Иллюзия спасения

Январское утро в городской коммуналке встретило Анфису не деревенской тишиной, а знакомым гулом водопроводных труб и запахом капусты из соседней квартиры. Солнце, бледное и неяркое, пробивалось сквозь запотевшее окно на кухне, золотив край облезлого подоконника. Анфиса стояла у плиты, помешивая в кастрюльке овсянку. Простая еда, которая казалась сейчас удивительно правильной после недели деревенских пирогов и обильных застолий. Дверь с скрипом открылась, и на кухню, с лицом, помятым не столько сном, сколько тревогой, вошла Наташа. Она была одета в штаны и свитер, волосы были собраны в небрежный пучок, а под глазами залегли синие тени. — Ну что это такое? — простонала она, не здороваясь, и опустилась на стул у стола. — Только приехали, только выдохнуть собрались… — Что случилось? — Анфиса выключила газ и повернулась к ней. — Звонила мама. Васька заболел. Анфиса почувствовала легкий укол профессионального интереса, тут же перекрытый житейской усталостью. — Температура? — спросила она просто, уже мысленно перебирая возможные варианты лечения. — Да. Тридцать семь и восемь. Кашляет, говорит, плачет. — Наташа тяжело вздохнула, закрыв лицо руками на секунду. — Надо ехать, забирать его сюда. Там, в деревне, что? Чай с малиной да баня. А если что серьёзное? — Привози сюда, — согласилась Анфиса кивком. — Я его посмотрю, послушаю. Да и вообще всех надо привозить. Послезавтра уже на учёбу и работу. — Ой, не напоминай, — махнула рукой Наташа, вставая. Потом её лицо исказила гримаса досады. — Пойду к Дёминым, попрошу Егора довезти. Я ему, наверное, уже надоела со своими «срочными делами». А что делать? На такси денег как кот наплакал, да и с Васей в электричке трястись — только хуже сделать. Она потянулась за старенькой курткой, висевшей на гвозде у двери. — Ладно. Пойду. Ты, — она кивнула на Анфису, — Варьке предложи завтрак. В комнате сидит, нос на квинту повесила. — Хорошо, — кивнула Анфиса. Наташа вышла, хлопнув дверью. Анфиса вздохнула и разлила овсянку по двум тарелкам. С момента их возвращения в город Варя переселилась в комнату Николая Петровича, пока того не было, и спала на раскладушке. А вчера, в знак протеста против того, что мама насильно увезла её из деревни и «разлучила с Митькой», она вообще не выходила из комнаты и отказалась от ужина. Типичный подростковый бунт, который в условиях их бедной, тесной коммуналки выглядел особенно гротескно и трогательно одновременно. Анфиса тихо постучала в комнату Николая Петровича и открыла дверь. Комната встретила её запахом пыли, старой бумаги и дешёвого одеколона, который неизменно использовал старик. Узкий луч утреннего солнца, пробившись сквозь грязное окно, выхватывал из полумрака заваленный книгами стол и раскладушку, на которой под грудой одеял угадывалась фигура. — Варь, спишь? — тихо сказала Анфиса, делая шаг внутрь. — Нет, — пробурчало из-под одеяла, и тёплая гора пошевелилась, повернувшись к стене ещё упрямее. Анфиса вздохнула и прошла дальше, поставив тарелку с дымящейся овсянкой на тумбочку рядом с раскладушкой. — Позавтракаешь? — спросила Карельская, присаживаясь на краешек стула. — Нет. — Ну и кому ты хуже этой голодовкой делаешь? — в голосе Анфисы прозвучала не злость, а усталая практичность. — Только желудку своему. А потом зонд придётся глотать. Тебе оно надо? — Не надо мне ничего, — глухо, но с надрывом прозвучало из-под одеяла. — Есть я не буду. Умру лучше. — Из-за парня какого-то? — не удержалась Анфиса, и в её голосе прозвучала лёгкая усмешка. Одеяло резко слетело. Варя села на раскладушке, её лицо было заплаканным и одутловатым, но глаза горели обидой и вызовом. — А сама-то! — выпалила она, и слова прозвучали как удар. — Сидела, убивалась по какому-то бандиту! Она тут же прикусила губу, поняв, что зашла слишком далеко. Глаза её расширились от испуга. Анфиса не шелохнулась, только губы её плотно сжались, будто она съела что-то очень кислое. Внутри всё похолодело и резко сжалось от этого неожиданного, детского и такого точного удара. Да, она убивалась. Да, она плакала в подушку, чтобы никто не слышал. Да, она до сих пор просыпалась по ночам от ощущения пустоты рядом. Но чтобы это высказали ей в лицо, да ещё таким тоном… Молча, с каменным лицом, Анфиса поднялась со стула. Её движения были чёткими и резкими. Она не посмотрела на Варю, просто развернулась и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. На кухне она опустилась на стул у стола, уронила голову на сложенные руки и закрыла глаза. В ушах гудело. «Сидела, убивалась по какому-то бандиту». Слово «бандит» резануло особенно больно. Не Виктор, не Витя, даже не Пчёлкин. Бандит. Так она сама его часто называла в сердцах, пытаясь обесценить, отстраниться. Но услышать это от другого… Это придавало всему её горю какой-то грязный, пошлый оттенок. Как будто она не страдала от потери любви, а просто оказалась глупой девочкой, ввязавшейся в историю с проходимцем. И самое ужасное, что в этой формулировке была доля правды. Огромная доля. Она сидела так, может, минуту, может, пять, пытаясь загнать обратно подступивший к горлу комок. Слёзы были непозволительной роскошью. Их уже было слишком много пролито. Дверь в комнату скрипнула. Анфиса не подняла головы. Она услышала тихие шаги, увидела краем глаза, как Варя, бледная и виноватая, проходит на кухню. Девушка села напротив, поставив перед собой ту самую тарелку с овсянкой, которую Анфиса оставила на тумбочке. — Извини, — прошептала Варя, глядя на свои руки, сжатые на коленях. — Я не подумав сказала. Анфиса медленно подняла на неё взгляд. Он был не сердитым, а усталым и немного грустным. — Ничего, — сказала она тихо, и это было правдой. Злости не было. Была только усталость от этой бесконечной боли, которая вылезала даже здесь, в самом неожиданном месте. Варя молчала, ковыряя ложкой в тарелке. Молчание длилось около минуты, нарушаемое лишь тиканьем часов на кухне и отдалённым гулом города за окном. Но подростковое любопытство и потребность разобраться в собственных чувствах, примеряя на себя чужой, такой взрослый и драматичный опыт, оказались сильнее вины. Она снова подняла взгляд, робкий и вопросительный. — Можно я у тебя спрошу? — наконец проговорила она, почти шёпотом. Анфиса, всё ещё погружённая в свои невесёлые мысли, встрепенулась. Она посмотрела на девушку, на её осунувшееся за эти дни лицо, и что-то в её взгляде дрогнуло. — Спрашивай, — согласилась Анфиса, её голос стал немного мягче. — Но с условием, что кашу съешь. Всю. Договорились? Варя кивнула, более решительно взяла ложку в руку и съела пару ложек, демонстрируя добрую волю. Потом, всё так же не отрывая от Анфисы полного ожидания взгляда, спросила: — А как ты познакомилась с этим парнем… Пчёлкиным, вроде? «Пчёлкиным, вроде». Эта неуверенная формулировка, это сочетание страшной, почти мифической фамилии и простого слова «парень» странным образом ранило Анфису сильнее, чем прямая грубость. Он был для неё Витей. Сначала — ненавистным, наглым Витькой. Потом — страстным, невыносимым и притягательным Виктором. Потом — просто им. Тем, кто стал центром её вселенной, пусть и ядовитой. А для других он был просто «парнем», «бандитом», «Пчёлкиным вроде». Это подчёркивало всю абсурдность и несоразмерность её переживаний. Анфиса кивнула. Она не хотела вспоминать, как всё было на самом деле. Эти воспоминания были слишком яркими, слишком заряженными эмоциями — сначала ненавистью и страхом, потом нарастающим, пьянящим интересом, азартом, а потом и той всепоглощающей страстью, которая затмила разум. До сих пор ей было неясно, зачем он за ней бегал и ухаживал, если в итоге оказалось, что его настоящие чувства были обращены к другой — к Ольге. Была ли она для него просто игрушкой, способом самоутвердиться, развлечением? Или в какой-то момент и он запутался в своих же играх? Но сейчас, глядя на Варино доверчивое лицо, казалось, что если она расскажет эту историю, пусть даже в упрощённом, приглаженном виде, то, возможно, поможет девушке избежать хотя бы части её собственных ошибок. Не впрямую, конечно. Но покажет цену необдуманных решений. — Я в институте тогда училась, — начала Анфиса, глядя не на Варю, а в окно, будто в сером небе искала кадры из прошлого. — Ситуация неприятная произошла, и я к ним в офис пришла. Ругаться почти сразу начала. Тут Пчёлкин вышел. Ну, и… в общем, выгнали меня оттуда. Быстро и без лишних разговоров. — Серьёзно? — на губах Вари мелькнула лёгкая, испуганно-заинтересованная улыбка. Ей, видимо, представлялась какая-то героическая, киношная сцена. Анфиса кивнула. Сейчас эти воспоминания — её собственная истерика, его презрительная, злая усмешка, чувство унижения — не могли вызвать даже горькой улыбки. Тогда это казалось концом света. Теперь это была лишь первая страница длинной и очень грустной книги. — Потом мы с ним в магазине случайно пересеклись, — продолжила она монотонно. — И что? — Варя замерла с ложкой на полпути ко рту. — Встречаться начали? — Нет, конечно же нет, — Анфиса покачала головой, и в её голосе прозвучала лёгкая досада — на себя тогдашнюю, так легко поддавшуюся обаянию опасности. — Он ухаживать за мной начал. Навязчиво. Цветы дарил, огромные букеты. В рестораны водил, дорогие. И всё такое. Время прошло… я к нему переехала. Вот так и начали встречаться. Анфиса опустила подробности. Она ни слова не сказала про Мишу, про свою наивную попытку использовать Виктора, чтобы набраться «опыта», про этот грязный, стыдный «договор», который так быстро перерос в нечто большее и страшное. Она не сказала ни слова про ту ночь, когда он привёз её в морг к телу Светы, и как она плакала у него на груди. Это было слишком личное, слишком сокровенное и одновременно слишком порочное. Даже сейчас, спустя месяцы, это казалось чем-то неправильным, уродливым пятном на всём, что было между ними потом. И Анфиса отчасти винила себя — не за то, что полюбила, а за то, с чего всё началось. С этой глупой, циничной сделки. Может, если бы всё пошло иначе… — А когда ты к нам в первый раз пришла, ты с ним встречалась? — спросила Варя, уже доевшая кашу и полностью поглощённая историей. — Да, — призналась Анфиса. — Я тогда узнала, что он с друзьями своими поспорил… сколько я ещё продержусь и буду выходки его терпеть. Варя поджала губы, её взгляд снова устремился в пустую тарелку, но теперь в её глазах читалось не упрямство, а что-то вроде сочувствия и разочарования. Разочарования в этом взрослом мире, где даже такие красивые, страшные истории оказываются построены на пари и насмешках. — А потом? — прошептала она. — А потом я его простила, — продолжила Анфиса, и её голос стал совсем плоским, безжизненным, будто она читала доклад о чужой жизни. — Вернулась к нему. И узнала, что он мне изменял. Не один раз. — Опять простила? — в голосе Вари прозвучало неподдельное изумление. Для её шестнадцатилетнего, чёрно-белого мировоззрения это было за гранью понимания. Анфиса на мгновение закрыла глаза. — Опять простила, — подтвердила она тихо. — Зачем? — вырвалось у Вари. Это был не упрёк, а искренний, детский вопрос. Анфиса долго молчала, подбирая слова. Как объяснить ту смесь отчаяния, зависимости, надежды и слепой, глупой веры в то, что любовь может всё исправить? — Не знаю, — ответила она наконец, и это была самая честная фраза за весь разговор. — Любила. Он обещал, что исправится, а я хотела верить. Казалось, если я буду любить сильнее, терпеть больше, то он наконец поймёт… исправится. — Исправился? — спросила Варя, уже почти зная ответ. Анфиса медленно выдохнула, и на её губах появилась та самая, горькая и пустая усмешка, которая была хуже любых слёз. — Не-а, — сказала она просто. — Снова изменил. И вот… я здесь. Она сделала жест рукой, очерчивая пространство убогой кухни — потрескавшийся линолеум, облезлые обои, старую плиту. Этот жест говорил больше любых слов. «Вот цена моей любви и доверия. Вот во что превратилась моя жизнь после всей той сказки с ресторанами и букетами». Варя смотрела на неё, и в её глазах больше не было ни капли подросткового осуждения. Было щемящее понимание, почти взрослое, того, как больно может быть, когда рушатся не просто мечты, а вся твоя реальность, подменённая красивой, но ядовитой иллюзией. — Митька не такой, — сказала Варя упрямо, но уже без прежнего вызова. Её защита любимого была скорее рефлекторной, последним бастионом в уже пошатнувшейся крепости обиды. — Я и не говорю, что он такой, — мягко, но твёрдо парировала Анфиса. Она не стала спорить о достоинствах или недостатках деревенского парня. Суть была не в нём. — Но это глупо, Варь. Глупо — бросать учёбу, уезжать в деревню ради парня и на корню губить своё будущее. Или требовать перевозить его сюда, когда у вас тут и без того каша в квартире и денег на лишний рот нет. Ты только подумай, как тяжело твоей маме. Она не железная. Она пашет на двух работах, чтобы вы все были одеты-обуты, а вы ей ещё и дополнительную головную боль устраиваете. Её слова не были укором. Они были констатацией факта, тяжёлого и неудобного, как сама эта коммунальная кухня. Варя опустила глаза, её пальцы нервно теребили край тарелки. — Я понимаю, — прошептала она. — Но она могла хотя бы оставить меня там до конца каникул. Не тащить силой, как маленькую. Мы бы просто погуляли… Это же праздники были. Анфиса вздохнула. Да, Наташа перегнула палку. Она действовала из страха и паники, а не из мудрости. Но кто в такой ситуации мог бы действовать мудро? Когда кажется, что твой ребёнок вот-вот шагнёт в пропасть, пусть даже воображаемую? — Ну, вспылила, — пожала плечами Анфиса, вставая. — С кем не бывает. Она же не из вредности это сделала. Из-за любви к тебе, как ни парадоксально это звучит. Боится за тебя до потери пульса. Она взглянула на часы, висевшие над дверью. Стрелки показывали уже половину одиннадцатого. Встреча с Максом была назначена на час дня, но нужно было ещё добраться через весь город, да и самой прийти в себя после этого тяжёлого, откровенного разговора. — Я пойду, — объявила Анфиса, отодвигая стул. — С братом встретиться надо. Она подошла к плите, где стояла нетронутая каша в тарелке. Утренний аппетит окончательно испарился, уступив место тяжёлой, но светлеющей грусти, которая остаётся после того, как выговоришься. — А каша? — Варя взглянула на полную тарелку. В её голосе слышался уже не протест, а простая человеческая забота. Она сама только что пообещала есть, и теперь как будто чувствовала ответственность за то, чтобы и Анфиса не голодала. — Не хочу что-то, — сказала Анфиса просто, уже проходя в коридор и натягивая свою не новую, но тёплую куртку. Она застегнула молнию, поправила шарф. В отражении в кривом зеркале в прихожей мелькнуло её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с каким-то новым, более спокойным выражением. Разговор, как ни странно, принёс облегчение. Не потому, что стало легче, а потому, что она смогла назвать вещи своими именами, не распаляясь, не рыдая. Как врач, констатирующий диагноз: «Любила. Прощала. Обманули. Всё кончено. Нужно жить дальше». Перед тем как открыть дверь, она обернулась. Варя стояла на пороге кухни, всё ещё с виноватым и задумчивым видом. — На маму перестань обижаться. — тихо, но очень чётко добавила Анфиса, глядя ей прямо в глаза. — Она тебя любит. Сильнее, чем ты можешь себе представить. И ей сейчас, поверь, в сто раз тяжелее, чем тебе. Она не стала ждать ответа, вышла на лестничную площадку и закрыла дверь. Холодный, пропитанный запахами старого дома воздух встретил её в подъезде. Она спустилась вниз, вышла на улицу. Январское солнце, бледное и не греющее, всё же светило. Анфиса закуталась в шарф поглубже и тронулась в сторону остановки. Холодный ветер бил в лицо, но он был предпочтительнее духоты тяжёлых мыслей, которые всё равно не отпускали. Разговор с Варей, как ни странно, вскрыл нарыв, но боль не утихла — она просто стала другой, более осознанной. Ей было непонятно, почему он, такой сильный, такой настырный в своём желании обладать ею, не смог стать хоть немного другим ради неё? Почему его любовь — если это вообще была любовь — оказалась такой эгоистичной, такой разрушительной? Вспоминались моменты нежности, те редкие секунды, когда он смотрел на неё не как на трофей или проблему, а просто как на женщину, которая ему дорога. Но эти воспоминания тонули в море лжи, насмешек, циничных пари и запаха чужих духов на его одежде. Он не смог. Не захотел. Или не считал нужным. А она слишком долго верила в сказку о том, что её любви хватит на двоих. Теперь эта сказка кончилась, оставив после себя горький осадок стыда за свою наивность и сожаление о потраченном времени. Но не о чувствах. Чувства были настоящими. Почти через час Анфиса уже стояла у двери квартиры Макса. Она приехала гораздо раньше условленного времени, купив по дороге в ближайшем гастрономе невзрачный, но свежий торт. Встреча в кафе сейчас казалась ей непосильной ношей — чужие люди, фоновый шум, необходимость поддерживать светскую беседу. Ей хотелось тишины, простого чая и возможности говорить или молчать, не ощущая на себе взглядов посторонних. Макс открыл дверь, и на его лице отразилось сначала удивление, а затем лёгкая досада. — Ты бы хоть предупредила! — воскликнул он, пропуская её внутрь. — Я же уже в кафе собирался уходить. Он суетился на маленькой кухне, доставая заварник, чашки, его движения были резкими, немного нервными. Анфиса молча сняла куртку и развязала шарф, чувствуя знакомое тепло и уют братней квартиры. Здесь пахло кофе, мужским одеколоном и чем-то домашним, безопасным. — Ну не ушёл же, — сказала она спокойно, доставая из пакета торт и принимаясь развязывать бечёвку на картонной коробке. — Как Новый год отметил? — спросила она, стараясь перевести разговор в нейтральное русло, пока Макс хлопотал у плиты. — Хорошо, — улыбнулся он, наливая кипяток в заварник. Лицо его на мгновение просветлело. — Лиза и Славка сюрпризом приехали. Правда, уехали через два дня. — Как они? — Всё хорошо. Ребёнка планируют завести, — сообщил Макс, и Анфиса невольно улыбнулась. Мысль о том, что у её друзей скоро может появиться сын или дочка, грела душу чем-то очень правильным и простым. — Костя себе девушку нашёл, — продолжил Макс, ставя на стол чашки. — Прикинь, тоже Лизой звать, — усмехнулся он. Анфиса улыбнулась шире. — Красивая? — А то! — брат фыркнул, но в его глазах светилось одобрение. — Там, походу, серьёзно всё. Костян даже пить не стал, всё за ней ухаживал, салатики подкладывал. Прикинь. Анфиса, всё ещё улыбаясь, подняла брови вверх. На Костю — вечного балагура, любителя шумных застолий и лёгких отношений — это было совсем не похоже. «Значит, правда влюбился, — пронеслось у неё в голове. — И ради неё начал меняться». И тут же, как отравленная стрела, впилась следующая мысль, продиктованная внутренним, горьким голосом: «А вот Пчёлкин не смог. Хотя он и не любил». Она резко отсекла эту мысль, заставив себя сосредоточиться на разрезании торта. — Кто ещё был? — спросила она, стараясь оторваться от предательского внутреннего диалога. — Антоха, Ромка с женой и Петька. А ты как встретила? — Да я, как обычно, — усмехнулась Анфиса, намеренно делая вид, что это шутка. — В смысле? — Макс насторожился, его взгляд стал пристальным. — В прямом. В лифте застряла, прикинь, — Анфиса широко улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку. — Да ну? — усмехнулся Макс, но в его глазах читалось недоверие. — Ага. Только после курантов нас достали. — Нас? — Макс нахмурился, его брови поползли вниз. — Нас. Я с Егором застряла. — Так… что за Егор? — теперь уже с подозрительной, но заинтересованной улыбкой спросил Макс, ставя перед сестрой кружку чая и садясь напротив неё. Анфиса почувствовала лёгкое раздражение. Она приехала сюда не для того, чтобы давать отчёт о новых знакомых. — Сын соседей сверху, — пожала она плечами, будто говорила о самом очевидном и незначительном. — И? — не отставал Макс, и в его взгляде теперь явно читалось братское «дознавание». — И ничего. Нормальный парень, — отрезала Анфиса и, заметив его задумчивый, оценивающий взгляд, добавила резче, чем планировала: — Сводить меня с ним не надо. — Конечно не надо, — быстро парировал Макс, но его тон выдавал обратное. — Я же ещё не знаю его. Мало ли какой человек он на самом деле. Ты-то в людях не разбираешься. Это задело её за живое. После всего, что она пережила, после всех ошибок и падений, это прозвучало как пощёчина. — Сим, угомонись, а? — её голос зазвенел от обиды. — Мне уже не пять лет. И нормально я в людях разбираюсь. — Ага, нормально, — с горькой усмешкой бросил Макс. — Как вспомню, что ты с Пчёлкиным связалась… — Макс! — резко перебила его Анфиса. Её руки слегка задрожали. Она-то приехала сюда, чтобы отвлечься, чтобы почувствовать опору, а он одним движением выдергивал самый больной нерв. Тот самый, о котором она только что пыталась не думать на холодном ветру. — Что, Макс? — он не сдавался, его лицо стало серьёзным и твёрдым. — Не прав я, что ли? Кстати, давно уже хотел с тобой поговорить. Как раз по этому поводу. Тяжесть навалилась на кухню, вытеснил лёгкость и уют первых минут. Торт на столе вдруг показался ненужным, глупым украшением. Анфиса отставила свою чашку, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании очередного тяжёлого разговора, которого она так старалась избежать. — Он тебя обидел? — спросил Макс, и в его голосе уже не было допроса, а сквозила та самая, глухая, животная тревога брата, который чувствует, что его сестру ранили, но не знает, как и чем. — Нет, — чётко, почти отрывисто ответила Анфиса. Это была правда. Виктор не обидел её в привычном смысле. Он сделал что-то хуже — разбил её мир изнутри, показав, что все его фундаменты были иллюзией. Но как объяснить это Максу, который мыслил категориями физических угроз и прямых оскорблений? — Почему вы тогда расстались? — не отступал он, его взгляд стал пристальным, буравящим. Анфиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки раздражения. Она устала. Устала от необходимости что-то скрывать. — Я тебе уже объясняла, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты был прав. Бандит мне не нужен. Всё. Она говорила ровным, безжизненным тоном, умело врала, опуская самое страшное — измену с Ольгой. Это была тайна, которую она поклялась хранить, и эта клятва тяготила её, но ломать её она не могла. Ради Оли? Ради Саши? Ради призрака той самой «братвы», которая уже разваливалась? Скорее — ради себя самой, потому что публичное признание в том, что её заменили женой лучшего друга, было бы последним, унизительным актом в этой драме. Но Макс не купился. Он видел сквозь эту тонкую стену самообладания. Его лицо исказилось от гнева и беспомощности. — Хватит мне лапшу на уши вешать! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. Чашки подпрыгнули. — Скажи, что он сделал? Ударил тебя? Или просто сам выгнал, когда наигрался? Это предположение, такое дикое и одновременно такое простое в своей мужской логике, стало последней каплей. Анфиса вскочила со стула так резко, что он с грохотом упал на пол. — Боже, у меня сил с тобой никаких не хватает! — воскликнула она, и в её голосе прозвучала не злость, а отчаянная усталость. Она развернулась и быстрыми шагами направилась в прихожую, к своей куртке. Ей нужно было уйти. Сейчас. Пока она не расплакалась или не наговорила лишнего. — Я твой брат и хочу тебя защитить! — громко крикнул Макс, вставая и следуя за ней по пятам. Его шаги гулко отдавались в пустой квартире. Анфиса, уже накидывая шарф, резко обернулась. Её глаза горели. — От кого? — выпалила она. — От кого ты хочешь меня защитить, Макс? Если мне будет нужна твоя помощь, я попрошу! Ты же знаешь! — Знаю! — его голос сорвался на крик. Всё, что копилось месяцами — боль от её отчуждения, страх за неё, обида за то, что его оттолкнули, и своя собственная вина, которую он глушил злостью, — вырвалось наружу. — Что ты молчишь всегда до последнего, знаю! Потому что ты дура! Я твой единственный родной человек, и ты готова была разорвать со мной общение, чтобы быть рядом с кем? С бандитом! С бабником, которому ты нахуй не сдалась! — Рот закрой! — прошипела Анфиса, побледнев. Его слова били по самому больному, подтверждая все её самые страшные подозрения о себе самой. — До последнего молчала про него, я самый последний узнал! — не слушая, продолжал Макс, шагая к ней. Его лицо было искажено яростью и болью. — И к чему это привело? Живёшь в коммуналке, в кошельке пустота, ходишь в вещах, которые у тебя чуть ли не со школы! А Макс разгребай и заодно виноватым чувствуй себя, что довёл сестру до такой жизни! — Я не прошу тебя разгребать! — крикнула Анфиса, уже надевая один сапог и спотыкаясь. Она чувствовала себя загнанной в угол, и её собственная вина перед братом, которую она старалась не замечать, вырвалась наружу под напором его слов. — А я должен! — его голос вдруг стал ниже, хриплее, в нём зазвучала не просто злость, а какая-то древняя, братская боль. — Мне ты самый родной человек! И тебе я доверяю, как никому! С детства самого всё для тебя! Стыдно со старым ранцем в школу ходить? Пошёл грузчиком работать, чтобы новый купить! В кафе захотела, мороженого поесть? На последние деньги сводил, пока сам в куртке с восьмого класса бегал! Кто-то во дворе не так глянул? Пошёл разбираться! В медицинском институте захотела учиться? Пожалуйста, помогу! И тетради куплю, и вещи новые! Да, не в роскошных бутиках, а на рынке! Но я всегда старался, чтобы у тебя всё было! Потому что ты моя сестра! Потому что я всегда был за тебя! А ты? Чем отплатила за всё? Он остановился, переводя дух, и его глаза стали мокрыми от нахлынувших чувств. — Тем что молчишь! Тем что про твою жизнь я узнаю от посторонних! Конечно, а нахрен я нужен-то вообще? Только когда проблемы, и когда тебе деньги нужны! Анфиса, уже застегнувшая второй сапог и стоявшая в куртке, застыла. Его слова били не в бровь, а в глаз. Каждое — как плетью. Она видела его лицо, его боль, его абсолютную, искреннюю убеждённость в своей правоте. И от этого стало ещё больнее. Потому что в чём-то он был прав. Она отдалилась. Она скрывала. Она использовала его заботу как данность. Но услышать это вот так, с такой яростью и презрением… — Что? — тихо, но с ледяной металлической ноткой сказала она, поднимая на него взгляд. В её глазах уже не было ярости. Была пустота. И ожидание последнего, решающего удара. И он нанёс его. — То! — выдохнул Макс, и его голос стал тихим, но от этого ещё более страшным. — На словах героиня, на деле — всё я решаю! Вся в отца! Всё замерло. Словно кто-то выключил звук во вселенной. «Вся в отца». Три слова. Три маленьких слова, которые перечёркивали всё — и её боль, и её попытки выкарабкаться, и её право на ошибку. Они низводили её до уровня того пьяного тирана, чьи побои и унижения были самым страшным кошмаром её детства. Это было не просто оскорбление. Это было убийство всего, что она пыталась из себя построить. Анфиса не помнила, как её рука взметнулась. Она не думала. Она просто действовала, повинуясь животному порыву. Звук был громким, сухим, хлёстким. Её ладонь со всей силы врезалась в его щеку, заставив его голову дёрнуться в сторону. В прихожей воцарилась гробовая тишина. Макс стоял, прижав ладонь к покрасневшей щеке, и смотрел на неё широко раскрытыми, непонимающими глазами. В них не было злости. Были шок и страшная, непоправимая боль. Анфиса не стала ничего говорить. Слова умерли. Она резко развернулась, схватила свою сумку, дернула на себя входную дверь и выбежала на лестничную площадку. Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что, казалось, осыпалась штукатурка. Анфиса вышла на улицу, и январский холод ударил ей в лицо, но она его почти не почувствовала. Внутри бушевал пожар, смешанный с ледяным оцепенением. Она шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, просто стараясь уйти как можно дальше от этого дома, от звука той пощёчины, который всё ещё звенел в её ушах. «Вся в отца». Эти слова жгли изнутри, как раскалённая кочерга. Они были несправедливыми, жестокими, убийственными. Но, проклиная брата в душе, где-то в самой глубине, в том уголке, куда она боялась заглядывать, шевельнулось холодное, мерзкое сомнение. Макс сказал, что она отдалилась. И это было правдой. Не вся правда, но часть её. Она остановилась, прислонилась к холодной стене какого-то панельного дома, закрыла глаза и дала волю воспоминаниям, которые теперь нахлынули с новой силой. Телефонные звонки Макса, которые она сбрасывала, потому что Витя звал куда-то или просто потому, что не хотела ни с кем говорить, погружённая в свои отношения. Его предложения встретиться, на которые она отмахивалась: «Занята, Макс, как-нибудь в другой раз». «Другой раз» откладывался на недели. Она вспомнила его глаза в те редкие встречи — озабоченные, вопросительные. Он что-то чувствовал, пытался расспросить, а она отшучивалась или злилась, защищая свою тайну, свой ядовитый, но такой соблазнительный мир с Виктором. С приходом в её жизнь Пчёлкина родной брат и вправду ушёл на задний план. Не потому что она так хотела. А потому что Витя стал центром её вселенной. Солнцем, вокруг которого вращались все её мысли, чувства, планы. Всё, что не было связано с ним, казалось блёклым, неинтересным, второстепенным. Даже брат. Где-то глубоко внутри, под пеплом ярости, начала просыпаться ненависть. Но не к Максу. К себе. Ненависть за то, что она так грубо обошлась с единственным по-настоящему близким человеком. За то, что наорала, за то, что ударила, за то, что снова убежала, оставив за собой руины. Она морщилась, вспоминая свой крик, свою пощёчину. Это было низко. Не по-взрослому. По-детски, по-свински. Но ей так не хотелось говорить про Витю. Казалось, весь сегодняшний день с самого утра только тем и занимался, что тыкал её носом в прошлое. Сначала Варя со своим «бандитом», теперь Макс с его допросом. Как будто вселенная, позволившая ей неделю в деревне потихоньку забываться, наверстывала упущенное с лихвой. Хотела, чтобы она снова погрузилась в эту трясину, вспомнила каждую деталь, каждую боль. Но надо было объяснить Максу. Не оправдываться, а объяснить. Сказать, что она не хочет сейчас говорить об этом. Не потому что не доверяет, а потому что ещё не отошла. Что каждая попытка разобрать эту историю по косточкам — это как ковыряться в незажившей ране ножом. Что ей нужно время. Просто время, чтобы боль притупилась, чтобы она смогла говорить об этом без этого комка в горле и желания либо разрыдаться, либо разнести всё к чёртовой матери. Она медленно пошла дальше, уже не так быстро. Гнев уходил, оставляя после себя тяжёлую, удушливую вину и грусть. Макс и вправду всегда был рядом. Всю её жизнь. С самого детства. Макс, ещё мальчишка, пытался заменить ей и отца, и мать. Он отдавал ей последнюю конфету, заступался перед соседскими хулиганами, ночами сидел у её кровати, когда ей было страшно. Он молча терпел её капризы и подростковые истерики. Он был её опорой, её щитом, её домом в этом огромном и жестоком мире. Да, они часто ругались. Он был упрямым и властным, она — своенравной и гордой. Но после каждой ссоры он первым шёл на мировую. Или просто делал вид, что ничего не было, но продолжал заботиться. А она, взрослея, всё больше отдалялась. Ей казалось, что его забота — это давление. Что его желание защитить — это недоверие к её силе. Она бунтовала, хлопала дверьми, искала свою жизнь, свою любовь, свою независимость. И в поисках этой независимости она связалась с Виктором, человеком, который был полной противоположностью всему, что олицетворял Макс — надёжности, честности, простой и понятной преданности. И теперь ей было мучительно стыдно. Стыдно за то, что после всех этих лет, после всей его самоотверженности, она позволила кому-то другому стать важнее. Что она, обидевшись на его слова, нанесла ему ответный удар, который был в тысячу раз больнее. Он всё ещё считал её самым близким человеком. А она доказала ему сегодня, что это не так. Что он для неё — источник скандалов и боли, от которого нужно бежать. Она добрела до своей остановки и села на холодную скамейку, спрятав лицо в ладонях. Слёзы, которых не было в гневе, теперь подступили к глазам, жгучие и горькие. Она потеряла Виктора, и эта потеря до сих пор болела. Но сегодня она с ужасом осознала, что рискует потерять и брата. И это была бы самая страшная, самая невосполнимая потеря из всех возможных. Потому что Виктор был ошибкой, страстью, болезнью. А Макс был частью её самой. Основой. И без этой основы она развалится на куски окончательно. Анфиса сидела на остановке, пока холод не стал проникать сквозь толстую ткань куртки и сапог, заставляя её мелко дрожать. Физический дискомфорт почти отвлёк от душевного. Она смотрела, как проносятся мимо редкие в этот час машины, как люди торопятся по своим делам, и чувствовала себя невероятно одинокой и маленькой на этом огромном, холодном свету. Ехать на автобусе не хотелось. Там было бы душно и тесно, а ей нужен был воздух, пусть и морозный, и это тягучее, утомительное движение ног, которое хоть как-то упорядочивало хаос в голове. Она встала и медленно пошла домой. Дорога заняла больше часа. Она шла, не разбирая улиц, просто двигаясь в нужном направлении, погружённая в тяжёлые, беспорядочные мысли, которые то возвращались к ссоре с Максом, то улетали в прошлое, к Вите, то беспомощно кружили на месте. К тому времени, как знакомые панельные дома выросли перед ней, на улице уже плотно стемнело, и в окнах горели жёлтые, уютные квадраты света, которые почему-то делали одиночество ещё острее. Она открыла дверь в коммуналку, и её встретил волной тёплый, насыщенный запахами еды и жизни воздух. Она стояла в прихожей, вся замёрзшая, оттаивая, и слушала доносящийся с кухни гул. Смех детей – Лёши, Лены, Маши. Громкий, чуть хрипловатый смех Наташи. И ещё один голос – мужской, бархатистый, увлечённо что-то рассказывающий с таким азартом, что даже через стену было слышно. Егор. Из своей комнаты, приоткрыв дверь, вышел Николай Петрович. Он был в старом свитере и стёганых штанах, на носу красовались очки в роговой оправе. — О! Фиска! — воскликнул он, прищурившись. — Вернулась! Ай да с нами на кухню, чай горячий пить. Отогреешься. Анфиса молча стала стягивать с себя промёрзшую куртку. — Чай? — переспросила она глухо, больше из вежливости. — Ну да, конечно чай! — фыркнул старик, подходя ближе и изучающе глядя на неё. — Вон, щёки все красные. Что по такому морозу шастаешь? — Да я к брату ходила, — объяснила она коротко, вешая куртку. — О! Это ты молодец, — одобрительно кивнул Николай Петрович, хотя по его лицу было видно, что он не очень-то верит в благополучный исход такой вылазки. — Ну, не стой столбом. Пошли! Там как раз кипяток на столе. И история у Егора интересная — про то, как он в армии служил и командира своего дурачил. Его добродушная, бесхитростная забота, эта простая бытовая настойчивость, были тем самым якорем, который вернул Анфису в реальность. Здесь не ждали объяснений и не копались в ранах. Здесь просто предлагали чаю и место за общим столом. Она сняла сапоги и, повинуясь кивку Николая Петровича, прошла на кухню. Картина, открывшаяся ей, была на удивление мирной и тёплой. Стол был заставлен чашками, блюдцем с печеньем, сахарницей. Наташа сидела, облокотившись на стол, и утирала слезу смеха. Дети, уже в пижамах, столпились вокруг Егора, который, жестикулируя, изображал, как он маршировал не в ногу, чтобы позлить своего сержанта. Егор, увидев Анфису, прервался на полуслове и широко улыбнулся. — Кудряшка! Замерзла, наверное? Проходи, садись, — сказал он, пододвигая ей стул. Николай Петрович тем временем ловко достал из шкафа ещё одну кружку в горошек, сполоснул её кипятком из чайника, стоящего в центре стола, и поставил перед Анфисой. — На, пей. С мёдом, — сказал он, подвигая к ней баночку. — А то заболеешь. Анфиса опустилась на стул, обхватив ладонями горячую фарфоровую кружку. Тепло от неё стало медленно разливаться по закоченевшим пальцам, проникать внутрь. Она сидела и слушала, как Егор снова подхватывает нить рассказа, как смеются дети, как Наташа подливает всем чай. Её собственная буря осталась там, за стенами этой шумной, тесной кухни. Здесь было просто. Тепло. И, что самое важное, — её здесь ждали. Не за что-то, а просто потому, что она пришла домой. Это чувство, такое простое и такое редкое для неё в последнее время, сжало горло. Она потупила взгляд в золотистый чай, чтобы никто не увидел навернувшихся на глаза предательских слёз. Но это были уже не слёзы боли или злости. Это были слёзы тихого, горького облегчения. — Ой, как подумаю, что послезавтра на работу, — сказала Наташа, тяжело вздохнув и отставив чашку. — Хоть вешайся! — А давайте не пойдём ни на работу, ни в школу! — с воодушевлением предложил Лёша, явно уловив мамино невесёлое настроение и надеясь на всеобщий бунт. — Ага, — без особого энтузиазма парировала Наташа, — и будем потом на улице жить, суп из голубей варить. Прекрасный план. Лёша надулся, но ненадолго — его уже отвлекла Маша, пытавшаяся стащить у него печенье. — Мне тоже на работу надо, — включился в разговор Егор, отхлёбывая чай. — Проект новый делать. Сроки горят. Анфиса, всё ещё грея руки о кружку, с лёгким удивлением посмотрела на него. Он не был похож ни на кого из знакомых ей «рабочих» Витиного круга — ни бандитом, ни бизнесменом с холодными глазами. — А кем ты работаешь? — спросила она, больше из вежливости, чтобы поддержать разговор и отвлечься от своих мыслей. — Архитектором, — просто ответил Егор, и в его голосе не было ни хвастовства, ни смущения. — Ничего себе, — искренне удивилась Анфиса. Профессия казалась какой-то нереальной, из другого мира — мира стабильности, чертежей и красоты, а не драк и криминальных страстей. — Да, — кивнул Егор, и в его глазах вспыхнули весёлые искорки, будто он вспомнил что-то забавное. — Родители такой скандал закатили, когда узнали, что я в архитектурный документы подал! Помните, Наталья? — Конечно, помню! — заливисто засмеялась Наташа, откинувшись на спинку стула. — Крику-то было на весь двор! Анфиса с интересом перевела взгляд с Наташи на Егора. История начинала приобретать занимательные обороты. — А почему скандал? — спросила она. Егор усмехнулся. — Так у меня же династия, можно сказать, медицинская. Мама — терапевт, папа — травматолог, дедушка был стоматологом, бабушка — психиатр, а прадед, по рассказам, вообще хирургом был, причём известным. Они так надеялись, что я, последний в роду, в медицинский пойду, династию продолжу. Меня с детства к этому готовили. Химию заставляли зубрить, биологию, анатомические атласы вместо сказок на ночь читали. Он сделал глоток чая, явно наслаждаясь вниманием маленькой аудитории. — А я взял и другие экзамены сдал. Тайком. И документы в архитектурный принёс. Ну, мама у меня человек решительный. У неё в медицинском институте директор — старый знакомый. Она ему позвонила, такая гордая: «Сын мой сегодня к вам документы принёс, династия продолжается, ждите!» А он ей в ответ: «Оксана, ваш Дёмин документы к нам не подавал». Наташа снова зашлась смехом, хлопая себя по коленям. Дети, не до конца понимая суть, но заражаясь общим весельем, тоже хихикали. — Ну и… этим же вечером меня чуть не прибили, — закончил Егор с такой комичной серьёзностью, что даже Анфиса не удержалась и улыбнулась. — Ой, — сквозь смех проговорила Наташа, — Федька тем вечером за ним по всей детской площадке с ремнём бегал! А Егор-то уже здоровый, выше его на голову, — убегает! На дерево залез! Наташа не договорила, снова давясь от хохота. Егор терпеливо ждал, пока она откашляется, с весёлым блеском в глазах. — Да! — подтвердил он. — А батя внизу стоял с этим ремнём, целый час, наверное. Ждал, пока я слезу. Красный как рак, пыхтел. — Дождался? — спросила Анфиса, уже полностью увлечённая этой нелепой и такой житейской историей. — Нет, конечно же! — Егор рассмеялся. — Я на том дереве до темноты просидел. Потом, когда он, видимо, замерз и пошёл домой ругаться с мамой, я слез и к другу ушёл ночевать. Неделю дома не появлялся. Потом мама сама пришла. Сказала: «Ну, раз архитектор — будь архитектором. Но чтоб лучшим!» Все засмеялись. История была простой, глупой и очень человеческой. В ней не было ни предательств, ни смертей, ни сложных психологических драм. Была просто жизнь с её курьёзами, родительскими амбициями и детским непослушанием. И эта нормальность, эта бытовая, смешная абсурдность были для Анфисы бальзамом на душу. Она сидела за столом, с кружкой тёплого чая в руках, слушала смех и понимала, что вот он — ещё один маленький кирпичик в той самой «прямой дороге». Не яркий, не страстный, но прочный и настоящий. Дороге, где люди смеются над старыми историями, пьют чай по вечерам и просто живут. Без драм, которые разрывают сердце. Без мужчин, которые ломают жизнь. Просто живут. И в этом, как ни странно, была своя, тихая и удивительная ценность. Ближе к полуночи, когда Егор, наговорившись и нахохотавшись, ушёл к себе наверх, а дети, утомлённые переездом и впечатлениями, были наконец уложены спать, в квартире воцарилась редкая, звенящая тишина. Анфиса лежала на своём диване в бывшей кладовке, дочитывая потрёпанный роман, который взяла с собой в деревню и за неделю так и не осилила. Слова текста уже расплывались перед глазами, мысли периодически улетали то к ссоре с Максом, то к смешной истории Егора. Но книга была последним якорем, цеплявшим за нормальность, за простой, человеческий вечер. В комнату тихо постучали. — Да, — сказала Анфиса, на секунду отрываясь от страницы. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Наташа. Она была в старом халате, с распущенными волосами, и лицо её выглядело усталым, но спокойным. — Можно? — негромко спросила она. — Конечно. Наташа вошла и присела на самый край дивана, вздохнув, будто сбросив тяжёлый груз. Она посмотрела на Анфису изучающе. — Варька завтракала? — спросила она без предисловий. — Да, — кивнула Анфиса, закрывая книгу. — А что? До сих пор обижается? — Конечно, — Наташа махнула рукой. — Только теперь не в комнате Николая Петровича, а у себя на диване валяется. Лицом к стене. Как будто я её в карцер отдала, а не из деревни забрала. — Странно, — нахмурилась Анфиса. — Я вроде с ней утром поговорила. — О чём говорили? — спросила Наташа, и в её глазах зажёгся осторожный интерес. — О жизни, — Анфиса пожала плечами, пытаясь сделать вид, что это была незначительная беседа. — Она попросила про Пчёлкина рассказать. Ну, я и сказала. — А она что? — Наташа придвинулась ближе. — Сказала, что «Митька не такой», — тихо повторила Анфиса слова девочки. Наташа тяжело вздохнула, опустив голову. Усталость и беспомощность были написаны на её лице крупными буквами. — Вот что делать-то с ней? — проговорила она больше для себя, глядя куда-то в пол. — Ничего не понимает. Сердце разрывается, глядя на неё. Так же ведь и я в её годы… — она оборвала сама себя, махнув рукой, не желая углубляться в свои воспоминания. — Ничего не делать, — мягко сказала Анфиса. — Успокоится со временем. Когда увидит, что мир не рухнул, что мама не враг, а Митька… ну, если он правда «не такой», то всё само как-то утрясётся. А если нет… ну, значит, получит свой жизненный урок. Так или иначе, ругаться и запрещать — только хуже. — Ладно, — с неохотой согласилась Наташа. — Сейчас учёба начнётся, втянется, другие заботы появятся. Не до обид будет, надеюсь. — Она помолчала, перевела дух и перевела взгляд на Анфису. — Ты-то как? К брату съездила? Анфиса закрыла книгу окончательно и швырнула её на тумбочку с глухим стуком. Простота и покой мгновенно испарились. — Съездила, — коротко сказала она, глядя в стену. — Поругались. Сильно. — Из-за чего? — Наташа насторожилась. — Из-за Пчёлкина, — выдохнула Анфиса, и её голос прозвучал устало и горько. Наташа даже подпрыгнула на краю дивана от неожиданности. — Бог ты мой! — воскликнула она. — Он-то каким боком? Он же вроде и не в курсе ничего… — Таким боком, что Макс решил, что я должна ему всё в подробностях рассказать про наше расставание. А я не хочу. Он начал давить, обвинять… — Анфиса замолчала, сжимая пальцы. Ей не хотелось пересказывать ту ужасную ссору, те страшные слова. — Я ему дала пощёчину и ушла. Наташа выдохнула свистящим звуком, закрыв на мгновение глаза. — Ой, мать честная… — прошептала она. — И что теперь делать будешь? — Не знаю, — честно призналась Анфиса. Впервые за сегодня её голос дрогнул, выдав всю глубину растерянности и боли. — Не знаю, Наташ. — Ничего, — сказала Наташа твёрдо, вставая. Она положила руку на плечо Анфисы и слегка потрепала. — Помиритесь. Вы же родные. Время всё залечит. И его обиду, и твою. Просто дай ему остыть и самому всё обдумать. — Она взглянула на часы на стене. — Время позднее уже, пойду я спать. И ты ложись, нечего тут до утра маяться. — Ага, — машинально кивнула Анфиса. — Спокойной ночи. — Спокойной, — Наташа прикрыла за собой дверь, оставив её в тишине и полумраке, освещённом лишь тусклым светом настольной лампы. Анфиса взяла книгу, снова попыталась вчитаться в строки, но буквы прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. Мысли неумолимо уносились к Пчёлкину. Не к сегодняшней ссоре с Максом, а прямо к нему. К его голосу, его рукам, его лживым глазам, которые смотрели с такой поддельной нежностью. Она встала с дивана и подошла к полке, где стояли несколько потрёпанных томов. Механически поставила на место недочитанный роман. И тут её взгляд уцепился за корешок соседней книги — толстого тома по анатомии, который она когда-то притащила из библиотеки. Там Анфиса спрятала от самой себя, письмо. Тот самый листок, исписанный неровным, размашистым почерком, который она получила под Новый год. Рука сама потянулась. Она достала книгу, открыла её посередине. Между страницами, как засохший цветок, лежало сложенное вчетверо письмо. Сердце ёкнуло, забилось чаще, глупо и предательски. Анфиса вернулась на диван, села, прислонившись спиной к холодной стене, и медленно развернула листок. И снова, как в ту ночь, начала читать. Не пропуская ни слова, впитывая каждую строчку, каждый штрих, пытаясь найти между ними не то, что было написано, а то, что могло бы быть правдой. Ища в этих словах раскаяния и тоски хоть крупицу того человека, в существование которого она так отчаянно хотела верить. Но с каждым прочитанным предложением холод внутри лишь сгущался, потому что за красивыми фразами о скуке и потере она теперь ясно видела лишь мастерскую манипуляцию и сладкий яд, от которого она с таким трудом пыталась излечиться. И всё же она читала до конца, снова и снова, будто надеясь, что на этот раз слова волшебным образом изменятся и скажут то, что ей так нужно было услышать тогда, когда всё ещё можно было что-то исправить. На следующее утро Анфису разбудил не звонок будильника, а отчаянный крик Наташи, доносившийся из глубины квартиры. Сначала это было частью тяжёлого, беспокойного сна, где путались лица Вити и Макса. Потом голос стал чётче, ближе. Сквозь дремоту она услышала, как скрипнула дверь её комнаты, и уже ясный, полный хозяйственной ярости голос обрушился на неё: — Анфиска! Вставай давай! Спишь, как сурок! Анфиса с трудом приоткрыла глаза, пытаясь сообразить, который час и что происходит. Свет из окна был ярким, слепящим — явно не раннее утро. — Двенадцать уже! Полдень! — продолжила Наташа, стоя над диваном с руками в боках. — Завтра на работу, мне надо с Николаем Петровичем хоть на рынок успеть сходить! — Зачем? — пробормотала Анфиса, зарываясь лицом в подушку. Голова была тяжёлой после бессонной ночи, проведённой за перечитыванием письма. — За солью! За хлебом! За молоком! — Наташа перечислила, словно это было очевидно. — Дети в школу завтра пойдут, Машка в сад, надо же будет из чего-то завтрак, обед и ужин готовить! Яиц хоть куплю, крупы… ну и всякое такое по мелочи. Бюджет, он не резиновый, в магазине всё дороже. Анфиса с трудом перевела этот поток информации. Её мозг ещё спал. — А я тут причём? — глупо спросила она, протирая глаза. Наташа аж подпрыгнула от возмущения. — Здрасьте, приехали! Вчера же договорились, что ты с Егором и детьми на каток сходишь! Пока мы по делам! — На каток? — Анфиса села на кровати, окончательно сбитая с толку. Она ничего такого не помнила. Вчерашний вечер закончился для неё чтением письма и тяжёлыми мыслями. — Да, на каток! — подтвердила Наташа, уже нервно поглядывая на часы. — Причём уже через час Егор за вами зайдёт! А ты ещё валяешься и вставать даже не думаешь! Осознание начало медленно пробиваться сквозь туман в голове. Да, кажется, вчера за чаем Егор что-то говорил про каток рядом с домом и позвал на него всех. Она тогда кивнула, погружённая в свои мысли, даже не вникнув. — Да встаю я, встаю, — заворчала Анфиса, скидывая одеяло. Холодный воздух комнаты заставил её вздрогнуть. — И Варьку с собой позовите, — сказала Наташа, уже поворачиваясь к выходу. — А то одна сидит, киснет. Развеется. Мы с Николаем Петровичем ушли, Васька с нами, остальные, если что, уже собраны. Иди завтракай и собирайся сама, не мешкай! Наташа сделала шаг от дивана и вдруг наступила на что-то мягкое. Она наклонилась и подняла с пола сложенный вдвое листок, который, видимо, упал с кровати ночью. — Ой, а это что такое? — с любопытством спросила она, уже разворачивая бумагу. Анфиса увидела знакомый почерк, мелькнувший в руках Наташи, и её будто током ударило. Вся сонливость мигом испарилась. Она вскочила с дивана, одним движением выхватила листок из рук ошарашенной женщины. — Ничего! — резко, почти грубо сказала она, чувствуя, как кровь бросается в лицо от стыда и паники. Не глядя на Наташу, она подошла к полке с книгами, схватила первую попавшуюся — тот самый роман — и с силой запихнула туда мятый листок, глубоко внутрь, будто хоронила что-то позорное и мёртвое. В комнате повисла неловкая пауза. Наташа смотрела на неё с удивлением, но без осуждения. Она видела дрожащие руки Анфисы и её побелевшее лицо. — Ну ладно, — наконец сказала она мягко, пожав плечами. — Твоё дело. Захочешь — расскажешь. Никто не лезет. Она ещё раз посмотрела на часы и хлопнула себя по лбу. — Ой, всё! Мы ушли! — И, бросив последний, полный житейской озабоченности взгляд на Анфису, Наташа вышла, прикрыв дверь. Анфиса осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди книгу с спрятанным внутри письмом. Сердце колотилось неистово. Позор от того, что кто-то другой, пусть и не читая, прикоснулся к этому последнему кусочку её прошлого, к этой слабости, смешивался с облегчением, что удалось скрыть. «Захочешь — расскажешь», — сказала Наташа. Но Анфиса не хотела рассказывать. Она хотела забыть. Выбросить это письмо, сжечь, разорвать в клочья. Но почему-то не могла. Оно, как якорь, держало её в том болоте, из которого она так отчаянно пыталась выбраться. Она тяжело вздохнула, поставила книгу на место и стала быстро одеваться. Сегодня не было времени на саморазрушение. Сегодня был каток. И дети. И, возможно, это было именно то, что ей сейчас нужно было больше всего — простая, весёлая, ледяная реальность, в которой не было места ни письмам, ни прошлому, ни тяжёлым разговорам. Только лёд, смех и необходимость просто двигаться вперёд, чтобы не упасть. Анфиса, не позавтракав, прошла в большую комнату, которая служила и спальней, и гостиной для детей. Открыв дверь, она увидела привычную картину домашнего хаоса. На диване, уткнувшись лицом в стену, неподвижной скульптурой обиды лежала Варя. Ленка, которая обычно спала с ней на этом же диване, сидела за старым письменным столом у окна, сосредоточенно что-то рисуя в тетради. Машка, устроившись на кровати, тихо разговаривала с потрёпанной куклой. А Лёша, развалившись на своём диване, смотрел телевизор, где беззвучно мелькали мультфильмы. — Так, ребята, на каток пойдём? — спросила Анфиса, пытаясь звучать бодро. Реакция была мгновенной и единодушной. — Да! — как по команде воскликнули Лена, Лёша и Маша, вскакивая со своих мест. — Тогда давайте чай выпьем и будем собираться, — улыбнулась Анфиса, глядя на их оживлённые лица. — Я налью! — тут же вызвалась Лена, бросая карандаш и направляясь на кухню. — Мы поможем! — сказал Лёша, беря за руку Машу и увлекая её за старшей сестрой. Дверь на кухню захлопнулась, оставив Анфису наедине с Варей. Анфиса прикрыла дверь в комнату и медленно подошла к дивану, опустившись на его край, рядом с неподвижной фигурой девушки. — Завтракала? — тихо спросила она. — Не хочу, — донёсся глухой, упрямый ответ. — Горе луковое, — вздохнула Анфиса, но без раздражения. — Я же вчера тебе на собственном примере всё объяснила. Варя резко перевернулась на спину. Её глаза были красными от бессонницы или слёз, но горели обидой. — Мой Митька не твой бандит, — выпалила она. — Он мне не собирается изменять, я его с детства знаю. И думаю к тому же головой, в отличие от тебя тогда. Слова ударили неожиданно больно. Не потому, что они были злыми, а потому, что в них сквозила та самая детская, слепая уверенность, которую Анфиса когда-то тоже испытывала. Уверенность в том, что с ней-то всё будет иначе. Что её избранник — не такой. — Грубить не надо, — холодно сказала Анфиса, вставая. — Не со сверстницами разговариваешь. Она собиралась уйти, оставив Варю докапываться до дна собственной обиды, но тут с дивана раздался тихий, надломленный голос: — Извини… пожалуйста. Анфиса обернулась. Варя села, опустив ноги на пол, и смотрела вниз. — Я просто скучаю. Анфиса смягчилась. Она снова села рядом. — Чего скучать-то? Завтра в школу, сегодня на каток. Тут не до скуки. — Да по Митьке скучаю, — прошептала Варя, и её голос дрогнул. — По смеху его, по разговорам… По тому, как он на меня смотрит. — Господи, — вздохнула Карельская. — Увидишь ты его скоро. На праздники, наверное, опять в деревню поедете. — Это не скоро будет. Целая вечность. — Учёбой займёшься, время незаметно пролетит. Варя подняла на неё мокрые от слёз глаза. В них читался немой упрёк и полное непонимание. — Я просто не могу понять, почему ты меня не понимаешь, — тихо сказала она. — Ты же недавно рассталась с любимым человеком. Неужели ты не скучаешь? Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Анфиса тяжело вздохнула. Внутри всё сжалось. Конечно, она скучала. Иногда это была тихая, ноющая тоска, которая подкрадывалась по вечерам, когда в квартире стихал шум. Иногда — острое, почти физическое желание услышать его голос, почувствовать его руки, увидеть его улыбку, даже злую и насмешливую. Были моменты слабости, особенно ночами, когда она лежала без сна и мысленно проигрывала их последний разговор, искала в нём хоть намёк на то, что всё можно было исправить. Мысли о возвращении посещали её. Они приходили, как искушение: позвонить, сказать «ладно», сдаться, потому что эта боль одиночества и эта борьба за самостоятельность были такими утомительными, а воспоминания о страсти — такими яркими. Она скучала по той иллюзии близости, которую он умел создавать. По тому чувству, что ты кому-то нужен, пусть и в качестве собственности. Да, она скучала. До сих пор. И это было самым страшным признанием даже для неё самой. Но вслух она сказала другое. Твёрдо и просто, как будто отрезая эти мысли раз и навсегда. — Скучаю, — призналась она, глядя Варе прямо в глаза. — Но это того не стоит. — Она встала и протянула руку. — Хватит киснуть. Пошли завтракать, а потом на каток. Варя смотрела на протянутую руку, потом на серьёзное лицо Анфисы. Что-то в её словах, в этой спокойной, без истерик боли, которая сквозила в признании «скучаю», но не звавшей назад, наконец, дошло до девушки. Она медленно кивнула, взяла руку Анфисы и позволила поднять себя с дивана. Возможно, она до конца не понимала. Но, по крайней мере, теперь слушала. Через час, подбадриваемый морозным ветерком и предвкушением веселья, Егор привёл всю разномастную компанию к большому открытому катку, расположенному недалеко от института. Каток уже был полон народу: пары, смеющиеся подростки, и семьи с детьми. Звук лезвий, врезающихся в лёд, смех и музыка из динамиков создавали оживлённую атмосферу. Пока Анфиса, сидя на холодной лавочке, сосредоточенно зашнуровывала свои старые, но крепкие коньки, а Варя, уже обутая, натягивала варежки, Егор устроился перед детьми. Он был похож на большого, добродушного медведя, который взял под опеку трёх пингвинят. Ловко и терпеливо он помогал Лёше, Лене и Маше справиться с коварными шнурками. — Кататься-то все умеют? — спросил он, закончив с Машей и глядя на всех с ободряющей улыбкой. — Я не умею, — честно призналась Машка, глядя на свои неуклюжие ноги в коньках с таким видом, будто они предали её. — И я не очень катаюсь, — поддержала её Лена, уже слегка ёрзая на месте, проверяя скользкость льда. — Ну, щас научитесь, — уверенно заявил Егор, вставая и легко скользя на коньках перед ними. — Это проще, чем кажется. Главное — не бояться и держать равновесие. Лёша, ты за мной, я тебя сначала подстраховываю. Девчонки, держитесь за бортик и просто пробуйте отталкиваться. Анфиса, Варя, вы как? — Я кататься умею, — сказала Варя, вставая и делая несколько неуверенных, но правильных движений к льду. Похоже, деревенские зимы давали о себе знать. — Я тоже, — кивнула Анфиса, вставая и ощущая знакомую, почти забытую неустойчивость под ногами. И вот они выехали на лёд. Сначала было неловко и смешно. Лёша, держась за руку Егора, скользил, широко расставляя ноги и смеясь от восторга и страха. Лена и Маша, цепляясь за бортик, как два маленьких кенгурёнка, делали первые робкие шажки, а потом и скольжения, их лица озарялись удивлённой радостью, когда получалось проехать метр без поддержки. Варя, постепенно набираясь уверенности, отъехала подальше и начала кататься кругами, её щёки заливал здоровый румянец, а в глазах наконец-то появился не обиженный, а сосредоточенный, живой блеск. Анфиса какое-то время каталась рядом с детьми, подстраховывая, подбадривая. Холодный воздух обжигал лёгкие, но было непривычно легко и свободно. Физическое усилие, необходимость следить за равновесием, смех детей — всё это вытесняло тяжёлые мысли, заполняя сознание сиюминутным, простым счастьем движения. Потом она отдалилась и дала себе волю — сначала осторожно, потом смелее. Ветер свистел в ушах, лёд мелко вибрировал под лезвиями, мир вокруг превращался в мелькание цветных курток и счастливых лиц. В какой-то момент к ней присоединился Егор, отпустив окрепшего Лёшу в «самостоятельное плавание». — Неплохо держишься, кудряшка! — крикнул он ей на ухо, обгоняя и разворачиваясь перед ней задом наперёд, демонстрируя мастерство. — Давно не каталась! — ответила она, улыбаясь, и поймала себя на том, что улыбка получается искренней, не вымученной. Он катался легко, почти играючи, то подхватывая под руки поочерёдно Лену и Машу, катая их, как принцесс, то устраивая догонялки с Лёшей, который уже вовсю старался ему подражать. Он был центром притяжения их маленькой компании, источником энергии и задора. Через пару часов, когда ноги начали ныть от непривычной нагрузки, а щёки горели огнём, Егор объявил: — Так, команда, пора на переформирование! Нам всем требуется срочная заправка горячим чаем и стратегическими запасами сладкого! На привал! Все единодушно и с облегчением согласились. Сняв коньки и натянув сапоги на закоченевшие ноги, они бодрой, хотя и слегка уставшей гурьбой отправились в маленькое, уютное кафе неподалёку. Оно пахло корицей, свежей выпечкой и кофе. Егор, не спрашивая ни у кого, усадил всех за большой угловой стол у окна. — Так, — сказал он, снимая шапку и встряхивая непослушные волосы. — Здесь у них волшебные какао и пирожные, которые решают все проблемы, включая неумение кататься на коньках и плохое настроение. Заказываем? Он взял на себя роль казначея. Через несколько минут на столе стоял огромный поднос. Дымящиеся кружки с какао для детей. Крепкий сладкий чай для Егора, Анфисы и Вари. И целая тарелка пирожных. — Угощайтесь, герои льда! — торжественно провозгласил Егор, и дети с радостными возгласами набросились на сладкое. Анфиса взяла свою кружку, согрела о неё ладони и наблюдала за этой сценой. Лёша, весь перемазанный в шоколаде, с восторгом рассказывал, как он чуть не упал, но удержался. Лена и Маша, счастливые и усталые, молча уплетали пирожные, сияя глазами. Варя, отломив кусочек от своего десерта, украдкой улыбалась, слушая Егора, который с комичной серьёзностью разбирал «технические ошибки» Лёшиного катания. И сам Егор… Он не пытался произвести впечатление. Он был просто самим собой — шумным, добрым, немного чудаковатым, но невероятно искренним. Он создавал вокруг себя пространство простой, бесхитростной радости, в котором не нужно было притворяться или защищаться. Анфиса отпила чая и почувствовала, как тепло разливается по телу. Не только от напитка. От этой общей, немудрёной атмосферы. Она посмотрела в окно, где уже зажигались вечерние огни, потом на смеющиеся лица за столом. Это был тот самый кусочек нормальной, светлой жизни, за который так отчаянно цеплялась её душа. И, глядя на Егора, который сейчас пытался изобразить падение Лёши, к всеобщему восторгу, она позволила себе тихую, почти незаметную улыбку надежды. Может быть, не всё ещё потеряно. Может быть, счастье — оно не только в безумной страсти, но и вот в таких простых вечерах, в чашке чая после катка, в смехе детей и в доброте почти незнакомого, но такого человечного соседа. Вечером, усталые, но довольные, они вернулись домой. В прихожей пахло жареной картошкой и луком — явно Наташа уже успела вернуться с рынка и взялась за ужин. Из кухни доносились голоса и звук посуды. Варя первой зашла в квартиру, за ней, гремя коньками в сумках и перебивая друг друга, дети. — Мам! Мы катались! Я чуть не упал, но Егор поймал! — выпалил Лёша, снимая шапку. — А я уже почти сама могу! — тут же перекричала его Лена. — А мы пирожные ели! — не осталась в стороне Машка. — Подождите, подождите, — с улыбкой перебила их Наташа, вытирая руки о фартук и появляясь из кухни. — Говорите хоть по очереди, а то ничего не разберу. Идите сначала переоденьтесь и на кухню. Ужин почти готов. Заметив в дверях Егора, который помогал Анфисе снять с плеч её куртку, Наташа тут же загорелась гостеприимством. — Егор, поужинай с нами! Картошечка с грибами, солёные огурчики. Отблагодарить хоть как-то надо за то, что детей развлёк! Егор замотал головой, улыбаясь. — Нет, спасибо, Наталья. Я домой пойду. — К своим? — спросила женщина. — Да. Они же ремонт затеяли на кухне. Я обещал помочь отцу плитку укладывать. Без меня не справятся. — Ничего себе, — протянула Наташа. — Ну, может, всё-таки чайку выпьешь? Хоть немного погреешься. — Нет-нет, спасибо, правда. Пойду, а то отец ждать будет. До свидания, Наталья. — Ну, как знаешь. Пока, — с лёгким вздохом махнула она рукой. Егор уже направился к выходу, но, проходя мимо Анфисы, которая в этот момент вешала свою куртку на гвоздик, остановился. — Пока, — отозвалась она, кивнув. — До завтра, кудряшка, — сказал он уже с порога. — В половине девятого выйдешь? — Да, — кивнула Анфиса, вспомнив о договорённости, что он подбросит её завтра по дороге на работу. — Ну всё. Хорошего вечера! — И тебе! — крикнула ему вдогонку Наташа, а потом медленно, с хитрой, знающей ухмылкой перевела взгляд на Анфису. Карельская почувствовала на себе этот взгляд и нахмурилась. — Что? — спросила она, стараясь звучать нейтрально. — Ничего, — протянула Наташа, но её улыбка стала ещё шире и хитрей. — Так… И зачем же он тебя завтра в половине девятого ждать будет? — До работы довезёт, — отрезала Анфиса, проходя мимо неё в сторону своей комнаты. — Ему по пути. Он сам предложил. — Ага, — неверяще протянула Наталья и, понизив голос, добавила: — «По пути». Ну-ну. — Наташ, перестань, — резко сказала Анфиса. — Перестань видеть то, чего нет. — Ну а что? — Наташа развела руками, но в её глазах не было зла, только живое, немного бесцеремонное любопытство. — Тебе что, всю жизнь по бандиту этому страдать? Нельзя, что ли, на другого парня посмотреть? Он же вон какой… нормальный. Весёлый. Работящий. Слово «страдать» прозвучало как пощёчина. В нём была та самая унизительная правда, которую Анфиса так не хотела признавать. Да, она страдала. Даже сегодня, на катке, в кафе, были секунды, когда она ловила себя на мысли о нём. — Страдать, — коротко, с вызовом бросила она в ответ Наташе и, не дожидаясь продолжения, подошла к двери своей комнаты. — Я есть не буду, не хочу, — добавила она уже на ходу и, войдя, захлопнула дверь перед самым носом у заинтересованного Николая Петровича, который вышел из кухни с ложкой в руке. В комнате было тихо и темно. Анфиса постояла несколько секунд, прислонившись спиной к прохладной поверхности двери, закрыв глаза. В ушах гудело. Гнев на Наташу быстро улёгся, сменившись привычной, тоскливой тяжестью. Её слова были грубыми, но… правдивыми. Егор был просто добрым соседом. Ни больше. А она продолжала цепляться за призрак. За клочок бумаги с лживыми словами. Потом она подошла к полке, к той самой книге. Роман лежал там, немой свидетель её утренней паники. Анфиса достала его, раскрыла посередине. Помятый листок с неровными строчками лежал внутри, как язва на здоровой ткани. Она вынула его, села на стул у стола под тусклой лампой и снова развернула. Снова начала читать. Медленно, вдумчиво, слово за словом. Она сама не понимала, зачем. Это было похоже на мазохизм. На желание снова ткнуть себя носом в боль, чтобы убедиться, что она ещё жива. Или, наоборот, чтобы найти в этих извиняющихся фразах хоть каплю того, во что можно было бы поверить. Какой-то секретный код, который она пропустила в первый раз. Может, между строк было спрятано настоящее «люблю»? Может, в этой жалобе на скуку и пустоту было признание в том, что он тоже не может без неё? Но нет. С каждым прочтением слова казались всё более пустыми, штампованными. Красивая обёртка для того же самого — желания вернуть контроль, вернуть свою «вещь» на привычное место. Не её, Анфису, а то чувство собственной значимости и власти, которое он испытывал, обладая ею. И всё же она читала. Потому что эти строки были последней ниточкой, связывающей её с тем миром, с той жизнью, где она была не просто одной из многих в шумной коммуналке, а особенной. Где её страсть и боль имели хоть какой-то смысл, были частью большой, пусть и уродливой, драмы. А здесь, в этой тишине её комнаты, под смех детей на кухне, её страдание казалось маленьким, жалким и ненужным. Как это письмо, засунутое в чужую книгу. *** В центре города, в кабинете с дорогим ремонтом и глухими окнами, царила тяжёлая, дымная атмосфера позднего вечера. Виктор Пчёлкин сидел за массивным дубовым столом, разбирая папки с документами. Приглушённый свет настольной лампы выхватывал из полумрака его сосредоточенное, усталое лицо и беспорядочно разбросанные бумаги. Напротив, раскинувшись в кресле, сидел Саша Белый. Он смотрел не на документы, а в потолок, выпуская кольца сигаретного дыма. — Пчёла, давай завтра с этими документами закончим, — сказал Саша, прерывая длинное молчание. — Голова уже не варит. — Завтра же ты с ними встречаешься, — не поднимая головы, парировал Витя, проводя пальцем по столбцу цифр. — Так я к вечеру еду, а документы утром досмотрю. Хватит на сегодня. Домой уже хочу, — Саша тяжело вздохнул. — Там Ванька болеет. Витя наконец оторвался от бумаг, взглянув на друга. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на участие. — Сильно? — Да. Температура под 38 держится третий день. Врача вчера вызывали, — Саша с пренебрежением махнул рукой. — Ничего дельного не сказал. Мол, вирус, отпаивайте, жаропонижающее. А ребёнок горит. — Чёрти что, — хмыкнул Витя, снова опуская глаза на бумаги. Но сосредоточиться уже не получалось. Повисла недолгая пауза, которую Саша снова заполнил, затянувшись сигаретой. — Я, кстати, спросить хотел… Ты с Фиской не помирился? Вопрос прозвучал неожиданно. Витя резко поднял голову, и его взгляд стал острым, предупреждающим. В кабинете словно похолодало. — Понял, — быстро сказал Саша, правильно истолковав эту немую реакцию. — Не помирился. А чё вообще, думаешь? — Ничего, — отрезал Витя, с силой отодвигая от себя папку. — Как это «ничего»? — не отступал Саша, изучающе глядя на него сквозь дым. — Совсем разошлись, что ли? — Да. А что? — голос Вити стал низким, опасным. Саша поднял руки в защитном жесте, но продолжил, выбрав более безопасную тему. — Ничего. Просто… номер её у тебя есть? Текущий. Витя замер. Внутри что-то болезненно дрогнуло. Номер… Он звонил на её старый, тот, что был в дорогом телефоне, который он ей подарил. Тот, что она, скорее всего, выбросила или выключила навсегда. Нового он не знал. Даже не пытался узнать — слишком унизительно казалось рыскать, выпрашивать у кого-то. Это означало бы признать, что он её потерял. По-настоящему. — Нет, — коротко бросил он, и в этом слове прозвучала не только досада, но и какая-то странная, почти детская обида. Почему у него его нет? — Жалко, — искренне сказал Саша. — Ваньку хотел к ней отвезти. Послушала бы его, посмотрела. Она ж, как специалист, вроде нормальная. — Хорошая, — невольно вырвалось у Вити, и он тут же стиснул зубы, будто сказал что-то лишнее. — Постоянно со своими учебниками сидела, — добавил он уже более нейтрально, пытаясь свести всё к простому факту. Но в памяти всплыли картинки: Анфиса, свернувшись калачиком на диване в его гостиной, уткнувшись носом в толстый медицинский том; её сосредоточенное лицо, когда она что-то конспектировала; её гордость, когда она получила красный диплом, и его собственное, странное чувство… Что это было? Неловкость? Раздражение от того, что её мир был ему не до конца понятен и принадлежал не ему? А может, смутная гордость? Сейчас он не мог разобраться. В комнате снова повисла тишина, на этот раз более тяжёлая, насыщенная невысказанным. Саша, не сводя с него глаз, медленно потушил сигарету. — Скучаешь? — тихо, почти шёпотом спросил он. Витя резко встал, подошёл к окну, за которым горели огни ночного города. Его спина была напряжённой. — Чего скучать-то? — его голос прозвучал резко, с наигранной бравадой. — Дел дохрена и больше. Других забот хватает. — По Фиске скучаешь? — Саша не отвлекался на отговорки, задавая вопрос прямо, как скальпелем. Витя обернулся. Его лицо в полумраке было искажено странной гримасой — смесью злости, боли и полного нежелания в этом признаваться. — Сань, тебе это зачем, а? — его голос стал тихим и опасным. — По душам захотел поговорить? Или Анютку свою дома не нашёл, вот и капаешь на мозги? Удар был низкий, и Саша это почувствовал. Он побледнел, но не стал оправдываться и не полез в драку. Он просто смотрел на Виктора, и в его взгляде читалось не осуждение, а какое-то усталое понимание. — Да так, — пожал он плечами, глядя на потухший окурок в пепельнице. — Интересно просто. Я-то думал, у вас серьёзно всё было. По-настоящему. «По-настоящему». Эти слова повисли в воздухе, как приговор. Витя отвернулся к окну снова, стиснув кулаки в карманах. Что он мог ответить? Что это и было по-настоящему? Самое настоящее, что у него когда-либо было в этой его кривой, грязной жизни? Но разве настоящее может быть построено на лжи, манипуляциях и предательстве? Он сам всё разрушил. Сначала игрой, потом пари, потом изменой с Ольгой. Он пытался её вернуть, покупал украшения, писал дурацкие письма… Но это уже была не любовь. Это была агония собственника, который не может смириться с потерей вещи. Или… Или что-то ещё? Вопрос Саши всколыхнул внутри всё то, что он так старательно глушил работой, выпивкой и напускным равнодушием. Скучал ли он? Чёрт возьми, да. Не по тому, что было, а по тому, что могло бы быть, если бы он был другим человеком. Но признаться в этом, даже самому себе, было невозможно. Это означало бы сломаться окончательно. — Документы завтра досмотришь сам, — хрипло бросил он через плечо, глядя на отражение своего мрачного лица в тёмном стекле. — Я завтра занят. И это была правда. Он был занят. Занят тем, чтобы не думать. Не вспоминать. Не скучать. И как всегда, это получалось у него из рук вон плохо.