапным странным родством несчастливых женщин. *** Вечером Витя вернулся домой поздно. Дела были напряженными, в голове гудело, и он ждал одного — прийти, обнять Фису, забыться в ее тепле. — Фис! — громко позвал он, входя в квартиру и скидывая куртку прямо на пол. Тишина. Такая же гробовая, как утром. Он прошел в спальню — пусто. В гостиную — пусто. На кухне — та же грязная тарелка. В голове зазвучала тревожная нота. Он схватил мобильный и быстрым движением набрал ее номер. Где-то в спальне раздался знакомый звонок. Он бросился туда. Её телефон лежал на тумбочке, рядом с его часами. Ничего не понимая, он огляделся. Вроде бы всё стояло на своих местах. Но его взгляд упал на стол. Там не хватало её учебника по педиатрии, который всегда валялся на виду. Он резко подошел к шкафу, распахнул дверцы. Её платья, кофты, подаренные им вещи — всё висело на местах. Но её старые, застиранные джинсы, та самая белая футболка, в которой она любила спать, её потертый рюкзак, пылившийся в углу, — всё это исчезло. Витя замер посреди комнаты, впервые за долгое время ощутив полную и абсолютную растерянность. Она ушла. Взяла только своё, нажитое до него. Почему? Что случилось? Вчера вечером… она же была здесь. Мысли путались, не складываясь в картину. Он сорвался с места, схватил ключи от машины. Надо ехать. Искать. Но куда? К Максу? Тот после их ссоры её точно не примет. К Даше? Маловероятно. В общежитие? Её бы туда вряд ли пустили, да и она вряд ли бы пошла туда. Паника, холодная и липкая, начала подбираться к горлу. Он впервые за долгое время не знал, что делать. *** На кухне коммуналки бутылка вина была допита до дна. Слезы Анфисы и Наташи давно высохли, сменившись странным, пьяным спокойствием и чувством общности в горе. Наташа тихо, монотонно рассказывала о своем бывшем муже, Сергее. — …а в начале-то какой хороший был… — голос ее дрожал, но она говорила, выговариваясь, как и Анфиса. — Цветы дарил, в кино водил. Как предложение сделал — на коленях, в парке, при всех! А как я Варей, старшей, забеременела — светился весь! Работу тогда хорошую получил. А потом понеслось. Загулял. Зазнался. Нашел эту… стерву. Мне щас уже 39, Анфис… — Наташа всхлипнула, наливая себе еще вина, но стакан был пуст. — Ну вот как. Как жить-то? Всю жизнь ему отдала. Детей родила. А он… — Она не договорила, махнув рукой, и в ее глазах стояла такая знакомая Анфисе пустота. В этот момент на кухню, громко топая и напевая что-то невнятное, ввалился сосед. Николай Петрович. Тот самый алкаш. Он был в помятой кофте, в руке — полупустая бутылка дешевой водки. Его добродушное, обрюзгшее лицо было красным, глаза мутные, но не злые. — О-о-о! Пир на весь мир! — он раскатисто засмеялся, пошатываясь на пороге. Увидел опустевшую бутылку вина и заплаканные, но уже спокойные лица женщин. — Плакальщицы потоп у нас. Несите тряпки! — Он грохнул свою бутылку на стол рядом с их пустой. — Хватит реветь, бабы! Что там, ваше вино не помогает? Слабость! Давайте лучше водки. Я поделюсь. На троих хватит. Для храбрости и забвения! — Он подмигнул, наливая мутную жидкость в три граненых стакана, стоявших на сушилке. Анфиса и Наташа переглянулись. И вдруг неожиданно для себя обе засмеялись. Сквозь слезы, сквозь боль, сквозь пьяную дурь. Смеялись над абсурдом ситуации, над своим горем, над этим нелепым спасителем с бутылкой водки. Они обняли друг друга крепче и потянулись к стаканам. — Давай, Николай Петрович, наливай! — сказала Наташа, вытирая последнюю слезу. — Раз уж праздник такой… Анфиса взяла свой стакан. Водка пахла резко, противно. Но в этой дырявой коммуналке, с плачущей Наташей и пьяным добряком-соседом, она чувствовала себя чуть менее потерянной. По крайней мере, здесь ее боль была понятна. Здесь ее никто не предавал. *** Витя, не найдя Анфису в общежитии, с раздражением вырулил к дому Даши. Он влетел в подъезд, не замечая, как хлопнул тяжелой дверью. Его кулак с размаху ударил по дереву квартиры Даши — не звонок, а три коротких, ядовитых стука, полных нетерпения и злости. Он стоял, сжимая и разжимая свободную руку, всем телом ощущая жгучую потребность действовать, найти, вернуть. Щель открывшейся двери показала бледное, испуганное лицо Даши. Она инстинктивно отпрянула, увидев его перекошенное гримасой гнева лицо, горящие холодным огнем глаза. — Фиска у тебя? — его голос прозвучал как удар хлыста, низко и опасно, без единого лишнего слова. Даша, цепляясь за дверной косяк, чтобы руки не тряслись, сглотнула ком в горле. — Н-нет... — выдохнула она. — А что, она не дома? Он не слушал. Грубо оттолкнул ее плечом, ввалился в квартиру, оставив на чистом полу грязные следы от ботинок. Он метнулся вглубь, резко распахнул дверь в комнату, швырнул на пол вещи с кресла, заглянул под стол. Его движения были резкими, угловатыми, как у загнанного зверя, вынюхивающего добычу. — Вы что себе позволяете?! — попыталась вскрикнуть Даша, но голос ее предательски задрожал, выдав весь ужас. Витя развернулся к Старковой. Два шага — и он уже нависал над ней, впиваясь в нее взглядом, от которого кровь стыла в жилах. — Фиска. Где? — прошипел он, и каждое слово было облито ядом. — Я не знаю! Клянусь! — она отступила, прижалась спиной к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Я хотела с ней сегодня поговорить, но ее не было в институте! А что случилось? Он не удостоил ее ответом. Лишь на секунду его взгляд, полный немой ярости и презрения, впился в нее, прежде чем он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стекла в ней задребезжали, а по штукатурке стены поползла тонкая паутинка трещины. Витя влетел в машину, с силой дернул дверцу. Двигатель взревел, и «Вольво» рванула с места, шины взвизгнули по асфальту. Одной рукой он крутил руль, другой с силой сжимал мобильный телефон, набирая номер так, будто хотел продавить кнопки. — Алло, Шмидт. Разбудил? — его голос был хриплым, сдавленным, как будто он бежал несколько километров. — Здорово, Вить. Не, не разбудил. Случилось чего? — голос в трубке был спокойным, деловым. — Случилось, — Витя с силой ударил ладонью по рулю. — Бери пацанов. Самых шустрых. Обыскивай город. Карельскую найти надо. — Понял. Когда найдем, тебе привезти? — Нет! — он почти крикнул в трубку, его пальцы побелели от напряжения. — Ей на глаза не попадайтесь. Слышишь? Ни в коем случае. Нашел — мне сообщишь. Тихо. Место, адрес. — Понял. Витя швырнул телефон на пассажирское сиденье. Он сжал руль так, что кожа затрещала, и глухой, яростный крик вырвался из его груди. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не хозяином положения, а загнанным в тупик зверем, который метается по клетке, не видя выхода. *** Яркое майское солнце билось в незанавешенное окно, заливая комнату ослепительным светом. Пылинки плясали в золотых лучах, но этот веселый танец лишь сильнее раскалывал голову. Анфиса проснулась от того, что в висках стучали молотки, а за тонкой стеной кто-то из детей громко и безутешно плакал. Она с трудом открыла глаза, мир плыл перед ней в тумане похмелья и горя. Сев на диване, она опустила лицо в ладони, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Вставать не хотелось, не было сил, но надо было. На кухне пахло дешевым кофе и детской кашей. Наташа, в помятом халате, стояла у плиты и мешала в кастрюле. Ее лицо было серым от усталости, под глазами — темные круги. — Доброе утро, — прошептала Анфиса, опускаясь на стул. Ее голос прозвучал хрипло, она чувствовала себя разбитой и беспомощной. — Доброе, — Наташа обернулась, оценивающе взглянула на нее. — Голова как? — Болит, — Анфиса провела рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна и слез. — Всё болит. — И у меня раскалывается, — Наташа с раздражением хлопнула ложкой о край кастрюли. — Не надо было эту барматуху от Николая Петровича вчера пить. Весь день теперь, как в тумане, будем. Выпей хоть чаю. Она налила в стакан густой заварки и с силой поставила перед Анфисой. Потом, шлепая тапочками, принесла тарелку с овсянкой. — Ты вообще работаешь где? — спросила Наташа, снова возвращаясь к плите и начиная накладывать кашу в другие тарелки. — Я на педиатра учусь, — тихо сказала Анфиса, безучастно ковыряя ложкой в тарелке. — Раньше работала медсестрой, потом няней у... у знакомых. Сейчас нигде. Но надо искать что-то. Надо же на что-то жить. — Надо, — твердо согласилась Наташа, резко отодвинув кастрюлю. — Если хочешь, со своей знакомой поговорю. У нас недалеко от дома пивнушка одна, Там нужна то ли официантка, то ли продавец. Не сахар, конечно, грязь, пьяные рожи, но на первое время, чтобы с голоду не сдохнуть, сгодится. — Да, — Анфиса кивнула, и в глазах ее мелькнула слабая искорка надежды. — Поговори, пожалуйста. Я согласна. — Ладно, — Наташа тяжело вздохнула и, подойдя к двери в коридор, крикнула так, что у Анфисы заложило уши: — Дети! Есть идите, а то каша остынет ! Из соседней комнаты, толкаясь и перешептываясь, высыпала целая орава. Первой вышла скромная, худая девочка-подросток с бледным лицом, за ней — двое детей, мальчик и девочка, лет семи, а за ними, понурив голову, вышла Машка. — Так, дети, — Наташа расставляла тарелки с таким грохотом, будто хотела их разбить. — Знакомьтесь, это Анфиса. С нами теперь живет. — Она ткнула пальцем в сторону старшей. — Анфиса, это Варя. — Потом указала на двойняшек. — Это Ленка с Лёшей. Ну, Машку ты вчера уже видела. — Она оглядела стол. — А Васька где? — Мам, он еще спит, — прощебетала Лена. — Да? Ну, ладно тогда, пусть спит, — Наташа перевела усталый взгляд на Анфису. — Васька у нас самый младший, два года всего. Единственная отрава, — она вдруг горько усмехнулась, — тишина в доме, только когда он спит. Дети молча уселись на свои места и уставились на Анфису с нескрываемым любопытством. Она сидела, сгорбившись над своей тарелкой, и чувствовала себя чужой, потерпевшей кораблекрушение на незнакомом берегу. Но в этой тесной, шумной, пропахшей дешевой едой и бедностью кухне было что-то неуловимо настоящее, какая-то грубая, но прочная жизненная сила, которой так не хватало в ее прежней, красивой, но пустой и лживой жизни с Виктором Пчёлкиным. Анфиса молча доела свой скудный завтрак, поднялась и, пройдя к раковине, тщательно вымыла тарелку. Вода была прохладной, и она на секунду задержала ладони под струей, пытаясь собраться с мыслями. Поставив тарелку на сушилку, она обернулась к Наташе, которая уже хлопотала над раковиной, с шумом перемывая детские чашки. — Мне вообще-то на учёбу надо, — тихо, почти извиняясь, сказала Анфиса, глядя куда-то мимо Наташи. — Но я боюсь, что там он ждать будет. Наташа резко выключила воду и повернулась к ней, упирая мокрые руки в бока. Ее взгляд был прямым и цепким. — Чего боишься-то? — спросила она без обиняков. — Домахиваться, если начнет, то как двинь ему, чтоб отстал! В полицию, в конце концов, заявишь! Анфиса лишь молча потупила взгляд, разглядывая трещинки на старом линолеуме. Ком в горле снова подкатил, мешая говорить. — Чего растерялась-то? — Наташа шагнула к ней ближе, ее голос стал чуть мягче, но все таким же настойчивым. — А, поняла... Боишься, что не удержишься, глянешь на него — и обратно побежишь, как шелковая? Анфиса не ответила, но ее молчание было красноречивее любых слов. — Ладно, не трави душу, — вздохнула Наташа. — Ну, если не хочешь битвы — замаскируйся. Шарфом пол-лица закрой, смотри под ноги. Может, пронесет, не узнает. Пойдем, я тебе свою старую ветровку дам, шарфик Варькину возьмешь. Ее всё равно щас не заставишь в нем ходить, взрослая очень стала, — Наташа с раздражением махнула рукой в сторону комнаты где сидела дочь. — Невеста прям таки, все свое тянет. Молодежь эта... ничего не понимает. Она решительно направилась в свою комнату, и через мгновение вернулась, неся в руках потертую, немодную куртку и лёгкий ярко-розовый шарф. — На, носи на здоровье, — протянула она Анфисе этот нелепый комплект. — Вырядишься, как пугало огородное, зато свой-то не пристанет. Анфиса взяла вещи. Ткань куртки была грубой и чужой, а розовый шарф казался кричащим символом всего, насколько низко она пала. Но в этом был свой горький смысл — чтобы выжить, нужно было спрятаться, раствориться, стать серой мышью. Она молча надела куртку, которая оказалась ей великовата, и, поймав свое жалкое отражение в темном стекле кухонного шкафа, с трудом сдержала новую волну слез. Теперь она была не просто брошенной любовницей — она была беженкой в розовом шарфе, прячущейся от своего прошлого. Подходя к институту, Анфиса замедлила шаг. Каждый нерв был натянут как струна. Ее глаза лихорадочно скользили по прилегающей парковке, выискивая знакомые очертания белой «Вольво». Сердце колотилось где-то в горле, готовое либо сорваться в бешеный ритм паники, либо застыть от разочарования. И оно застыло. Парковка была пуста. Ни одной знакомой машины. Ни одного настораживающего силуэта водителя за рулем. В груди что-то оборвалось, и она на миг закрыла глаза, прислонившись лбом к холодной бетонной стене здания. Волна облегчения была такой мощной, что подкосило ноги. Он не приехал. Он не ждал ее. Она сможет дышать, думать, просто существовать эти несколько часов без страха, что он появится из-за угла своим властным, неумолимым взглядом. Но следом, ядовитой змеей, выползло другое чувство — горькое, унизительное огорчение. А что, собственно, она ожидала? Что он, бросив все свои «важные» дела, будет дежурить под ее окнами, как влюбленный подросток? Что ее побег что-то для него значит? Слова Космоса прозвучали в ушах с новой силой: «Ты так… развлечься просто». Да. Именно. Ее исчезновение для него — досадная потеря удобной привычки, не более. Ей было так больно от этого осознания, что она чуть не расплакалась прямо у входа, чувствуя себя окончательно и бесповоротно никчемной. Она зашла в класс, стараясь быть как можно незаметнее, и опустилась на последнюю парту. Плечи ее были ссутулены, взгляд прикован к потрепанной поверхности стола. Краем глаза она заметила, как Даша, сидевшая в середине аудитории, резко встрепенулась, увидев ее. Анфиса видела, как подруга торопливо убрала свою сумку со стула рядом, освобождая место, и послала ей взгляд — полный раскаяния, надежды и немой мольбы. «Сядь со мной, прошу, давай помиримся», — кричал этот взгляд. Анфиса сделала вид, что не заметила. Она с неестественным усердием начала раскладывать учебники и тетради, чувствуя, как ее руки слегка дрожат. Она строила вокруг себя невидимую, но прочную стену, и каждое ее движение было еще одним кирпичом в этой стене. Но Даша не сдалась. Она подошла, остановившись рядом с партой, и ее пальцы нервно теребили край белого халата. — Фис, — тихо начала она, и ее голос дрогнул от искреннего переживания. — Прости меня, пожалуйста. Я правда… я хотела как лучше. Пойми меня, пожалуйста. Анфиса молчала. Она уставилась в раскрытый учебник, но не видела ни единой буквы. Перед глазами стояло искаженное яростью лицо брата, слышались его страшные слова. Этот удар был нанесен рукой Даши, пусть и из самых благих, но таких глупых побуждений. — Ладно, — Даша сдалась, ее плечи безнадежно опустились. — Если ты сейчас не хочешь говорить, я не буду настаивать. Просто… знай. Если что, можешь прийти ко мне. Я знаю, что ты от Пчёлкина ушла. Это прозвучало как последняя капля. Анфиса резко подняла на нее глаза, и в ее взгляде стояла такая ледяная, обжигающая боль, что Даша невольно отступила. — А чего ты грустишь-то? — едко, с горькой усмешкой, выбросила Фиса. — Твоя взяла. Ты хотела меня «спасти». Поздравляю. Я с ним больше не вместе. И теперь у меня нет никого. Вообще. Ни брата, ни любимого человека, ни подруги. Довольна? — Фис… — прошептала Даша, и ее глаза наполнились слезами. — Я не хочу больше с тобой общаться, — Анфиса произнесла это четко, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба их дружбы. — Не подходи ко мне, пожалуйста. Даша, поникнув, тихо развернулась, чтобы уйти. И в этот момент, когда она уже сделала первый шаг, Анфиса неожиданно для себя самой заговорила снова, не в силах заглушить жгучее любопытство, смешанное с последней, угасающей надеждой. — А откуда ты узнала, что я от Пчёлкина съехала? Даша остановилась, но не оборачивалась. —Он вчера ко мне приезжал. Поздно вечером. Тебя искал. Эти простые слова добили Анфису окончательно. Ведь он не просто «искал». Он вломился к Даше, пугал ее, рыскал по городу. Он не сидел сложа руки. Но это знание не принесло радости. Оно было горьким и ядовитым. Он искал ее не как потерянную любовь, а как сбежавшую собственность. Как вещь, которую надо вернуть на место. — Ясно, — ровно сказала Анфиса, и в этом слове была вся ее пустота. Она снова уткнулась в учебник, делая вид, что погружена в чтение. Даша хотела что-то добавить, но, увидев ее каменное, отрешенное лицо, только безнадежно вздохнула и побрела на свое место. Анфиса сидела неподвижно, но внутри нее бушевал ураган. Чувство полной потери накрывало с головой. Она была одна в огромном, враждебном мире. Брат ненавидел ее. Мужчина, которого она любила, считал ее развлечением. Подруга, предавшая ее доверие, была теперь по ту сторону баррикады. Она чувствовала себя крошечным, беззащитным суденышком, брошенным в открытом океане в шторм, без компаса, без карты, без надежды на берег. Текст в учебнике расплывался перед глазами в мутном пятне. Единственное, что она видела четко, — это щемящее, невыносимое одиночество, ставшее отныне ее новым и, казалось, единственным спутником.