Часть 39
16 февраля 2026 г., 09:08
Холодный январский день выдался утомительным. Рождественские и новогодние праздники закончились, и детская поликлиника, где Анфиса работала педиатром, была забита под завязку. После приятного безделья дети вернулись в сады и школы, принеся с собой целый букет зимних вирусов. Очередь в коридоре не уменьшалась с самого утра.
Анфиса со скукой заполняла рецепт, который выписывала ребёнку с затяжным бронхитом. Чернильная ручка скрипела по бумаге, выводя знакомые названия препаратов. Мысли периодически улетали то к вчерашнему катку и смеху детей, то к тяжёлой сцене с Максом, но работа требовала сосредоточенности.
— Держите, — сказала она, отрывая листок и протягивая его отцу девочки, тихонько сидевшей на стуле. — В аптеке купите, давайте строго по схеме. Справку для освобождения от школьных занятий отдам через неделю, когда на повторный приём придёте, если девочка выздоровеет.
— Спасибо большое. До свидания, — сказал отец, поднимаясь и аккуратно складывая рецепт в бумажник.
— До свидания, — тоненьким голоском повторила за родителем девочка.
— Всего доброго, выздоравливайте, — кивнула Анфиса. Дверь закрылась, и в маленьком кабинете воцарилась на пару секунд тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Анфиса взглянула на свою помощницу и коллегу Иру, которая, прислонившись к спинке стула, беззвучно посапывала, уронив голову на грудь.
— Ира! — чуть повысив голос, позвала Анфиса.
Помощница резко открыла глаза, мгновенно выпрямившись на стуле, будто её ударили током. На её лице отразилась смесь испуга и смущения.
— Ой, прости, Фиска, — проговорила она, потирая веки. — Вот после праздников на работу выходить — это то ещё испытание.
— Ага, — согласилась Анфиса, глядя в окно, за которым шёл снег. — И детей ещё целый коридор.
— Три часа ещё сидеть, — с тоской протянула Ира, снова потягиваясь. — Я зову следующих? — спросила она, уже поднимаясь с места.
— Да, — кивнула Анфиса. — Карточки заполнишь? — перевела она взгляд на стопку историй болезни.
— Заполню, заполню, — махнула рукой Ира. — Кинь на стол.
Она открыла дверь, высунулась в коридор, переполненный голосами, кашлем и плачем, и прокричала: «Следующий!» Потом вернулась, села на своё место и тут же уткнулась в бумаги, пытаясь взбодриться работой.
Анфиса с усталостью смотрела на дверь, ожидая следующего пациента. Сквозь тонкую фанеру ясно доносились голоса, один из которых — низкий, властный — показался ей знакомым.
— За базаром следи! — отчётливо прозвучало за дверью, и сердце Анфисы ёкнуло.
Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Саша Белый, держа на руках сына. Увидев Анфису, его напряжённое лицо на мгновение расплылось в знакомой, чуть усталой улыбке.
— Здорово, Фиска, — сказал он, входя и захлопывая дверь ногой, не обращая внимания на Иру, которая замерла с открытым ртом, впечатлённая и внешним видом посетителя, и его манерой.
— Привет, — потерянно выдохнула Анфиса, пока Саша усаживался на стул для пациентов, устраивая на коленях капризничающего Ваню. Она совершенно забыла об Ире, которая смотрела на этого необычного посетителя с нескрываемым любопытством и лёгкой опаской. Человек в такой одежде, с такой осанкой и манерами явно не относился к обычному контингенту их поликлиники.
— Ваньку посмотришь? — без лишних предисловий спросил Саша, ловко снимая с сына шапку и шарф. Мальчик, раскрасневшийся от жара, слабо вырывался и хныкал. — Захварали что-то. Температура четвёртый день уже, и не спадает. Врача на дом вызывали, он хрень какую-то сказал. Давай, Ванька, не крутись, — мягко, но настойчиво придержал он сына, и в этом жесте сквозила непривычная для него нежность.
Анфиса перевела дух, заставив себя переключиться в чисто профессиональный режим. Дрожащими от внезапного волнения руками она взяла чистый бланк осмотра.
— Здравствуй, Ваня, — сказала она как можно ласковее, пытаясь улыбнуться мальчику. — Давай посмотрим, что у тебя тут.
Она пододвинула к нему стул, взяла одноразовый деревянный шпатель из стоявшей на столе баночки.
— Открой ротик, покажи горлышко. Широко-широко, как львёнок.
Ваня, привыкший к Анфисе с тех пор, как она работала у них няней, хоть и нехотя, но послушно открыл рот. Осмотр показал сильное покраснение и отёк миндалин. Анфиса аккуратно прощупала лимфоузлы на шее — они были увеличены и болезненны. Затем, успокоив мальчика, поставила ему под мышку градусник.
— Тридцать восемь и семь, — констатировала она, глядя на ртутный столбик через минуту. — Сильный воспалительный процесс. Нужно сдать анализ крови, посмотреть, бактериальное это или вирусное. Возможно, ангина. Что врач на дом прописал?
Саша с пренебрежением махнул рукой.
— Какое-то полоскание да жаропонижающее. Сказал, само пройдёт. А ему хуже. Есть почти перестал, спит плохо.
Анфиса кивнула, уже заполняя направление на анализ.
— Нужны антибиотики. Но без анализа крови назначать нельзя. Сейчас дам направление, сходите в лабораторию в соседнем корпусе, результат будет к вечеру. Потом, в зависимости от результата, выпишу что нужно. А пока — строгий постельный режим, обильное тёплое питьё, полоскание горла каждые два часа. Жаропонижающее — если выше 38 и 5.
— Хорошо, — серьёзно кивнул Саша, принимая листок. — Сможешь позвонить, как результаты придут?
— Могу. Номер только оставь, — сказала Анфиса, протягивая ему чистый клочок бумаги и ручку.
Саша быстро, уверенным почерком вывел на нём цифры.
— Это номер «Курс Инвеста». Трубку скорее всего Людка возьмёт, секретарша наша. Ты ей скажешь, что ты по поводу Ваньки, она меня позовёт.
— Ладно, — Анфиса взяла бумажку, аккуратно положила её рядом с телефоном. — Только за рецептом всё равно придётся приехать.
— Конечно, приеду завтра, — Саша начал снова закутывать сонного Ваню. — Хорошо, что я Ольку не послушал, — усмехнулся он, но усмешка была какой-то напряжённой. — Она не хотела к тебе его везти, даже сегодня со мной не поехала. Говорит, что ты… — он запнулся, поймав взгляд Анфисы, и закончил уже нейтрально: — Что неудобно.
— Ясно, — сказала Анфиса, чувствуя в его словах тот самый неприятный, колющий подтекст. Ольга. Женщина, из-за которой рухнул её мир. Которая теперь, видимо, боялась даже случайной встречи.
— У тебя всё в порядке? — спросил Саша, поднимая на неё взгляд. В его глазах читалось не просто вежливое участие, а что-то глубже.
— Да, всё хорошо, — быстро, почти отрывисто ответила Анфиса, опуская глаза к бумагам.
— Ну и хорошо, — сказал Саша. Он словно хотел добавить что-то ещё, взвешивал слова, но в последний момент передумал. — Ладно, я пошёл. Пока. Спасибо большое.
— Не за что, — тихо ответила Анфиса, не глядя на него.
Саша, бережно неся сына, вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним, оставив в кабинете тяжёлое молчание. Ира с любопытством смотрела на Анфису, но промолчала. Карельская же уставилась в стол, на ту самую бумажку с номером «Курс-Инвеста». Простые цифры вдруг показались порталом в тот мир, от которого она с таким трудом отгораживалась. Мир, где был он. Пчёлкин. Его молчаливый телефон, его отсутствие в её новой жизни, и это странное, неуместное появление его друга здесь, среди больничных стен.
Она медленно сложила бумажку и сунула её в карман халата. Глубоко вздохнула и подняла взгляд на дверь.
— Следующий, Ира, — сказала она, и её голос прозвучал устало, но твёрдо.
Работу нужно было продолжать. Вне зависимости от того, какие призраки из прошлого решали сегодня нанести визит.
Весь день прошёл, как в тумане. После визита Саши Белова и короткого, но выбивающего из колеи разговора, Анфиса механически осматривала одного ребёнка за другим, выписывала рецепты, давала рекомендации. Мысли, однако, постоянно возвращались к смятому листку с номером в кармане халата и к образу Виктора, который незримо возник в кабинете вместе с его другом. Этот мир, от которого она бежала, напоминал о себе настойчиво и неожиданно, словно проверяя крепость её новых стен.
Ближе к шести вечера, когда поток пациентов наконец схлынул, а Ира ушла в лабораторию за результатами оставшихся анализов, в кабинете остались только Анфиса, молодая мать и её плачущий младенец. Тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями ребёнка, давила на уши после долгого дня, наполненного детским гомоном.
Анфиса, превозмогая усталость, взяла новую карту.
— Сколько месяцев ребёнку? — спросила она, не поднимая глаз от бланка.
— Семь, — безразлично бросила девушка, лет восемнадцати, одной рукой удерживая на коленях ёрзающего, красного от плача мальчишку.
В голосе матери не было ни тревоги, ни усталости — лишь апатичная раздражённость. Анфиса наконец подняла на неё взгляд. Девушка была бледной, с синяками под глазами. Её взгляд был пустым, устремлённым куда-то в угол.
— Жалобы на что? — продолжила Анфиса, стараясь сохранить профессиональный тон.
— Кричит постоянно, — та же безучастная констатация, будто речь шла о неисправной бытовой технике, а не о живом существе.
Анфиса нахмурилась. Что-то в этой картине — в сочетании истеричного плача ребёнка и ледяного равнодушия матери — зажгло внутри тревожную лампочку. Она встала из-за стола.
— Давайте я посмотрю, — не спрашивая разрешения, она бережно, но твёрдо взяла мальчика из неохотно разжатых рук девушки.
Ребёнок на руках у чужака закричал ещё громче, выгибаясь дугой. Анфиса понесла его к пеленальному столику у окна, стараясь убаюкать покачиваниями. Её пальцы, привычные к таким манипуляциям, стали расстёгивать тонкую, явно не зимнюю курточку. Под ней не оказалось ни кофточки, ни ползунков — только подгузник, прилипший к телу. Кожа малыша была прохладной, с гусиной сыпью.
Холодный ужас, острый и ясный, пронзил Анфису. Она резко обернулась к матери, и её голос, прежде спокойный, зазвенел от сдерживаемой ярости.
— Вы в своём уме? — слова вырвались резко, отрезая всякую профессиональную дистанцию.
Девушка тупо уставилась на неё.
— В смысле?
— В прямом! — Анфиса не сдержалась, её рука сжала край тонкой куртки. — На улице мороз, вы ребёнка только в одной лёгкой куртке привезли! Кто вам вообще его доверил?
Лицо матери исказила гримаса раздражения, будто Анфиса говорила о чём-то совершенно несущественном.
— Если хотите — себе забирайте. Мозг только выносить не надо.
Эта циничная отстранённость, это откровенное отречение были хуже крика. Анфиса, стиснув зубы, отвернулась к ребёнку. Сейчас важнее было он. Его плач уже перешёл в монотонное, измученное хныканье. Она уложила его на пеленальный столик, прикрыла курточкой, чтобы не замёрз ещё сильнее, и быстро, профессиональными движениями начала осмотр. Выслушала лёгкие и сердце — к счастью, хрипов не было, но дыхание было поверхностным, частым. Поставила градусник.
— Тридцать семь и восемь, — с тревогой констатировала она, глядя на ртутный столбик. — Давно температура держится?
Девушка пожала плечами, её взгляд снова уплыл в окно, где уже сгущались зимние сумерки.
— Не знаю. Я не мерила. Но орёт он постоянно, аж голова гудит.
Анфиса почувствовала, как внутри закипает беспомощная злость. Злость на эту чудовищную халатность, на это равнодушие, от которого кровь стыла в жилах.
— У нас недалеко магазин есть, детский, — попыталась она говорить спокойно, почти умоляюще. — Там дешёвые вещи продаются. Сходите, купите хотя бы распашонку, ползунки.
— Ещё чего? — девушка фыркнула, на её лице мелькнуло что-то похожее на презрение. — Итак денег нет, буду ещё на всякие вещи тратить.
— Вы понимаете, — голос Анфисы стал низким, опасным, — что у ребёнка на фоне переохлаждения и инфекции может пойти осложнение? Пневмония, менингит… Это может привести к летальному исходу, если вы так безответственно будете к этому относиться.
Угроза, произнесённая вслух, казалось, не произвела на мать никакого впечатления. Она лишь равнодушно мотнула головой.
— Ну и ладно. Переживу.
В этот момент в Анфисе что-то оборвалось. Профессиональная сдержанность, вся та осторожность, которую она годами в себе воспитывала, рухнула под натиском леденящего душу цинизма. Она выпрямилась, её взгляд стал холодным и твёрдым.
— По какому адресу вы проживаете?
Вопрос, прозвучавший как выстрел, наконец заставил девушку насторожиться. Она нахмурилась.
— Вам зачем?
— Я буду звонить в органы опеки, — чётко, без колебаний сказала Анфиса. — Чтобы они забрали ребёнка. У вас нет условий для его содержания, и вы проявляете признаки откровенного пренебрежения родительскими обязанностями, ставящие его жизнь под угрозу.
Вместо испуга или протеста на лице матери появилась лишь усталая, брезгливая усмешка.
— Звоните сколько хотите. У меня там мать работает. К слову, она и заставила меня рожать, я думала аборт сделать.
Это последнее признание, выброшенное как оправдание и как обвинение одновременно, повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым запахом. Анфиса отвернулась, не в силах больше смотреть на это лицо. Её внимание привлёк сам мальчик. Он перестал плакать и смотрел на неё снизу вверх широкими, заплаканными глазами-блюдцами. В них был немой вопрос, доверчивость и такая беззащитная надежда, что у Анфисы внутри всё перевернулось, сжалось в тугой, болезненный ком. Она не могла вынести этого взгляда. Не могла оставить его здесь, с этой женщиной.
Она аккуратно, почти нежно снова взяла малыша на руки, прижала к себе. Его тельце, такое лёгкое и хрупкое, отдавало остаточным холодком. Анфиса начала покачивать его, нашептывая что-то бессвязное, убаюкивающее. В этот момент в кабинет, шумно вздохнув, вошла Ира и замерла на пороге, окидывая взглядом странную сцену: молодая мамаша, скучающе глядящая в окно, и Анфиса, качающая на руках чужого ребёнка с таким выражением лица, в котором читалась и ярость, и бесконечная жалость.
— Ир, — голос Анфисы прозвучал хрипло, — У нас нет никаких пелёнок? Или вещей детских?
Ира, мгновенно оценив ситуацию, нахмурилась, кивнув в сторону девушки.
— Есть наверное, в стационаре. Сбегать, спросить?
— Да, пожалуйста. И что-нибудь тёплое.
— Щас, — Ира бросила на стол пачку результатов анализов и, бросив последний осуждающий взгляд на мать, выскочила из кабинета.
Анфиса продолжила укачивать мальчика. Он уткнулся мокрым от слёз носом в складки её халата, его всхлипывания становились всё тише, переходя в прерывистые вздохи. Она чувствовала, как его крошечное сердечко часто-часто стучит у неё под ладонью. Комок в горле рос, сдавливая дыхание.
— Отец ребёнка где? — спросила она, не глядя на девушку, всё ещё надеясь на чудо. Может, хоть кто-то в этой ситуации окажется адекватным.
— Не знаю.
— Как это не знаю? — Анфиса не смогла сдержать раздражения.
— Так не знаю! — голос матери сорвался на визгливую нотку, полную давнего раздражения. — Знать бы сначала, кто вообще отец.
Анфиса поджала губы, чувствуя, как по спине пробегает холодок отчаяния. Всё было ещё хуже, чем она предполагала. Ребёнок на её руках чуть отклонился назад, чтобы снова взглянуть на неё. Его большие, синие глаза, уже без слёз, изучали её лицо. Анфиса, поймав этот взгляд, не смогла удержаться и через силу, сквозь ком в горле, улыбнулась ему. Просто, по-человечески.
И произошло маленькое чудо. Мальчик, заметив улыбку, вдруг осветил её в ответ такой же широкой, беззубой, абсолютно безоговорочной улыбкой. В этом мгновенном доверии, в этом луче света среди больничного уныния и материнского холода было что-то невыносимо трогательное и страшное одновременно. Анфиса тяжело вздохнула, чувствуя, как глаза наливаются влагой. Ей стало дико, до боли жаль этого маленького, ни в чём не повинного человечка, волею судьбы оказавшегося в такой чудовищной ситуации.
— А осмотр ещё долго будет? — безразличный голос матери вернул её в реальность. Девушка уже достала пачку сигарет и теребила её в пальцах.
— Надо записать результаты осмотра в карточку. И рецепт выписать, — механически ответила Анфиса.
— Можете не выписывать, — отрезала та. — Деньги на таблетки я тратить не буду.
— Что значит «не будете»? — Анфиса не поверила своим ушам. — А зачем вы пришли тогда?
— Чтоб мать моя успокоилась. Короче, я пойду покурю, через пять минут приду.
И, не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла из кабинета, громко хлопнув дверью.
Тишина, наступившая после её ухода, была оглушительной. Анфиса стояла посреди кабинета, прижимая к себе заснувшего или просто затихшего от изнеможения ребёнка, и смотрела на закрытую дверь. Внутри бушевала буря из праведного гнева, беспомощности и щемящей, острой жалости к маленькому теплу на её руках. Она подошла к столу, всё ещё не выпуская мальчика, и одной рукой потянулась к телефону. Палец привычно набрал номер приёмного отделения, чтобы соединиться с органами опеки. Но мысль о том, что сказала девушка — «у меня там мать работает» — заставила её замереть. Бюрократическая машина могла оказаться бесполезной, а время уходило. Ребёнок сейчас был здесь, с ней. Холодным, голодным, больным. Всё это читалось в его бледной коже, в легком, но постоянном дрожании, в том, как он инстинктивно жался к теплу её рук. Ребёнок был не вещью, не обузой, как считала та девушка, а живой, хрупкой жизнью, которой нужна была защита. И Анфиса, стиснув зубы, решила, что хотя бы на сегодня, в этих четырёх стенах, она эту защиту обеспечит.
В кабинет, запыхавшись, зашла Ира. В её руках был небольшой свёрток из старой, но чистой пелёнки. Развернув его, она показала Анфисе поношенный, выстиранный до мягкости, но тёплый детский вельветовый костюмчик и пару шерстяных носков.
— В стационаре дали, что нашли, — пояснила Ира, переводя взгляд по комнате. — Где мамаша?
— Курить пошла, — сквозь зубы ответила Анфиса, уже беря костюмчик и подходя к пеленальному столику. Её движения были быстрыми и уверенными. Она бережно начала облачать маленькое тельце в тёплую, мягкую ткань. Ребёнок, ощутив тепло и уют, издал тихое, довольное похныкивание.
— Ир, — начала Анфиса, не отрываясь от своего дела, её голос звучал глухо, — может в органы опеки позвонить? Сейчас? Пока она не вернулась?
Ира, стоявшая рядом и наблюдавшая за этой сценой с мрачным выражением лица, тяжело вздохнула.
— Ты думаешь, в детском доме ему будет хорошо? — спросила она, и в её голосе не было осуждения, лишь горький, житейский скепсис.
Анфиса застегнула последнюю пуговицу на костюмчике, взяла носки и начала натягивать их на крохотные, холодные стопы.
— Всё лучше, чем с такой матерью, — выдохнула она, но в её словах уже не было прежней ярости, только усталая горечь. Картина счастливого приёмного ребёнка из соцрекламы меркла перед реальностью детдомовских коридоров, о которой она слышала от коллег. Но разве эта реальность была страшнее равнодушия, способного убить?
— Да не лучше нихрена! — тихо, но с неожиданной горячностью возразила Ира. Она подошла к столу, взяла чистый бланк карты. — Я много таких видела. И мамаш, и потом этих детей в приютах. Там своя война. Свои обиды. И никто их по-настоящему не любит. Только обязанность. — Она взглянула на Анфису, которая, закончив одевать ребёнка, снова взяла его на руки, прижимая к себе. Мальчик уткнулся носом в её халат и затих. — Давай я карточку заполню. Что писать?
Вопрос повис в воздухе. Анфиса стояла, качая ребёнка, и смотрела на его доверчиво прикрытые веки. Она должна была написать диагноз. Рекомендации. Но все слова казались бесполезными, бумажным формализмом, который не изменит сути. Мать не купит лекарств. Не будет его лечить. Не согреет.
— Пиши, — начала она медленно, мысленно формулируя. — Острое респираторное заболевание. Переохлаждение. Рекомендации: срочная госпитализация в стационар для наблюдения и лечения в связи с высоким риском осложнений и социально-опасной ситуацией в семье. — Она сделала паузу, глотая комок в горле. — И… и в графе «состояние при выписке» напиши: «Передан матери под расписку об ознакомлении с рисками». Хотя какая там расписка…
Ира, кивнув, стала быстро выводить аккуратные буквы в бланке. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера и ровным дыханием заснувшего на груди у Анфисы малыша. В этой тишине зрело отчаянное решение. Она не могла просто отдать его назад. Не могла.
— В рецепте что писать? — спросила Ира, глядя на пустой бланк.
Анфиса молчала, глядя в окно на темнеющие сумерки. Мальчик на её руках сладко посапывал, его щека прижалась к груди.
— Не знаю, Ир, — наконец выдохнула она. — Она сказала, что не будет ничего покупать. Да и чтобы я выписала что-то конкретное, нужны анализы. Мало ли что у него на самом деле?
— Ну, тогда скажем, что завтра надо прийти, — Ира тяжело вздохнула, наблюдая, как Анфиса всё ещё ходит по кабинету, качая ребёнка, будто пытаясь впитать в себя весь его холод и несчастье. — Положи ребёнка, — сказала она вдруг твёрдо, вставая. — Хватит душу рвать.
Она подошла к Анфисе и, не дав опомниться, аккуратно, но решительно вынула у неё из рук спящего мальчишку. Малыш сморщился, но не проснулся, когда Ира уложила его обратно на пеленальный столик.
Анфиса, поджав губы, словно от физической боли разлуки, вернулась за свой рабочий стол. Она опустила голову, стиснув пальцы, чтобы они не дрожали, и изо всех сил старалась сдержать подступающие к горлу предательские слёзы. Слёзы ярости, беспомощности и той щемящей жалости, которая разрывала грудь изнутри.
В этот момент дверь кабинета открылась. На пороге стояла мать ребёнка, пахнущая табачным дымом и холодом.
— Всё? — безразлично спросила она, её взгляд скользнул по пеленальному столику.
— Всё, — отрезала Ира, перехватив инициативу. Она подошла и сунула девушке в руки заполненную карточку. — Значит так. Завтра надо будет прийти и сдать анализы в лаборатории, в соседнем корпусе. А потом — снова к нам. Иначе лечение не назначим.
— Это обязательно? — в голосе матери прозвучало раздражение.
— Обязательно! — Ира прикрикнула, сделав шаг вперёд. Её обычно добродушное лицо стало суровым, почти грозным. — Слушай меня сюда, мамаша. Если ты завтра не придёшь с ребёнком и не сдашь анализы, я лично подам заявление в органы опеки. Пусть он лучше там будет, со сломанной, может, жизнью, но живой, чем с такой матерью, с которой помереть в любую минуту можно!
Угроза, подкреплённая твёрдостью в голосе и взрослой, не терпящей возражений уверенностью, подействовала. Девушка отступила на шаг, её напускное равнодушие дрогнуло, сменившись робкой, но явной боязнью.
— Звоните куда хотите, — пробормотала она уже не так уверенно, опуская глаза. — У меня там мама…
— А у меня сестра! — не дала ей договорить Ира, и в её голосе зазвучала ледяная убедительность. — Директором там работает! Как думаешь, кто главнее будет? Твоя мать или директор?
Девушка замолчала, окончательно сникнув. Она молча, почти не глядя, взяла с пеленального столика своего сына, теперь тёплого и тихо спящего, и, не сказав больше ни слова, опустив голову, вышла из кабинета.
Дверь закрылась. В кабинете снова повисла тишина. Анфиса, оторвав взгляд от окна посмотрела на Иру.
— У тебя серьёзно там сестра — директор? — спросила она тихо.
Ира, уже снимавшая халат, усмехнулась, но в усмешке не было веселья.
— Да. Старшая, сводная. Я с ней, конечно, не общаюсь, — она махнула рукой, — но если завтра эта дама не явится, то тогда буду ей звонить. Блата, так сказать, применю. Хоть раз в жизни пригодится.
— Ладно, — просто сказала Анфиса, чувствуя опустошающую усталость.
— Ну что? Домой? — спросила Ира, уже надевая свою поношенную куртку и глядя на Анфису.
— Да. Ты иди, мне ещё надо анализы посмотреть, которые ты принесла, — Анфиса кивнула на пачку бланков на столе.
Ира задержалась у двери, её взгляд стал пристальным, почти материнским.
— Хочешь, совет тебе дам?
Анфиса подняла на неё усталые глаза.
— Какой?
— Если ты за каждого ребёнка из неблагополучной семьи так душу рвать собираешься и слёзы лить, — Ира говорила мягко, но без обиняков, — то не ту профессию выбрала. Ты хороший специалист. С детьми быстро общий язык находишь, знания у тебя есть. Но если ко всем нежеланным, брошенным и несчастным так относиться будешь, в психушку загремишь. Это, может, и первый такой яркий случай у тебя за всю работу, но поверь мне — не последний. И много ещё таких будет. Разных. И с ещё более страшными историями. Так что… подумай. Найди в себе какую-то грань. Отделённость.
Она помолчала, давая словам просочиться.
— А я домой пойду, — тут же, будто смутившись своей откровенности, перевела она тему, делая вид, что поправляет шарф. — Муж вчера ночевал чёрт знает где. У меня на вечер скандал запланировала. Надо силы копить.
Анфиса слабо усмехнулась, глядя, как Ира, эта земная, мудрая и где-то внутри тоже уставшая от жизни женщина, собирается уходить.
— Пока, — сказала Анфиса.
— Пока. И не засиживайся тут! — бросила Ира на прощанье и вышла, наконец оставив Анфису в полной, гулкой тишине опустевшего кабинета.
Дверь закрылась. Анфиса тяжело опустилась на стул, обхватив голову руками. Слова Иры звенели в ушах, сталкиваясь с ещё живым образом того мальчишки — его доверчивой улыбки, его маленьких холодных ног, его беззащитного сна у неё на груди. «Найди грань. Отделённость». Как это возможно, когда ты держал эту хрупкую жизнь в своих руках и чувствовал, как она дрожит? Когда ты видел в глазах матери не злость, а пустоту, страшнее любой ненависти?
Она сидела так несколько минут, потом с усилием выпрямилась, потёрла виски. Перед ней лежала пачка результатов анализов. Работа. Нужно было работать. Нужно было загнать подальше образ плачущего малыша, циничное лицо его матери и мудрые, колючие слова Иры. Хотя бы на время.
С усилием Анфиса переключила внимание. Она взяла первую папку и начала аккуратно, методично просматривать результаты. Высокий СОЭ у Петровой Маши — нужны дополнительные обследования, отметила на карточке. Нормальные показатели у Сидорова Коли — можно закрывать больничный. Она раскладывала бланки по полкам, создавая видимость порядка, пытаясь упорядочить и хаос внутри себя. Механические действия успокаивали.
Так, листок за листком, она дошла до анализа Белова Ивана. Результаты были вполне удовлетворительными: лейкоциты чуть повышены, что соответствовало картине бактериальной инфекции, но никаких угрожающих цифр. Всё, как она и предполагала. Обычная ангина, которая при правильном лечении пройдёт без последствий.
Анфиса тяжело вздохнула, откладывая бланк. Теперь нужно было выполнить обещание. Она достала из кармана халата смятую бумажку, на которой размашистым почерком был написан номер «Курс-Инвеста». Её пальцы слегка дрожали. Взяв тяжёлую телефонную трубку, она набрала цифры, одну за другой, словно преодолевая невидимое сопротивление. Приложила трубку к уху, уставившись при этом в анализы Ваньки, будто ища в них оправдание этому звонку. Нужно просто передать информацию Саше. Сухо, по-деловому. Сказать, что всё в порядке, и напомнить о рецепте. Всё.
В трубке послышались длинные гудки. Один, второй, третий… Анфиса уже собиралась положить трубку, почувствовав странное облегчение смешанное с разочарованием, как вдруг гудки прервались.
— Да? — ответили на том конце. Голос был низким, немного хрипловатым от усталости или, возможно, от сигарет, и до боли знакомым.
Анфиса замерла. Весь воздух словно вылетел из лёгких. Она не ожидала, что возьмёт трубку он. В её расчётах была Людка, секретарша, или, на худой конец, кто-то из охранников. Но не этот голос, который врезался в сознание, пробуждая шквал забытых, но не стёртых ощущений.
— Алло? — повторил голос в трубке, и в нём послышалась лёгкая нетерпеливая озадаченность.
Анфиса, стиснув пальцами край стола так, что кости побелели, сделала над собой нечеловеческое усилие.
— Здравствуй, — наконец выдавила она из себя, и её собственный голос прозвучал чужо, глухо.
В трубке наступила секундная пауза, такая густая, что её можно было резать.
— Фиса, ты? — спросил Пчёлкин, и в его вопросе, сквозь привычную сдержанность, проскользнула та самая нотка — потерянная, почти неуловимая, но такая узнаваемая для неё. Нотка того мгновения, когда маска спадала, и оставался просто человек.
— Да, — коротко подтвердила она, заставляя себя дышать ровно. — Сашу можешь позвать?
Ещё пауза, теперь более тяжёлая.
— Он ушёл в машину за документами, — ответил Витя, и его голос снова стал нейтральным, бытовым. — Ему что-то передать?
«Он ушёл». Эти слова странным образом облегчили ситуацию. Теперь это был просто деловой разговор с посредником. Пусть и с самым нежеланным посредником на свете.
— Да, — сказала Анфиса, цепляясь за эту соломинку. — Скажи, что у Ваньки с анализами всё хорошо. И чтобы он не забыл завтра заехать за рецептом.
— Ладно, — так же просто, без эмоций, отозвался Витя. — Я скажу.
Казалось, на этом можно было заканчивать. Вежливо попрощаться, положить трубку. Но молчание вновь повисло между ними, наполненное всем несказанным, всеми вопросами, которые так и остались без ответа, всей болью, которая до сих пор тихо ныла где-то глубоко внутри. Анфиса сжала трубку так, что пластмасса затрещала, ожидая, положит ли он трубку первым. Или скажет что-то ещё.
Но он просто ждал. Будто давая ей право на последнее слово. Или, может быть, сам не в силах его произнести.
— У тебя всё в порядке? — спросил Пчёлкин, и в его голосе, почти неуловимо, прозвучало что-то кроме простой вежливости. Что-то похожее на ту самую, давнюю тревогу, которую он умел так мастерски скрывать под маской равнодушия или злости.
Анфиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Этот вопрос, заданный таким тоном, был опасен. Он раскапывал то, что она так старательно закапывала.
— Да. Всё хорошо, — ответила она быстро, почти отрывисто, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты как?
— Пойдёт, — отозвался Витя, и в этом коротком слове сквозила целая вселенная усталости, неопределённости и того самого привычного для него «нормально», за которым всегда скрывалось всё что угодно, только не норма.
— Ну и прекрасно, — сказала Анфиса, и её слова прозвучали как глухая, окончательная точка. Она хотела положить трубку, но её рука не слушалась.
— Ты ещё на работе что ли? — неожиданно продолжил Пчёлкин, и в его голосе появилась настойчивость, будто он ухватился за эту ниточку разговора, не желая её отпускать. Он искал тему, любую тему, лишь бы продлить этот странный, хрупкий контакт.
— Да. Задержалась ненадолго, анализы разбираю, — объяснила Анфиса, глядя на разложенные по столу бланки, которые вдруг потеряли всякий смысл.
Тишина снова стала давить. И тогда, почти против воли, из неё вырвалась шутка — старая, лёгкая, такая, какими они когда-то перебрасывались в редкие моменты затишья между бурями.
— А ты что же, теперь секретаршей подрабатываешь?
В трубке послышался тихий, сдавленный звук — смешок. Усмешка. Знакомая, немного хрипловатая.
— Ну, типа того, — ответил он, и в его голосе вдруг стало теплее. — Космос Людку в кино позвал, они свинтили туда ещё час назад.
— Ясно, — сказала Анфиса, и её собственный голос неожиданно смягчился. Но тут же она вспомнила, кто он, и что было между ними. — Ну ладно…
— Нравится работать? — перебил её Витя, задавая новый вопрос, будто отчаянно выигрывая время. Его голос снова стал приглушённым, серьёзным.
Анфиса вздохнула. Отвечать было безопаснее, чем молчать.
— Да. Пациенты спокойные, — сказала она, и перед глазами снова мелькнуло лицо того мальчишки. — Правда, родители не всегда адекватные.
Это была горькая правда сегодняшнего дня, и она невольно выскользнула наружу. И тут же, будто уловив что-то в её интонации, он спросил снова. Не «какие родители?», не «что случилось?». А совсем просто, но с той самой, старой, грубой заботой, которая когда-то могла и раздражать, и согревать одновременно:
— Никто не обижает тебя?
Простые слова. Прямые. От них в груди что-то ёкнуло — что-то тёплое и болезненное одновременно. Он всё ещё спрашивал. Всё ещё беспокоился. Даже после всего. И в этом было столько противоречий, что голова шла кругом.
— Нет, — коротко, но уже без прежней резкости, ответила она.
И снова тишина. На этот раз наполненная не неловкостью, а чем-то другим. Чем-то тяжёлым, живым, что висело между ними, даже через провода городского телефона. Он не клал трубку. И она тоже.
— Фис?
— М? — отозвалась она автоматически, ещё не осознав, какая ловушка таится в этом простом слоге.
— Я… — он запнулся, и это было так на него непохоже. Виктор Пчёлкин никогда не запинался. Он рубил с плеча или молчал. Эта неуверенность была новым, тревожным знаком. — Ты у Наташи живёшь?
Вопрос повис в воздухе. Он был не о месте жительства. Он был проверкой. Попыткой зацепиться за клочок информации о её жизни, которой он больше не был частью. Анфиса почувствовала, как по телу разливается смесь гнева и горькой иронии.
— Ты же не это хотел сказать, — тихо, но очень чётко произнесла она.
В трубке послышалась густая, давящая тишина. Он не стал отрицать. Он просто ждал, выдавливая из неё ответ силой своего молчания.
Анфиса закрыла глаза. Зачем она ему это рассказывает? Но скрывать было уже глупо. Он и так, наверное, знал или мог узнать.
— У Наташи, — всё же выдохнула она, и слова прозвучали как капитуляция, как признание собственной уязвимости. — Ладно, мне идти пора.
Она снова попыталась оборвать эту пытку, но он был быстрее. Словно пружина, которую всё это время сжимали, разжалась.
— Может, приехать? Довезти тебя?
«Приехать». Одно слово, от которого сердце ёкнуло с такой силой, что перехватило дыхание. Предложение, полное старой, ядовитой заботы, за которой скрывалось желание вернуть контроль, увидеть её, быть рядом. Хотя бы на эти пятнадцать минут ночного пути.
— Нет, — её голос прозвучал резко, почти испуганно. — Не стоит. Пока.
Она уже почти прижала трубку к рычагу, когда сквозь шум в ушах и собственное учащённое дыхание до неё донеслись два слова. Тихие, сдавленные, будто вырванные силой.
— Я скучаю.
Всё внутри Анфисы замерло. Время остановилось. Эти два слова, такие простые и такие страшные, пробили все её защиты, все стены, которые она с таким трудом возводила все эти недели. Они упали прямо в самую глубину, туда, где ещё тлели угольки всего, что было между ними. Не его измены, не его пари, не его ложь. А того другого. Тихого утра на кухне в Ялте. Его рук, державших её во время паники в самолёте. Молчаливого понимания в его глазах, когда она рассказывала о своём детстве. По этой «скуке» — по тому, что было настоящим, пусть и редким, пусть и тонувшим в море дерьма.
Она не могла ответить. Горло свело спазмом. Она не могла сказать «я тоже». Потому что это была бы правда, а признаться в этой правде — значило проиграть. Проиграть самой себе. Но и сказать «мне всё равно» она тоже не могла. Потому что это была бы ложь.
В трубке было тихо. Он не добавлял больше ничего. Не оправдывался, не требовал ответа. Просто бросил эти слова в пространство между ними и замер, ожидая, не рухнет ли что-нибудь.
Анфиса, не сказав больше ни слова, с силой, от которой дрогнула вся конструкция аппарата, положила трубку. Звонкий щелчок отбоя прозвучал в пустом кабинете как выстрел.
Она осталась сидеть за столом, уставившись в тёмное окно, в котором отражалось её бледное, искажённое внутренней бурей лицо. Пальцы всё ещё впивались в край стола. В ушах гудело. «Я скучаю». Эти слова звенели внутри, как набат, смешиваясь с образом улыбающегося малыша, с циничным лицом его матери, с усталой мудростью Иры. Весь этот тяжёлый, выматывающий день, всё, что она пыталась отгородить работой и бытом, обрушилось на неё одним этим признанием из прошлого, которое отказалось становиться просто прошлым.
Она не знала, что ей теперь делать. Знала только, что в тёплой, шумной коммуналке Наташи её сейчас ждёт простая жизнь, чай на кухне и, возможно, добродушный Егор, предлагающий забыть о проблемах. А здесь, в тишине кабинета, висела тяжёлая, неразрезанная связь с человеком, по которому она, как оказалось, всё ещё безумно, отчаянно и глупо скучала.
***
Пчёлкин прослушал короткие гудки в трубке — она положила. Он стоял, сжав рычаг телефона, будто силой удерживая оборванную связь, потом тяжело, с хрипом выдохнул и медленно повесил трубку на аппарат. Звук лёгкого щелчка отдался в тишине пустого офиса.
Дверь открылась, и с улицы, неся за собой струю холодного воздуха, вошёл Саша Белый. В руках у него была толстая папка.
— Надо будет подписи поставить, — сказал Саша, не глядя, листая документы. — И печати тоже. Ну, это, я думаю, всё до завтра потерпит, когда Фил и Космос с нами будут.
— Ага, — машинально отозвался Витя, его мысли всё ещё были там, в телефонной трубке, в том коротком, но вывернувшем всё нутро наизнанку разговоре. — По домам тогда?
— Да. Ты иди, мне ждать надо, — Саша бросил папку на стол и потянулся к пачке сигарет. — Позвонить должны.
— Анфиса? — невольно, почти рефлекторно спросил Витя.
Саша замер с сигаретой на полпути ко рту и медленно повернул к нему голову. Его взгляд стал пристальным, изучающим.
— Ты откуда знаешь? Она звонила что ли?
— Звонила, — коротко кивнул Пчёлкин, опускаясь в кресло и проводя рукой по лицу. Усталость навалилась внезапно, тяжёлая и липкая.
— И что там? — спросил Саша, прикуривая.
— Сказала, что с результатами анализов всё хорошо. Завтра не забудь заехать за рецептом.
— Ага, понял, — Саша затянулся, выпуская кольцо дыма. Он не сводил с Вити глаз. — Ещё что-то сказала?
— Нет, — соврал Витя, глядя куда-то мимо друга, в тёмное окно. Соврал легко, автоматически, как делал это тысячу раз раньше по любому поводу. Но сейчас эта ложь была о другом. Она охраняла хрупкое, только что возникшее между ним и Анфисой пространство — пространство этих нескольких минут разговора, её голоса, её неуверенного «Здравствуй» и его собственного, вырвавшегося вопреки всему «Я скучаю». Это было их. Только их. Даже Саше, одному из самых близких людей, он не мог и не хотел этого отдавать.
— Вообще? — не отступал Белый, и в его голосе зазвучало сомнение.
— А что она ещё должна была сказать? — Витя резко повернулся к нему, и в его глазах мелькнула вспышка раздражения — защитная реакция на слишком близкий подход.
Саша пожал плечами, делая вид, что отступает, но вопрос его висел в воздухе.
— Ну, вы вроде не чужие друг другу люди были.
«Были». Это слово резануло, как стекло.
— Были, Сань, — с горькой, саморазрушающей иронией выдавил Витя. — Щас — чужие.
Он произнёс это, но сам себе не верил. Он не считал её чужой. Не мог. Даже сейчас, после всех измен, лжи и её ухода, она оставалась для него точкой отсчёта, тем самым «тихим местом», о котором он когда-то говорил. Он знал, что даже если в будущем что-то перевернётся, и он, по стечению обстоятельств или по расчёту, женится на ком-то другом, то память о ней, о той хрупкой, огненной, невозможной связи, что была между ними, останется с ним навсегда. Она въелась в него слишком глубоко.
— Пчёл, — Саша отложил сигарету, его лицо стало серьёзным, без привычной усмешки. — Чё между вами произошло? На тебя смотреть тошно. С ней ходил — радостный, как-то светился, домой пытался пораньше уйти. А щас что? Тебе на работу только подушку с одеялом осталось принести.
Витя сжал кулаки. Каждая фраза Саши была ударом по открытой ране. Да, он светился. Да, бежал домой. И да, сейчас эта пустота внутри была такой всепоглощающей, что работу он использовал как наркотик, лишь бы не оставаться наедине с собой в тишине своей шикарной, мёртвой квартиры.
— Я не хочу про это говорить, — сквозь зубы процедил он, и в его голосе прозвучало окончательное предупреждение.
Саша смотрел на него несколько секунд, потом медленно кивнул, приняв границы.
— Понял. Ну, если что — рассказывай. Мы же друзья.
«Друзья». Да, они были друзьями. И именно поэтому Витя никогда не расскажет ему самого страшного — про измену с Ольгой. Это была та грань, которую он переступил один, и теперь нёс этот крест в одиночку.
— Ага, — буркнул он, поднимаясь. Всё его существо рвалось наружу, на холод, в движение, лишь бы заглушить этот разговор и то, что он всколыхнул. — Всё, погнал я домой. Пока.
— Пока. Завтра в девять у нас встреча, не забудь.
— Помню! — уже почти выкрикнул Пчёлкин, выскальзывая за дверь на лестничную клетку.
Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Он спускался по ступенькам, и в голове, помимо воли, снова и снова проигрывался их разговор. Её голос. Его собственная глупая, непрошенная исповедь. «Я скучаю». Зачем он это сказал? Что он хотел этим добиться? Чтобы она пожалела? Вернулась? Или просто чтобы выдохнуть эту боль, которую больше не мог держать в себе?
Он вышел на улицу, к своей машине. Город был погружён в январскую ночь, яркую от огней и безжалостно холодную. Садясь за руль, он знал, что домой ехать не хочет. Туда, где тишина будет громче любого шума, и где каждое напоминание о ней — от забытой заколки в ванной до пустого пространства на кухонной полке, где раньше стояли её чашки, — будет жечь, как раскалённое железо. Он завёл двигатель, и рёв мотора на секунду заглушил внутренний хаос. Но он знал, что это ненадолго. Тоска, которую он сегодня впервые назвал вслух, теперь вырвалась на свободу и уже не хотела загоняться обратно.
***
Фиса вышла из больницы, и январская ночь, чёрная и звёздная, встретила её колючим холодом. Мысли метались в голове, как пойманные птицы: образ заплаканного, а потом улыбающегося малыша, холодящее душу равнодушие его матери, усталая мудрость Иры… И поверх всего этого — голос из телефонной трубки. Низкий, знакомый, произносящий два простых слова, которые перевернули всё внутри. «Я скучаю». От этих слов хотелось сесть тут же, на замёрзшую скамейку у подъезда, и разрыдаться. Разреветься навзрыд, как та девочка, которой она когда-то была, выплеснуть всю накопившуюся боль, усталость и эту дурацкую, непрошенную тоску. Но она сжала зубы. Нет. Если уж реветь, то дома. Одна. Чтобы никто не видел её слабости.
Она машинально направилась к остановке, но взгляд её упал на знакомые очертания машины, скромно стоявшей у ворот поликлиники. Это была машина Егора. Вспомнив про утреннюю договорённость, она, почти не думая, подошла и села на пассажирское сиденье. В салоне пахло свежим морозом, кожей и каким-то мужским, не навязчивым одеколоном.
— О! Кудряшка! Я тебя уже заждался, — с лёгкой, ненавязчивой улыбкой сказал Егор, повернувшись к ней. В его глазах не было упрёка, лишь тёплое ожидание.
— Извини, — пробормотала Анфиса, пристёгиваясь. — Я подумала, что ты не заберёшь.
— Я же сказал утром, что буду ждать. Всё равно же по пути, — он тронул с места, и машина плавно выкатила на пустынную ночную улицу.
— Спасибо, — тихо сказала она, глядя в тёмное окно, где мелькали огни фонарей.
— Как день прошёл? — спросил Егор, заполняя тишину лёгким, непринуждённым вопросом.
— Нормально, — автоматически ответила Анфиса. — Пытаюсь войти в рабочую среду после праздников.
— Я тоже весь день как в тумане, — признался он, и в его голосе послышалась искренняя усталость. — Чертежи не получаются, голова кругом просто идёт. Ещё проекты эти дурацкие.
— А что за проекты? — спросила она, заставляя себя отвлечься, вникнуть в его мир.
— Ресторан. Один новый открывают, мне интерьеры делать.
— Ого, — слабо улыбнулась Анфиса. — Это интересно, наверное.
— Интересно, — согласился Егор, но тут же добавил с лёгким вздохом: — Но мне, если честно, архитектура Ленинграда нравится больше, чем архитектура Москвы.
— Санкт-Петербурга, — машинально поправила его Анфиса, и на мгновение на её губах мелькнула настоящая, чуть озорная улыбка.
Егор усмехнулся, кивнув.
— Его самого. Название это новое… хрен выговоришь.
— Да уж, — согласилась она. — А почему тебе архитектура Москвы не нравится?
— Нет, мне нравится! — поспешно парировал он. — Но вот в Санкт-Петербурге она как-то… поинтереснее, что ли. Ты была когда-нибудь там?
Вопрос застал её врасплох. Она мысленно перебрала все свои небогатые путешествия.
— Нет. Я, кроме Москвы, нигде не была. Ну… в Ялте один раз.
И тут же, как по щелчку, перед внутренним взором всплыли картины: тёплое море, белые стены отеля, запах хвои и соли… и он. Виктор. Его рука, сжимающая её ладонь в самолёте. Его молчаливое понимание в номере, когда она рассказывала о матери. Мысли снова, с предательской настойчивостью, понеслись к нему, к этому «я скучаю», и улыбка сошла с её лица.
Егор, кажется, ничего не заметил или сделал вид.
— Съезди обязательно. Не пожалеешь. Город особенный. Дух там другой совсем. Я бы с удовольствием там пожил, поработал.
Он продолжил рассказывать о питерских дворах-колодцах, о разводных мостах, о том особом свете, который бывает над Невой. Его голос, спокойный и увлечённый, тек плавно, заполняя пространство машины. Анфиса слушала вполуха, кивая, изредка задавая вопросы, но внутри всё ещё бушевала буря. Контраст был разительным: здесь, рядом, — простой, добрый, нормальный парень, говорящий о красивых, возвышенных вещах. А в её голове — хаос из детского плача, материнского цинизма и разрывающего душу признания от человека, который причинил ей столько боли. Она сидела между этими двумя мирами, чувствуя себя абсолютно чужой в обоих.
— Приехали, кудряшка, — сказал Егор, останавливая машину у знакомого панельного дома. Он выключил двигатель, вышел и, обойдя капот, открыл дверь со стороны Анфисы, предлагая руку.
— Спасибо, — тихо поблагодарила она, принимая помощь, и её пальцы на секунду коснулись его ладони — тёплой, уверенной.
Они вместе направились к подъезду, их шаги отдавались эхом в холодном, продуваемом всеми ветрами пространстве между домами. Снег под ногами хрустел по-зимнему громко. Егор нажал кнопку вызова лифта и повернулся к ней, внимательно вглядываясь в её профиль, освещённый тусклым светом лампочки над дверью.
— Ты грустная какая-то, — заметил он мягко, без нажима. — Всё хорошо?
Анфиса вздохнула, глядя на лифт. Ей не хотелось грузить его своими проблемами, но слова, клокоча, просились наружу. И его спокойный, безоценочный тон стал тем разрешающим клапаном.
— Да, просто… мать сегодня пришла с ребёнком, — начала она, и голос её дрогнул. — Она сама ещё ребёнок. Безответственная. Мальчишка ей не нужен. Привезла его в одной лёгкой курточке, даже в пелёнку не завернула.
Она замолчала, собираясь с мыслями, глотая подступивший к горлу ком.
— Да и видно, что не нужно ей это материнство. Просто… ребёнка жалко, — выдохнула она, и в этих словах выплеснулась вся её сегодняшняя беспомощность и боль. — Мальчик болеет, плачет, а ей вообще всё равно. Таблетки даже не хочет покупать. Говорит — денег нет. А сама курить пошла, пока я его осматривала.
Лифт, наконец, с глухим стуком прибыл на первый этаж. Дверь открылась. Они вошли внутрь, и тесное пространство кабины стало исповедальной. Егор не спешил нажимать кнопку. Он просто слушал, его лицо в тусклом свете лампы стало серьёзным, сочувствующим.
— И что сделали? — спросил он тихо.
— Ира, моя помощница, пригрозила органами опеки, — Анфиса безнадёжно махнула рукой. — А та только плечами пожала. У неё, говорит, мать там работает. И это… это самое страшное. Что у ребёнка даже шанса нет. А я ничего не могу сделать. Ничего. Только выписать бумажку, которую она выбросит.
Лифт тронулся вверх. Анфиса прислонилась к холодной стенке, закрыв глаза. Слёзы, которых она так боялась, наконец подступили, горячие и неудержимые. Они текли по щекам молча, без рыданий, от бессилия и этой чудовищной несправедливости.
— Извини, — прошептала она, отворачиваясь и смахивая влагу с лица тыльной стороной ладони. — Я не хотела…
— Ничего, — так же тихо сказал Егор. Он не пытался её обнять или утешить словами. Он просто был рядом, и в его молчаливом присутствии была какая-то простая, человеческая поддержка. — Это ужасно. Я даже представить не могу. У моих друзей недавно девчонка родилась, так они над коляской трясутся, каждое чихание — трагедия. А тут…
Лифт остановился на нужном этаже. Дверь открылась. Они вышли на площадку, освещённую одной тусклой лампочкой.
— Спасибо, что довёз, — сказала Анфиса, уже берясь за ключи.
— Всегда, кудряшка, — кивнул Егор. Он постоял секунду, как бы решая, стоит ли что-то добавить. — Знаешь, я хоть и не доктор, но… если что, если надо будет помочь с тем ребёнком, чем смогу — скажи. Может, вещей каких, еды… Я не знаю.
Это простое, искреннее предложение помощи, такое неожиданное и такое человечное, тронуло Анфису сильнее, чем любые слова утешения.
— Спасибо, Егор. Правда.
— Не за что. Спокойной ночи. И… не грусти слишком. Мир, он и из таких вот кусочков состоит. И хороших, и плохих.
— Спокойной ночи.
Он повернулся и пошёл к своей двери на этаж выше. Анфиса же, с тяжёлым сердцем, но с чуть более лёгкой душой после этого короткого разговора, открыла дверь в квартиру.
— Да и катись куда хочешь! — услышала громкий, надтреснутый от ярости голос Наташи Анфиса, как только переступила порог. Из кухни, сметая всё на своём пути, вылетела сама хозяйка, направляясь в сторону детской. Она резко распахнула дверь и начала кричать прямо с порога: — Но раз так, на мою помощь можешь не рассчитывать! Забудь, что у тебя мать есть! Вся в отца, такая же бестолочь!
Анфиса, задержавшись в прихожей, молча сняла куртку и повесила её на крючок. Её собственные нервы были натянуты до предела, и этот скандал обрушился на уши как последняя капля.
— Да уж, лучше как папа! — послышался из комнаты пронзительный, истеричный крик Вари. — Я теперь прекрасно понимаю, почему он ушёл от тебя к другой! Потому что с тобой жить невозможно! Потому что тебе всегда всё нужно контролировать!
— Что?! — взревела Наташа, и её голос сорвался на самый верхний регистр.
— То! Правильно папа сделал, что изменил! Зато живёт сейчас хорошо!
— Ты что говоришь такое?! Хамка! Давно ремнём не лупили?!
Анфиса, стиснув зубы, аккуратно подошла к Наташе, которая, кажется, уже готова была ворваться в комнату.
— Фиса, ты слышала?! — заметив Карельскую, выкрикнула Наташа, её лицо было багровым, а глаза горели безумием.
Анфиса, не отвечая, мягко, но настойчиво начала закрывать дверь детской, буквально отрезая разъярённую мать от старшей дочери и, судя по тишине, испуганно затаившихся в углу младших детей.
— И это не ваш отец от меня ушёл, а я его бросила! — крикнула Наташа уже в закрытую дверь, и, фыркнув, развернулась, пошла на кухню, тяжело шаркая тапками.
Анфиса последовала за ней. В кухне царил хаос: на столе — недопитый чай, крошки, раскиданные детские рисунки. Наташа плюхнулась на стул, опустив голову на сложенные на столе руки. Анфиса села напротив.
— Ну, что опять случилось? — тихо спросила она, хотя ответ был очевиден.
— А ничего, — буркнула Наташа, но тут же сорвалась, повысив голос, явно нацеливаясь на дверь детской. — Пусть живёт как хочет! Малолетка дурная!
— Наташ, — мягко, но твёрдо перебила её Анфиса.
— «Я к Митьке хочу, на неделю поеду в деревню!» — передразнила Наташа истеричным, визгливым фальцетом. — А школа для кого? На красный аттестат всю жизнь шла, а щас готова с ним распрощаться! И из-за кого, Фис? Из-за пацана какого-то паршивого!
— Не кричи, успокойся, — попыталась вставить слово Анфиса.
— Как успокоиться?! — Наташа вскочила, её руки задрожали. — Я всю жизнь потратила на них! На воспитание! Одна, понимаешь? А она что? «Отец лучше!» Только отец даже не интересуется ими, денег не даёт вообще! Но он лучше, ушёл от такой дурочки, как я. Мать же плохая! Как с ней жить-то можно? Бедный папа, ушёл, не выдержал меня такую ужасную!
— Наташ, ну что ты говоришь такое? — вздохнула Анфиса, понимая, что женщина загнана в угол и бьёт по самому больному — по собственным комплексам и обидам.
— То! Я не железная! Устала уже! Под всех подстройся, всем угоди! Как лошадь на двух работах пашу, чтобы на их «хотелки» заработать! А мне что в ответ?! Забастовки, упрёки, обиды!
Анфиса тяжело вздохнула, поднялась со стула. Она подошла к крану, взяла первую попавшуюся кружку, налила холодной воды и протянула Наташе. Та, не глядя, залпом выпила, потом поставила кружку на стол с таким стуком, что та чуть не треснула.
— Наташ, ну она же подросток, — снова начала Анфиса, садясь. — У неё гормоны. Не понимает ничего ещё. Переходный возраст. Вспомни себя в её годы.
— Я-то помню! — с горечью бросила Наташа. — Поэтому и хочу от ошибок уберечь. Чтобы не наступила на те же грабли… — Она тяжело вздохнула, закрыв глаза. — Ладно, — махнула она рукой, и ярость в ней начала сменяться тяжёлой, житейской усталостью. — Разберёмся ещё. Ты есть будешь?
— Нет, не хочу что-то, — покачала головой Анфиса.
Наташа пристально посмотрела на неё, её взгляд стал более осознанным, заметив бледность и тени под глазами у гостьи.
— Ты чего без настроения? Что-то случилось?
Анфиса открыла рот. Ей хотелось выговориться. Рассказать и про того несчастного мальчишку в одной курточке, и про леденящий душу цинизм его матери, и про этот дурацкий, выбивающий из колеи звонок от Пчёлкина, и его «я скучаю», которое всё ещё жгло изнутри. Но глядя на измождённое лицо Наташи, на этот домашний фронт, который и так был в огне, она поняла, что сейчас это будет лишним. Не её час. Не её время грузить своими проблемами.
— Устала, — просто сказала она, опуская глаза. — Спать, наверное, пойду. А ты что?
— В ночную сегодня, — Наташа потерла виски. — Смену вытянула. Приглядишь за детьми? Варьку, правда, не трогай, пусть остывает.
— Да, конечно, — кивнула Анфиса. — Не переживай.
Она встала и, бросив последний сочувствующий взгляд на Наташу, которая снова уставилась в пустоту, вышла из кухни. В коридоре было тихо. Из-за двери детской не доносилось ни звука. Анфиса прошла в свою комнату, закрыла дверь и, наконец, осталась наедине с собственной усталостью, тоской и тем гулом в голове, где плач чужого ребёнка смешивался с голосом человека, по которому она, как выяснилось, всё ещё безумно скучала.
Ближе к десяти вечера Анфиса зашла в детскую. Картина была почти мирной. Варя, всё ещё надутая, сидела на стуле у окна, сложив руки на груди и уставившись в тёмное стекло, где отражались её собственное мрачное отражение и свет лампы. Вася, уже в пижаме, сидел рядом с Машей на краешке дивана, уставившись в мерцающий экран старого телевизора, где показывали какой-то мультфильм. Лена с Лёшей, забыв на время ссору старших, увлечённо играли в какую-то настольную игру, раскиданную на полу.
— Так, ребятня, давайте-ка спать, — объявила Анфиса, стараясь звучать твёрдо, но без раздражения.
— Ну, Фиса… — протянула Маша, не отрывая глаз от телевизора.
— Без разговоров, — пресекла Анфиса. — Кто в ванну первый?
Ответом ей было молчание. Лёша и Лена сделали вид, что не слышат, Варя и вовсе не шелохнулась. Анфиса вздохнула. Тогда она применила безотказное оружие.
— Хорошо. Кто первый сходит в ванну и ляжет спать, тому я завтра куплю шоколадку.
Эффект был моментальным. Лёша и Лена, бросив игру, как по команде, сорвались с места и с визгом помчались к двери, сталкиваясь на пороге. Вслед за ними, спохватившись, побежала и Маша.
— Лёша, так нечестно! — тут же донесся из коридора возмущённый голос Лены.
— Девочкам надо уступать! — поддержала её Маша, пытаясь втиснуться в ванную.
Видимо, Лёша всё же оказался самым шустрым и занял заветное место первым. Анфиса слабо улыбнулась, наблюдая за этой суетой. Потом её взгляд перешёл на Васю. Мальчик, которого уже искупала перед уходом Наташа, сидел, тихо посапывая, его голова уже клонилась набок. Анфиса подошла, бережно взяла его на руки.
— Ну что, богатырь? Сказку тебе почитать? — тихо спросила она.
— Да, — прошептал мальчик, уткнувшись носом в её шею, его дыхание было ровным и тёплым.
Анфиса уложила его в кроватку, накрыла одеялом. Сама села рядом, взяв с полки потрёпанный сборник сказок. Она начала читать монотонным, убаюкивающим голосом, гладя Васю по спинке. Через пару минут его дыхание стало глубоким и ровным — он уснул, так и не дождавшись конца истории. Анфиса аккуратно прикрыла книгу и уже собиралась встать, как в комнату, сияя от победы, забежал Лёша, уже в пижаме, с мокрыми вихрами.
— Я первый! — прошептал он торжествующе, подбегая к ней. — Ты мне купишь шоколадку?
— Куплю, — так же тихо ответила Анфиса, кивая на спящего Васю. — Но при одном условии.
Лёша насторожился.
— Каком?
— Ты поделишься с сёстрами и братом.
Мальчик надул губы, явно рассчитывая на безраздельное владение сладким трофеем, но, понимая, что торговаться бесполезно, неохотно кивнул.
— Ладно.
— Молодец. А теперь помоги мне игрушки ваши убрать, — Анфиса жестом указала на разбросанные по полу детали настолки и несколько машинок.
Лёша, ещё храня в уме образ шоколадки, довольно бодро принялся помогать, складывая всё в коробку. В этот момент в комнату, шлёпая тапочками, зашла Лена. Она была уже в пижаме, её волосы были собраны в небрежный хвостик.
— Так нечестно, — буркнула она, плюхаясь на свободный край дивана и с обидой глядя на брата. — Я тоже шоколадку хочу.
— Лёша с вами поделится, — сказала Анфиса.
— Ага, как же, — скептически протянула Лена, прекрасно зная братский нрав.
— Я лично за этим прослежу, — Анфиса повернулась к ней и улыбнулась. Улыбка была усталой, но тёплой.
Лена, увидев эту улыбку, не удержалась и ответила ей своей, чуть смущённой. Скандал, казалось, был забыт, по крайней мере, для младших. Анфиса перевела взгляд на Варю. Та всё так же сидела у окна, спина её была напряжённой, поза — воплощением протеста.
— Варя, ложись спать, — сказала Анфиса уже более твёрдо.
— Не хочу, — глухо, но уже без прежней агрессии, буркнула та.
— Через не хочу, — не стала спорить Анфиса. Она подошла к выключателю, щёлкнула им, и комната погрузилась в темноту, освещённую лишь тусклым светом из коридора. — Спокойной ночи всем.
Она вышла, прикрыв дверь, оставив подростка наедине с её обидой в темноте — иногда это был самый действенный способ дать остыть. В коридоре её уже ждала Маша, только что вышедшая из ванной в огромной, не по размеру, ночной рубашке. Девочка стояла, теребя край рукава, её большие глаза смотрели на Анфису с тихой мольбой.
— Анфиса, а можно я с тобой лягу? — прошептала она. — Я одна спать боюсь.
«Одна спать боюсь». Эти простые слова, полные детского доверия и уязвимости, тронули что-то глубоко внутри Анфисы. После всего сегодняшнего — чужих трагедий, взрослых ссор, тяжёлых разговоров и болезненных воспоминаний — это была такая простая, чистая просьба.
— Пойдём, горе луковое, — улыбнулась Анфиса, протягивая руку.
Машка счастливо ухватилась за её пальцы, и они вместе пошли в маленькую комнатку. Анфиса уложила девочку на свой диван, укрыла, сама прилегла рядом на край. Машка сразу же прижалась к ней, как маленький тёплый комочек, её дыхание скоро стало ровным и безмятежным.
Анфиса лежала, чувствуя рядом тёплое дыхание Маши, и мысли её, уставшие за день, снова потекли по уже проторенной дорожке. Тот мальчишка. Семи месяцев от роду. С беззубой улыбкой, осветившей заплаканное личико в ответ на её улыбку. С матерью, для которой он был обузой, досадной ошибкой, помехой.
«Зачем ты его родила, если он тебе не нужен? — думала Анфиса с привычной уже горечью. — Если ты не готова его любить, согревать, лечить? Если единственное, что ты можешь ему дать — это равнодушие, граничащее с жестокостью?»
Она вспомнила его глаза, смотревшие на неё с такой доверчивостью, словно она, чужой человек в белом халате, была единственным островком тепла в его маленькой, холодной вселенной. И от этого воспоминания внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Что с ним будет? Вырастет ли он? И если вырастет — кем? Таким же озлобленным, никому не нужным, цепляющимся за любой обманчивый огонёк тепла? Или сумеет выкарабкаться вопреки всему?
Мысли перекинулись на Ваньку Белова. Сына Саши. Тот самый Ванька, которого сегодня приносил на руках взволнованный отец. Сын бандита, подумала Анфиса и тут же поморщилась от собственной формулировки. Но факт оставался фактом. И всё же… Жил Ванька в совсем другом мире. Да, Анфиса знала, что у Саши почти никогда не было времени на ребёнка. Вечные дела, встречи, разъезды. Но Ольга… Сквозь всю боль, через всю обиду за предательство, Анфиса не могла не признать: Ольга была хорошей мамой. Она не видела их вместе часто, но те редкие моменты, когда заставала Ольгу с сыном, запомнились навсегда — как женщина разговаривала с ним, как гладила по голове, как умела успокоить одним прикосновением. Да и сам Саша… То, как он сегодня возился с Ванькой в кабинете, как мягко уговаривал открыть ротик, как бережно держал на руках — чего это стоило? Для человека, привыкшего решать вопросы совсем иными методами, такая нежность была красноречивее любых слов. Он любил сына. По-своему, неуклюже, но любил.
И тут, совершенно неожиданно, в голову пришла мысль, от которой Анфиса замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть её. А каким отцом был бы Пчёлкин?
Она никогда не позволяла себе думать об этом раньше. Ни разу за всё время их отношений. Это было табу. Слишком больно. Слишком несбыточно. Их история не дошла до этой черты. Да и он сам, помнится, ясно дал понять, что детей в их общем будущем не видит. Тот разговор в магазине, когда выбирали обои для новой квартиры, а его родители заговорили о детской… Как он резко тогда оборвал тему. Как замкнулся. Она тогда списала это на его нежелание что-то менять, на страх перед ответственностью. Но сейчас, лежа в темноте, рядом со спящей девочкой, Анфиса вдруг подумала о другом.
С какой-нибудь другой девушкой. Не с ней. Не с той, что была сестрой Макса, частью его «криминального» мира поневоле, вечным напоминанием о границах, которые он переступал. С другой. Спокойной. Принимающей. Ради которой он, возможно, смог бы утихомириться со своими гулянками. Смог бы забыть про… про жену лучшего друга. Смог бы наконец повзрослеть по-настоящему. И тогда у него появился бы ребёнок.
Анфиса знала, что, возможно, она до сих пор смотрит на него через розовые очки. Что память имеет свойство отсеивать плохое, оставляя хорошее, преумножая его до невероятных размеров. Но почему-то, почти на все сто процентов, она была уверена: Виктор Пчёлкин стал бы хорошим отцом.
Она помнила моменты, когда он мог молча выслушивать её истории часами. Не перебивая, не давая советов, просто держа за руку. Помнила, как он купил ей письменный стол для учёбы, хотя сам не видел никакого смысла в её конспектах и институте, считая это пустой тратой времени. Но купил. Поставил. И ни разу потом не упрекнул. Помнила, как он поддерживал её — пусть не всегда правильно, часто грубо, неуклюже, по-своему, но поддерживал. Когда пропала Света, он молча вёз её в морг, а потом держал всю ночь, не отпуская. Когда она ссорилась с Максом, он, хоть и злился, но был рядом. Когда она боялась лететь в Ялту, он просто взял её за руку и не отпускал, пока самолёт не набрал высоту.
Он умел быть нежным. Умел быть заботливым. Умел быть защитником. И она знала твёрдо: его ребёнок не нуждался бы ни в чём материально. У него точно было бы всё. Самое лучшее. Самое дорогое. И возможно, самое главное — ощущение, что ты нужен, что ты под защитой, что за тобой — стена.
Ванька Белов рос в любви, несмотря на опасную профессию отца. А ребёнок Пчёлкина… Анфиса закрыла глаза, и перед внутренним взором возникла странная, невозможная картинка: Витя, держащий на руках крошечный свёрток, с тем самым выражением лица, с каким он иногда смотрел на неё в минуты редкой, настоящей близости — растерянным, уязвимым и бесконечно нежным.
Она тряхнула головой, прогоняя наваждение. Глупости. Этого не будет. Во всяком случае, не с ней. Но мысль уже пустила корни, и теперь, в тишине ночи, перед сном, она будет возвращаться снова и снова, терзая душу несбыточностью и той щемящей тоской, от которой нет лекарства.
Рядом пошевелилась во сне Маша, что-то прошептала и крепче прижалась к ней. Анфиса погладила девочку по голове и закрыла глаза. Завтра будет новый день. С новыми проблемами, новыми маленькими пациентами, новыми напоминаниями о том, что мир несовершенен. А эти мысли… эти мысли нужно оставить здесь. В темноте. Вместе с усталостью.
На следующее утро Анфиса снова ехала в машине с Егором. За окном проплывали заснеженные улицы. В салоне было тепло и уютно, а Егор, как обычно, заполнял тишину своими рассказами.
— Я главное ему говорю, — говорил он, энергично жестикулируя одной рукой, пока вторая лежала на руле, — Кирилл Евгеньевич, вы же сами говорили, что сдать надо шестнадцатого февраля! У меня документы в машине валяются, помощница ваша лично писала эту дату! А он упёрся, как баран на новые ворота: нет, говорит, шестнадцатого января. Представляешь?
Анфиса покосилась на него с лёгкой улыбкой.
— А помощница его, — продолжил Егор, и его голос приобрёл комично-трагические нотки, — молодая совсем, сразу после института к нам работать пришла. Ну и перепутала даты, с кем не бывает? В заявке-то написано шестнадцатое января, а она мне документы заполнила и написала «февраль». Красиво так вывела, с завитушками. А я, как дурак, сижу, только черновики черчу, думаю — у меня же ещё целый месяц! — Он театрально хлопнул себя по лбу. — Идиот! Надо было сразу перепроверять, а не на помощницу надеяться!
Анфиса не выдержала и рассмеялась. Егор рассказывал это так живо, так комично, жестикулируя и изображая то начальника-барана, то глупую помощницу, что напряжение последних дней немного отпустило.
— И что в итоге? — спросила она, всё ещё улыбаясь. — Сегодня сдавать будешь?
— Буду! — с трагической гордостью заявил Егор. — Всю ночь сидел над чертежами. Глаза красные, спина не гнётся, но я сделал это! — Он остановился на светофоре и, обернувшись, взял с заднего сиденья плотную папку, протянул ей. — Смотри. Шедевр, рождённый в муках бессонницы.
Анфиса осторожно открыла папку. На листах ватмана перед ней предстали чёткие линии, изящные изгибы, продуманные детали. Даже для её неискушённого взгляда было понятно — это работа профессионала, в которую вложили душу.
— Ого, — искренне выдохнула она. — Ресторан?
— Он самый, — кивнул Егор, трогаясь с места. — Хотел, конечно, получше что-то придумать, поинтереснее, но раз сегодня сдавать, пусть принимают вот это. Хотя, думаю, нормально. Не провал.
— Я, конечно, в этом полный ноль, — Анфиса вернула папку на заднее сидение, — но думаю, что тут всё хорошо. Правда.
— Дай бог, — Егор улыбнулся. — Если проект примут и ресторан откроют, я тебя как-нибудь свожу. Посмотришь, как мои чертежи в жизнь воплотились. А заодно и поужинаем по-человечески.
— Ловлю на слове, — усмехнулась Анфиса. — Но, боюсь, пока этот ресторан построят и откроют, пройдёт лет пять.
Егор громко рассмеялся.
— Понял, сглупил. Тогда… — он сделал паузу, хитро прищурившись, — на выходных приглашаю тебя просто в ресторан. Без привязки к моим чертежам.
Анфиса почувствовала, как на душе теплеет от этой простой, ни к чему не обязывающей заботы.
— Договорились, — улыбнулась она.
— Ну всё, кудряшка, приехали, — Егор притормозил у знакомых ворот поликлиники. — Хорошего дня. И чтоб пациенты были только здоровые, а родители — только адекватные.
— Ой, мечтать не вредно, — усмехнулась Анфиса, открывая дверь. — Пока!
— Пока-пока! — крикнул Егор уже вдогонку. — Я за тобой заеду!
Анфиса помахала ему, захлопнула дверь и, поправив сумку на плече, направилась к крыльцу больницы. Настроение, несмотря на вчерашнюю тяжёлую ночь, было удивительно ровным. Простое человеческое общение, лёгкая шутка, обещание ресторана на выходных — всё это было таким нормальным, таким правильным, таким… исцеляющим. Она поймала себя на том, что впервые за долгое время улыбается не через силу, а просто так, от того, что утро спокойное, что впереди рабочий день и что вечером, возможно, её снова кто-то встретит у ворот.
Анфиса зашла в кабинет, и привычный больничный запах встретил её, как старого знакомого. Ира уже была на месте. Она стояла у подоконника, обхватив ладонями дымящуюся кружку с кофе, и задумчиво смотрела в окно, где заснеженные ветки тополя касались стекла.
— Привет! — сказала Анфиса, и в её голосе невольно прозвучали те самые утренние нотки лёгкости, которые появились после разговора с Егором. Она сняла куртку, повесила её на вешалку.
Ира обернулась, окинула её быстрым взглядом и улыбнулась.
— Доброе утро! Кофе хочешь?
— Нет, я позавтракала, — Анфиса покачала головой, накидывая на плечи халат.
— Везёт, — вздохнула Ира, делая глоток. — А я не успела. Пока сына в школу соберёшь, пока форму погладишь, пока портфель проверишь — состаришься раньше времени. И когда уже он самостоятельным станет?
Анфиса улыбнулась, усаживаясь за свой рабочий стол. Она машинально поправила стопку чистых бланков, разложила ручки.
— Работы сегодня много, — Ира кивнула в сторону двери. — Опять целый коридор.
— Ну ничего, — Анфиса пожала плечами, но на её лице всё ещё держалась та самая, почти неуместная в этом разговоре улыбка. — Справимся.
Ира, допивая кофе, прищурилась и внимательно посмотрела на неё поверх кружки.
— Ой, настроение у тебя, — усмехнулась она, ставя кружку на подоконник. — Прямо светишься вся. Из-за жениха что ли?
Анфиса нахмурилась, но улыбка не совсем сошла с лица.
— Какого жениха?
— Который до работы довёз, — с хитринкой протянула Ира, усаживаясь на своё место и берясь за карточки.
— Ир, какой жених? — Анфиса закатила глаза, но голос её звучал мягко. — Просто знакомый. Сосед сверху.
— Ага, как же, — улыбка Иры стала ещё шире, выражая полное и абсолютное неверие. — Просто знакомый, просто сосед, просто довозит, просто настроение с утра отличное. Всё просто, да?
— Я серьёзно говорю! — Анфиса попыталась придать голосу строгость, но у неё плохо получилось. — Сосед сверху. Его мама с моей Наташей дружит.
— Ой, ну ладно, — Ира махнула рукой, но в её глазах плясали чёртики. — Верю. Конечно, верю. — Она помолчала секунду и, не выдержав, добавила: — Хороший, кстати, парень. Я вчера мельком видела, когда он тебя ждал. Симпатичный. И машина приличная, не развалюха. Ну, для соседа сверху, конечно.
— Ир! — Анфиса не выдержала и рассмеялась.
— Ладно, ладно, молчу, — Ира подняла руки в шутливом жесте капитуляции. — Работать будем? Я зову?
— Зови, — кивнула Анфиса, уже взяв в руки первую карту и готовясь к новому дню, полному детских голосов, озабоченных лиц родителей и той самой врачебной рутины, которая, как ни странно, сейчас казалась ей якорем, удерживающим в реальности после всех бурь последних дней.
Рабочий день шёл быстро и легко. Фиса не заметила, как пролетела половина смены, и вот уже наступил обеденный перерыв. Дети и родители за дверью немного поутихли, давая короткую передышку.
Дверь кабинета резко открылась, и вошла недовольная Ира с двумя дымящимися кружками чая в руках. Она замерла на пороге, бросив недовольный взгляд в сторону лавки в коридоре, где, судя по всему, сидели пациенты, не желавшие понимать слова «обеденный перерыв».
— Женщина, я же вам сказала — у нас обед! — крикнула Ира в открытую дверь тоном, не терпящим возражений. Не дожидаясь ответа, она зашла в кабинет и с грохотом захлопнула дверь, отсекая назойливое ожидание.
— Держи, Фис, — Ира поставила одну кружку перед Анфисой, вторую пристроила на своём столе и тяжело опустилась на стул.
— Спасибо, — улыбнулась Анфиса, обхватывая горячий фарфор ладонями.
— Во, нам с тобой в столовке ещё по конфете выделили, — Ира с довольным видом полезла в карман халата и извлекла оттуда две конфеты в ярких фантиках. Одну конфету она кинула на стол Анфисе, вторую тут же принялась разворачивать для себя.
— Ничего себе, — усмехнулась Анфиса, разглядывая фантик.
— Видишь, мы с тобой прям ценные сотрудники, — с гордостью заявила Ира, отправляя конфету в рот. — Без нас никак. И обед, и конфеты — всё по высшему разряду.
Анфиса улыбнулась и отпила немного чая. Горячий, сладкий — то, что нужно после напряжённого утра. За дверью послышался какой-то шум, приглушённые голоса, которые то повышались, то снова стихали.
— Ой, надоел уже этот крик, шум, гам, — поморщилась Ира, прислушиваясь. — Вот что они там собачатся? Небось нас с тобой обсуждают. Какие мы плохие, что на обед ушли.
— Пускай обсуждают, — философски заметила Анфиса, разворачивая конфету.
Ира хмыкнула и уже собралась что-то добавить, как дверь кабинета снова открылась. На пороге стоял Саша Белов. Он выглядел посвежевшим после вчерашней суеты с сыном, с лица не сходила лёгкая, довольная улыбка.
— Здорово, Фиска, — сказал он, входя и кивая ей. Потом перевёл взгляд на Иру и добавил вежливо: — Приятного аппетита.
— Спасибо, — промычала Ира с набитым ртом, но быстро дожевала.
— Привет, — отозвалась Анфиса, отставляя кружку в сторону.
— Я за рецептом для Ваньки, — Саша подошёл к столу, но садиться не стал, опёрся рукой о край.
— Одну секунду, — Анфиса потянулась к бланкам, взяла ручку и начала быстро, но разборчиво заполнять рецепт. — Температура не спадала?
— Спадала, — Саша кивнул. — Олька жаропонижающее давала ночью. К утру легче стало, но я всё равно решил, что по рецепту надо брать.
— Поняла. Держи, — Анфиса протянула ему заполненный листок. — По схеме пить надо будет. Там написано.
— Ага, хорошо, — Саша взял рецепт, бегло просмотрел, сложил и убрал во внутренний карман. — Больше ничего?
— Нет. Только то, что в рецепте. Ну и горло полоскать, я вчера говорила.
— Понял. Спасибо тебе огромное, — Саша полез во внутренний карман пальто, достал объёмистый кожаный кошель. Отсчитал приличную пачку купюр и положил на стол перед Анфисой. — Возьми.
Анфиса уставилась на деньги, потом перевела взгляд на Сашу.
— Саш, не надо. У нас бесплатная поликлиника.
— Возьми, говорю, — настойчиво повторил Белов, пододвигая пачку ближе к ней. — Пригодятся. — Он покосился на Иру, которая с нескрываемым интересом наблюдала за этой сценой, и, чуть помедлив, достал из кошелька ещё несколько купюр, поменьше, чем те, что предназначались Анфисе. Протянул их Ире. — Вы тоже возьмите, пожалуйста. За труды.
Ира не растерялась ни на секунду. Её рука метнулась к купюрам быстрее, чем Анфиса успела моргнуть.
— Ой, спасибо вам огромное! — выпалила она, тут же зажав деньги в кулаке. — Дай бог вам здоровья! И сынишке вашему тоже!
— Саш, забери деньги, — Анфиса встала со стула, пытаясь вернуть пачку обратно. Ей было неловко и одновременно странно от этого жеста. — Правда, не надо…
— Фиска, ну хорош тебе, — Саша мягко, но твёрдо отвёл её руку. — Это благодарность. За здоровье сына. Не обесценивай.
Он помялся, глядя на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, кроме благодарности. Какая-то внутренняя борьба, невысказанный вопрос.
— Можно поговорить с тобой? — спросил он тише.
— Говори, — Анфиса насторожилась, но виду не подала.
Саша покосился на Иру, которая с живым интересом переводила взгляд с одного на другую, делая вид, что занята своими бумагами.
— Личный разговор, — сказал он достаточно громко, чтобы Ира поняла намёк.
Ира, мгновенно оценив ситуацию, тут же встала со стула, ловко сунула полученные деньги в карман халата и направилась к двери.
— Фиска, я пойду в столовую, нам по бутерброду попрошу, — бросила она уже на пороге.
Дверь за ней закрылась, оставив Анфису и Сашу в тишине кабинета, нарушаемой лишь отдалённым гулом из коридора и тиканьем часов на стене.
Саша сел на стул для пациентов и тяжело вздохнул, положив локти на колени. Он смотрел куда-то в пол, собираясь с мыслями, потом поднял взгляд на Анфису.
— Вообщем, извини, конечно, — начал он негромко, — это не моё дело, но всё же… У вас с Пчёлкиным что произошло?
Анфиса, всё ещё стоявшая у стола, медленно опустилась обратно на свой стул. Вопрос прозвучал неожиданно, хотя, если честно, она ждала чего-то подобного. Слишком явным было напряжение между ними, слишком заметным для посторонних. Она тяжело вздохнула, отводя взгляд в сторону, к окну, за которым всё так же лежал снег и светило бледное январское солнце.
— Саш, я не хочу это обсуждать, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не сейчас.
— Нет, я не говорю, что в этом твоя вина, — поспешно добавил Саша, и в его голосе зазвучала искренность. — Зная Пчёлкина… я вообще не удивлён, что вы расстались. Но всё же… Вы бы поговорили нормально.
Анфиса промолчала, продолжая смотреть в окно. Говорить? О чём? О том, что он изменил ей с женой своего лучшего друга? О том, что врал ей годами? О пари, о хвастовстве перед друзьями? Слова застревали в горле, не в силах превратиться в звуки.
— Он ходит сам не свой, — продолжил Саша, и в его голосе послышалась та самая мужская, братская тревога за друга, которую невозможно подделать. — Постоянно на работе. Если не на работе — пьёт. На праздниках ни разу никуда с нами не вышел. Ни на Новый год, ни после. Сидит в своей квартире один, как сыч. А когда мы к нему заезжаем — злой, молчит, слова не вытянешь. Фил говорит — смотреть тошно.
Он замолчал, давая ей время переварить услышанное. Анфиса чувствовала, как внутри неё поднимается волна — смесь горечи, усталости и той самой предательской жалости, которую она так старательно в себе душила. Он пьёт. Он один. Он сам не свой. Картинки всплывали перед глазами: Витя, возвращающийся домой поздно ночью, уставший, но с той особенной улыбкой, предназначенной только ей. Витя, молча сидящий на кухне с кружкой чая, пока она учит конспекты. Витя, держащий её за руку в самолёте. И теперь — пьющий в одиночестве в своей пустой, дорогой квартире.
— Саш, — голос Анфисы дрогнул, но она взяла себя в руки, — я понимаю, что ты хочешь как лучше. Но есть вещи, которые нельзя исправить разговором.
Саша смотрел на неё внимательно, изучающе. В его глазах читалось сожаление, но не осуждение.
— Он любит тебя, Фиска, — сказал он просто. — Я его с детства знаю. Таким, как с тобой, я его никогда не видел. И таким, как сейчас — тоже.
Анфиса закрыла глаза на секунду, давя в себе готовые вырваться наружу эмоции. «Любит». Если бы любовь измерялась словами или даже поступками в моменты близости… Но была ещё та правда, которую она узнала. Та, что делала всё остальное фальшивкой. Циничное пари. Хвастовство интимными подробностями. Измена. Не с кем-то, а с Ольгой. С женой человека, который сейчас сидел перед ней и просил за него.
— Саш, — сказала она, открывая глаза и глядя ему прямо в лицо, — я ценю, что ты беспокоишься за друга. Но… бывает, что любовь — это не всё. Иногда её недостаточно. Ты меня прости, но я не хочу об этом больше.
Она замолчала, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения. Саша смотрел на неё ещё несколько секунд, потом медленно кивнул, принимая её слова. Он поднялся, одёрнул пальто.
— Ладно, — сказал он тихо. — Я понял. Извини, если лезу не в своё дело. Просто… обидно смотреть на него. И на тебя тоже, — добавил он, окидывая её взглядом. — Хорошая ты девка, Фиска. Правда. И он дурак, что не удержал.
Он направился к двери, но на пороге задержался, обернулся.
— Если что — ты это… заходи, если надо. Мы всегда рядом. И за Ваньку ещё раз спасибо. Правда.
Дверь за Сашей закрылась, и тишина обрушилась на Анфису с новой силой. Она сидела неподвижно, глядя на остывающий чай, на деньги, небрежно брошенные на столе, на своё отражение в тёмном окне — бледное, с огромными глазами, в которых застыла буря.
«Он любит тебя».
Слова Саши въедались в сознание, как кислота, разъедая те хрупкие защиты, которые она с таким трудом выстраивала все эти недели. Любит. Если любит, то почему тогда, с Ольгой? Почему пари? Почему хвастовство перед друзьями? Почему эта его постоянная, невыносимая раздвоенность между нежностью и жестокостью, между заботой и равнодушием?
Она вспомнила их последние месяцы. Как он смотрел на неё в Ялте — не так, как на любовницу или игрушку, а как-то иначе. Растерянно, уязвимо, по-настоящему. Как держал за руку в самолёте, когда у неё начиналась паника. Как слушал её рассказы о детстве, о матери, о той боли, которую она никому не открывала. В те моменты она верила, что всё это — настоящее. Что за маской циничного бандита, бабника и собственника скрывается кто-то другой. Кто-то, кого она могла бы любить по-настоящему, без оглядки, без страха.
Но ещё была Соня. Были обрывки разговоров, случайно услышанные признания, та правда, которая выплыла наружу и разбила всё вдребезги. Пари на деньги — сколько она продержится. Хвастовство интимными подробностями их жизни перед друзьями. И Ольга. Самое страшное, самое непростительное — Ольга, жена его лучшего друга.
Как это сочетается? Как в одном человеке уживаются те моменты настоящей, глубокой близости и эта чудовищная, циничная жестокость? Она не могла понять. И это непонимание разрывало её изнутри.
«Он пьёт. Он один. Он сам не свой».
Картина возникала перед глазами против воли: Витя в своей пустой квартире, той самой, где они когда-то вместе выбирали обои, где она впервые почувствовала себя почти счастливой. Сидит один на кухне, с бутылкой, уставившись в одну точку. Никто не встречает его вечером, не греет ужин, не сидит рядом с учебниками. Никто не зарывается носом в его шею по утрам, не ворчит, когда он не может завязать галстук. Никто.
Она знала этот мир — мир «братвы», где друзья всегда рядом, но где одиночество может быть абсолютным, потому что настоящая, простая человеческая близость — редкость. И она знала, что для него она была именно этой близостью. Тем самым «тихим местом», как он сам однажды сказал.
Анфиса сжала виски пальцами, пытаясь унять головную боль, которая пульсировала где-то в затылке. Мысли метались, как обезумевшие птицы. Злость на него — за всё, что он сделал, за всю боль, которую причинил. Жалость — к нему, одинокому, пьющему, разрушающему себя. И где-то глубоко, на самом дне, — та самая проклятая, неистребимая надежда. Надежда на то, что он изменится. Что боль чему-то научит. Что однажды он поймёт, что так жить нельзя, и станет другим. Тем, кем она его видела в редкие минуты.
«Любовь — это не всё. Иногда её недостаточно».
Она сама сказала это Саше. И это было правдой. Но если правда — это одно, то сердце живёт по другим законам. И сердце, несмотря ни на что, продолжало болеть. По нему. По тому, что было. По тому, что могло бы быть, если бы он оказался другим человеком.
Анфиса перевела взгляд на деньги, которые оставил Саша. Крупная сумма, больше её месячной зарплаты. Она могла бы их потратить на что-то нужное, отложить, помочь Наташе с детьми. Но в данный момент деньги казались чем-то нереальным, не имеющим значения.
Она пододвинула к себе кружку с остывшим чаем, сделала глоток. Жидкость была тёплой и горьковатой. Ира скоро вернётся с бутербродами, обеденный перерыв закончится, и снова пойдут пациенты, карточки, рецепты, бесконечный поток чужих проблем и болезней. Работа, которая спасала её эти недели, помогала не думать, не вспоминать, не чувствовать. Но сейчас, после этого разговора, она знала: от себя не убежать. Мысли о нём, о том, что он пьёт и разрушает себя, будут возвращаться. Как ноющая зубная боль, которую нельзя заглушить никакими анальгетиками.
Она посмотрела на телефон, стоящий на столе. Старый, чёрный, с диском для набора номера. С него она вчера звонила в «Курс-Инвест». Услышала его голос. Сказала те несколько фраз, которые теперь прокручивала в голове бесконечное число раз. И он сказал: «Я скучаю».
Рука сама потянулась к трубке. Пальцы коснулись холодного пластика. Один звонок. Одно слово. Можно набрать номер и услышать его голос снова. Спросить, как он. Сказать, что Саша просил поговорить. Просто услышать.
Анфиса отдёрнула руку, будто обожглась. Нет. Нельзя. Это слабость. Это шаг назад, в тот ад, из которого она с таким трудом выбралась. Если она позвонит сейчас, всё начнётся заново. Боль, ложь, унижения. Она не выдержит этого снова.
Но мысль уже пустила корни. И теперь, в тишине кабинета, под тиканье часов, Анфиса сидела, глядя на телефон, и боролась с самым трудным противником в своей жизни — с собственным сердцем, которое отказывалось забывать.
В кабинет заглянула Ира и, увидев, что Анфиса сидит одна, улыбнувшись, зашла, прикрывая за собой дверь. В руках у неё была тарелка с двумя бутербродами.
— Фиска, знакомый что ли твой? — спросила Ира, усаживаясь на свой стул и ставя тарелку на край стола. Она кивнула в сторону двери, имея в виду Сашу.
— Ага, знакомый, — коротко ответила Анфиса, не поднимая глаз.
— Хороший мужик, — одобрительно кивнула Ира, доставая из кармана халата те самые деньги, которые дал Саша, и быстро пересчитывая их с довольным видом. — Денег дал больше, чем моя месячная зарплата. И тебе, вон, сколько отсыпал. — Она убрала купюры обратно и пододвинула тарелку к Анфисе. — Бери бутерброды. Я в столовой взяла.
— Не хочу, — Анфиса отодвинула тарелку, даже не взглянув на еду. Она поднялась со стула, и в её движениях появилась какая-то резкая, неестественная решимость. — Обеденный перерыв закончился. Давай осмотр начинать.
— Чего? — Ира удивлённо вскинула брови, непонимающе глядя на неё. — Фис, мы только пятнадцать минут отдыхали, у нас ещё полчаса есть. Ты чего?
Но Анфиса уже не слушала. Она решительно подошла к двери, распахнула её и, выглянув в коридор, где на лавках всё ещё сидели пациенты, громко сказала:
— Заходите.
В коридоре послышалось оживление, кто-то поднялся, зашуршал одеждой. Анфиса вернулась к своему столу и села, положив перед собой чистый бланк. Лицо её было бесстрастным, почти каменным.
Ира смотрела на неё во все глаза, не в силах понять, что произошло. Только что сидели, пили чай, потом пришёл этот знакомый, поговорили о чём-то, и вот — Анфиса будто подменили. Вся лёгкость, с которой она пришла утром, весь этот утренний свет в глазах — исчезли, испарились, оставив после себя только усталую, механическую готовность работать.
— Фис… — начала было Ира, но Анфиса перебила её, не глядя:
— Ир, давай работать.
В кабинет вошла женщина с ребёнком, и Ире ничего не оставалось, как взять в руки карточку и приготовиться заполнять. Но краем глаза она всё косилась на Анфису, на её неестественно прямой стан, на руки, сжатые под столом так, что костяшки побелели. Что-то произошло. Что-то, о чём она, возможно, никогда не узнает. Но одно Ира поняла точно: та хрупкая утренняя гармония, тот свет, с которым Анфиса пришла на работу, разбился вдребезги. И виной тому, скорее всего, был не тот симпатичный парень на машине, а этот серьёзный мужчина в дорогом пальто, который пришёл за рецептом и оставил после себя тишину, тяжелее любого крика.
Вечер подкрался незаметно. За окном кабинета давно стемнело, январская ночь вступила в свои права, и только жёлтые квадраты окон соседних домов да фонари у дороги разгоняли темноту. До конца рабочего дня оставалось минут десять, но Анфиса не собиралась уходить раньше времени. Она сидела за столом, повернув голову к окну, и смотрела в черноту, где отражалось её собственное бледное лицо и тусклый свет лампы. Мысли где-то блуждали далеко-далеко, возвращаясь снова и снова к разговору с Сашей, к его словам, к образу одинокого, пьющего Виктора в пустой квартире.
— Фис, всё нормально? — голос Иры прозвучал тихо, но в нём слышалась искренняя тревога.
После ухода Белова Анфиса словно подменили. Она отвечала на вопросы только по работе, и то сухо, односложно, не глядя в глаза. Ни одного лишнего слова, ни одной улыбки — только механическое выполнение обязанностей, будто внутри неё что-то сломалось и теперь работало на автопилоте.
— Да, — коротко ответила Анфиса, даже не повернув головы. — В коридоре никого?
— Щас посмотрю, — Ира тяжело вздохнула, поднялась со своего места и подошла к двери. Она распахнула её, высунулась в коридор и, увидев там посетителей, крикнула: — Заходите.
В кабинет вошла женщина, лет сорока, с мальчиком на руках. Анфиса, повернувшись на звук шагов, сразу узнала ребёнка — тот самый малыш, что вчера смотрел на неё заплаканными глазами и улыбался беззубой улыбкой. А женщина, судя по возрасту и той лёгкой схожести черт, что угадывалась в лице, скорее всего была его бабушкой. Та самая мать той самой безответственной девушки, что работала в органах опеки.
Но сегодня мальчик выглядел иначе. Он сидел на руках у женщины спокойно, не плакал, даже гулил что-то себе под нос, разглядывая кабинет. И одет он был совсем по-другому — в тёплый, явно новый пуховик, на голове — тёплая вязаная шапка с помпоном.
— Здравствуйте, — сказала женщина, садясь на стул для пациентов и устраивая ребёнка поудобнее.
— Здравствуйте, — отозвалась Анфиса, беря в руки ручку и готовясь заполнять карту. Внутри неё уже закипало раздражение при мысли о вчерашней сцене.
— К вам вчера приходила дочь моя на осмотр мальчика, — начала женщина, и в её голосе послышалась виноватая нотка. — Сегодня утром мы ездили анализы сдавать, нам сказали, что к вечеру будут готовы.
Анфиса открыла тумбочку, где лежала стопка результатов, принесённых Ирой ещё час назад. Она быстро перебрала их, нашла нужный.
— Фамилия? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Тихонов.
Анфиса пробежала глазами цифры. Лейкоциты повышены, СОЭ выше нормы — картина ясная.
— Результаты неплохие, — сказала она ровным, профессиональным тоном. — Но надо пить антибиотики. Вы будете их покупать?
— Конечно будем, — женщина кивнула, поглаживая внука по спинке. — Илюша же болеет.
— Ваша дочь вчера так не говорила, — отрезала Анфиса, и в её голосе звякнула стальная нотка. Она не могла сдержать этого упрёка, хотя понимала, что женщина, возможно, не виновата.
— Ой, ну она просто маленькая ещё, — вздохнула та, виновато опуская глаза. — Повзрослеет — поймёт, что дети — это счастье.
— Навряд ли, — Анфиса покачала головой, и в её голосе зазвучала горечь. — Я бы очень рекомендовала вам забрать внука к себе. С такой мамашей он пропадёт.
Женщина подняла на неё удивлённые глаза.
— Почему же?
— Как минимум потому, что она вчера привезла его в одной лёгкой куртке! — Анфиса не сдержалась, слова полились сами, горячо и быстро. — И пришла на приём только потому, что вы заставили! А когда я заговорила о том, что её безответственность может закончиться для ребёнка летальным исходом — она и глазом не моргнула! Пробубнила, что «переживёт»!
— Я не знала, — растерянно прошептала женщина, прижимая к себе внука крепче. Её лицо побледнело, в глазах мелькнул испуг. — Она мне сказала, что сходила к врачу, что всё нормально… Она никогда такой не была. Я не знала.
— Теперь знаете, — Анфиса выдохнула, пытаясь успокоиться. Она отложила ручку и поднялась со стула. — Дайте мальчика, я ещё раз его посмотрю.
Она подошла к женщине и бережно взяла ребёнка на руки. Малыш, узнав её или просто почувствовав спокойные, уверенные руки, не заплакал, а снова уставился на неё своими огромными глазами и улыбнулся — той самой беззубой, доверчивой улыбкой. Анфиса заставила себя улыбнуться ему в ответ.
Она быстро, но тщательно прослушала его лёгкие, заглянула в горло, проверила лимфоузлы. Всё было в рамках того, что показали анализы. Ангина, обычная, без осложнений.
— Хрипов нет, лёгкие чистые, — сказала она, возвращая ребёнка бабушке. — Держите рецепт. Схема там написана. Через три дня на повторный приём, если температура не спадет — сразу. Но, думаю, с антибиотиком пойдёт на поправку.
— Спасибо вам огромное, — женщина взяла рецепт, убрала в сумку. Она поднялась, но у двери задержалась, обернулась. — Я… я заберу его. Правда. Раз такое дело. Спасибо, что сказали.
— Не за что, — Анфиса уже отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.
Женщина вышла, унося с собой тёплый свёрток и тяжесть неожиданно открывшейся правды. Ира, всё это время молча сидевшая в углу и наблюдавшая за сценой, наконец встала.
— Фис, — сказала она тихо. — Ты молодец. Правильно сказала.
— Ир, иди домой, — так же тихо ответила Анфиса, не оборачиваясь. — Я тоже сейчас.
Ира хотела ещё что-то добавить, но передумала. Вздохнула, накинула куртку и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Анфиса осталась одна. В тишине кабинета, за окном которого висела непроглядная январская ночь, с только что заполненным рецептом на столе и с мыслью, что сегодня она, возможно, спасла одну маленькую жизнь от большой беды. И от этого на душе, сквозь всю усталость и боль, стало чуточку теплее.
***
В кабинете «Курс-Инвеста» царила та особенная атмосфера, которая бывает только в конце долгого, выматывающего дня, когда все уже мысленно дома, но дела всё ещё держат. Тяжёлые шторы на окнах были задвинуты, скрывая ранние январские сумерки, настольные лампы разливали по комнате желтоватый, уютный, но какой-то больничный свет. В воздухе витал запах остывшего кофе, табачного дыма и старой бумаги.
Фил развалился в кожаном кресле, запрокинув голову и уставившись в потолок с таким видом, будто искал там ответы на все вопросы мироздания или хотя бы причину, по которой он до сих пор здесь. Космос, устроившийся на просторном диване у стены, уже откровенно клевал носом, его голова то и дело падала на грудь, и он с лёгким всхрапом возвращался в вертикальное положение. Саша Белов сидел на стуле, склонившись над столом, и с мучительным выражением лица пытался вчитаться в разложенные перед ним документы, шевеля губами, как первоклассник.
Пчёлкин, в отличие от остальных, был само воплощение собранности. Он сидел во главе стола, быстро пробегал глазами очередной лист и ставил размашистую подпись в нужном месте, даже не задерживаясь для раздумий. Его движения были отточенными, механическими, будто он делал это уже в сотый раз за сегодня. Под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, но взгляд оставался острым, сосредоточенным.
— Пчёл, подожди, — взмолился Саша, откладывая очередной лист и растирая переносицу. — Я нихрена не понимаю. Ты чего подписываешь всё подряд? Дай хоть вчитаться.
— Я эти документы вчера ночью вдоль и поперёк изучил, — не отрываясь от бумаг, ответил Витя. — Сто раз прочитал, почти наизусть выучил. Всё тут нормально. Подписывай не глядя.
— А то, что мелким шрифтом написано? — подал голос Фил, отвлекаясь от созерцания потолка и переводя взгляд на Пчёлкина. — Там всегда самое интересное прячут.
— Тоже прочитал, — отрезал Витя. — Подписывайте.
Фил тяжело вздохнул, с явной неохотой поднялся с кресла и подошёл к столу. Взял ручку, повертел в пальцах.
— Сань, дай я распишусь и пойду, — сказал он, глядя на Белова. — Тома переживать будет. Время уже.
— Шести нету ещё, — буркнул Космос, не открывая глаз, но подавая признаки жизни. Он с усилием разлепил веки, приподнялся на диване и, пошатываясь, тоже направился к столу. — Спать охота, сил нет. И на кой ляд сегодня к шести было приезжать? Пчёлкин, к тебе вопрос между прочим.
— Кстати, да, — подхватил Фил, уже поставивший подпись и теперь с укором глядя на Витю. — Вчера в десять вечера позвонил, меня с Томой разбудил. Чё за срочность-то? Документы эти горелые?
— Я же говорю, ошибка в документах, — терпеливо, как ребёнку, объяснил Витя, принимая подписанный лист от Фила и протягивая следующий Космосу. — Надо было переделать.
— А зачем в шесть утра-то? — не отставал Фил.
— Затем! — Витя повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Документы переделать надо было, подписи все переставить. Ты думаешь, это всё быстро делается?
— Да мы за два часа управились! — воскликнул Космос, ставя подпись и отбрасывая ручку.
— И опоздали на полтора часа, — спокойно парировал Витя. — Приехали в половину восьмого, а надо было к шести.
— Пчёл, — Фил внимательно посмотрел на друга, — ну кто виноват, что ты в офисе поселился? — он сделал паузу, давая словам осесть. — И что ты возишься с этими документами день и ночь? Уже как зомби ходишь, кроме своей работы ничего не видишь.
— Во-во, — лениво поддержал Космос, падая обратно на диван, но уже не засыпая, а просто наслаждаясь горизонтальным положением.
— Ладно, давайте завтра подписи поставим, — Саша отодвинул от себя стопку неподписанных бумаг. — Устал я. Глаза слипаются.
— Как это завтра? — Витя резко поднял голову, в его глазах мелькнуло раздражение. — Сань, сегодня всё доделать надо.
— Вить, хорош, — Саша посмотрел на него устало, но с пониманием. — Ну правда. Приехали сюда ни свет ни заря, башка уже трещит. Космос, Фил, идите.
Те молча обменялись рукопожатиями на прощание, хлопнули Витю по плечу и вышли из кабинета, оставив после себя запах сигарет и лёгкое эхо шагов в коридоре. Тишина сгустилась. Саша остался сидеть напротив Вити, который снова уткнулся в документы, делая вид, что очень занят.
— Домой идёшь? — тихо спросил Белов, доставая сигарету и закуривая.
— Щас пойду, — не поднимая головы, ответил Витя. — Документы за поставки пересмотрю только. И всё.
Саша выпустил струю дыма, глядя на друга сквозь пелену. Помолчал, собираясь с мыслями.
— Пчёлкин, ну угомонись ты уже, — сказал он наконец. — Чего, как подросток, дурью маяшься? Всю жизнь этой работой забиваешь. — Он помедлил, решаясь. — Съездил бы лучше с Фиской поговорил.
В кабинете повисла тяжёлая, густая тишина. Саша молча наблюдал за реакцией Пчёлкина. Тот не сказал ни слова, даже не пошевелился, но Белов, знавший его с детства, заметил, как пальцы Вити чуть сильнее сжали край документа, как бумага чуть заметно смялась под его пальцами, как дёрнулась и застыла челюсть, словно он стиснул зубы до хруста.
— Я к ней ездил сегодня, — продолжил Саша спокойно, будто не замечая этой реакции. — Надо было рецепт забрать, она Ваньке антибиотики прописала.
— Понятно, — тихо, почти беззвучно, отозвался Витя, не поднимая глаз.
— Поговорили с ней.
— О чём? — в голосе Пчёлкина звякнула настороженность, но он всё ещё смотрел в бумаги.
— О тебе.
Саша глубоко затянулся, выдохнул дым в сторону.
— Уже давным-давно, купил бы ей цветов, извинился и жил себе спокойно. Не на работе бы спал, а рядом с Фиской. А ты… сам себя мучаешь, и её мучаешь.
Витя молчал. Его рука, сжимавшая документ, слегка дрожала.
— Сань, я в твою личную жизнь лезу? — наконец выдавил он, и голос его прозвучал глухо, сдавленно.
— Нет, — просто ответил Саша. — Но надо же что-то делать? Вот толку от того, что ты день и ночь на работе пропадаешь? Или, — он сделал паузу, прищурившись, — пока работаешь — не думается?
Витя дёрнулся, будто от удара. Саша попал в самую точку, и это было видно невооружённым глазом. Белов вздохнул, затушил сигарету в пепельнице.
— Чего она сказала тебе? — спросил Витя, и в его голосе впервые за долгий разговор прозвучала не глухая оборона, а что-то живое, почти отчаянное.
— Сказала, что не хочет со мной про это говорить, — ответил Саша, поднимаясь. — Но любит тебя ещё.
Витя резко вскинул голову, в его глазах мелькнула надежда, тут же сменившаяся недоверием.
— Это она сказала?
— По ней видно, — Саша уже накидывал пальто, стоя у двери. — Речь про тебя завёл — она поменялась. Вся сжалась, замолчала, глаза в пол. Девки, Вить, они врать не умеют. Особенно такие, как Фиска. — Он застегнул пуговицы. — Съезди, поговори с ней. В шесть у неё конец рабочего дня.
И вышел, плотно прикрыв за собой дверь, оставив Витю одного в тишине кабинета, заваленного документами, с пепельницей, полной окурков, и с одним-единственным вопросом, который бился в голове, заглушая все остальные мысли.
Витя сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой только что скрылся Саша. Тишина давила на уши, наполняя пространство гулом собственных мыслей. Они кружились, сталкивались, разбегались и снова возвращались — к ней. Всегда к ней.
Саша был прав. Чёрт бы его побрал, но он был прав. Витя загружал себя работой до такой степени, что к вечеру валился с ног, лишь бы не оставаться наедине с собой. Лишь бы не думать. Не вспоминать. Не чувствовать эту тупую, ноющую боль в груди, которая появлялась каждый раз, когда он возвращался в пустую квартиру.
В ту квартиру, где всё напоминало о ней.
Он не мог там находиться. Физически не мог. Потому что каждый угол, каждая вещь кричали о ней. Стены, которые они вместе выбирали в магазине, споря до хрипоты — он хотел тёмные, «солидные», она — светлые, уютные. В итоге она настояла на своём, и теперь эти стены смотрели на него пустотой. Мебель, которую она расставляла с таким трепетом, будто строила их общее гнездо. Кухонный стол, за которым она кормила его завтраками, даже когда он ворчал и пытался убежать на работу. Спальня, где запах её духов до сих пор, казалось, витал в воздухе, хотя прошло уже столько времени.
Она выбирала всё это, надеясь построить с ним будущее. Верила, наивная, глупая, прекрасная, что у них всё получится. А он тогда этого не хотел. Не понимал, зачем вообще купил эту квартиру и позволил ей начать обустраивать её. Может, просто плыл по течению?
Он знал, что никакого будущего у них быть не может. Слишком разные. Слишком много лжи. Слишком много того, о чём она никогда не должна была узнать. И иногда, ночами, когда она спала рядом, доверчиво прижавшись к его плечу, его посещала мысль: это не навсегда. Когда-нибудь она уйдёт. Просто устанет терпеть его выходки, его вечное отсутствие, его холодность, перемежающуюся вспышками нежности, которые, наверное, с её стороны выглядели как издевательство.
И он был уверен, что перенесёт её уход легко. Что это будет просто очередной этап, очередная девушка в его длинном списке, о которой он забудет через неделю. Он даже, кажется, ждал этого. Ждал, когда она сорвётся, когда не выдержит, когда дверь захлопнется за ней, и он наконец вздохнёт свободно, без этой странной, пугающей ответственности за чужое счастье.
А когда дело дошло до её ухода — не показательного, не истеричного, а того самого, настоящего, когда она просто собрала вещи и ушла, — он понял, как жестоко ошибался.
Он хотел, чтобы она осталась. Кричал внутри, рвал и метал, но ничего не делал для того, чтобы её удержать. Наоборот — делал всё возможное, чтобы она ушла скорее. Изменял. Врал. Устраивал ей этот дурацкий ледяной душ, когда она пыталась пробиться сквозь его стены. Зачем? Почему он сам разрушал то единственное настоящее, что у него было?
Витя провёл рукой по лицу, стирая несуществующую усталость. Он знал ответ. Знал, но боялся признаться даже себе.
Он не любил её. И сейчас, наверное, не любит. Это слово было слишком громким, слишком правильным для него. То, что он испытывал к ней, было сложнее, запутаннее, страшнее. Он скучал по ней. Дико, невыносимо, до ломоты в костях. Без неё было одиноко так, что хотелось выть. Не хотелось возвращаться домой, зная, что её там нет. Не хотелось просыпаться по утрам, потому что некому было ворчать, что он опять не завтракает. Не хотелось жить той жизнью, которую он сам для себя выстроил — пустой, дорогой, престижной и абсолютно мёртвой.
Он верил в её любовь. Знал, что она любит. Это читалось в каждом её взгляде, в каждом поступке, в том бесконечном терпении, с которым она сносила все его выходки. Ни одна другая на её месте не стала бы терпеть и половины того, что вытерпела она. Ни одна не оставалась бы так долго, ожидая, надеясь, веря, что когда-нибудь он изменится. Что всё у них будет хорошо.
А он не менялся. Не хотел меняться. Или не мог? Сейчас, в этой тишине, он уже не понимал.
Витя перевёл взгляд на часы. Без двадцати шесть. Мысли снова метнулись к ней, но теперь рядом с тоской всплыло другое, тёмное, тяжёлое. То, о чём он старался не думать, но что постоянно жило где-то на задворках сознания.
Ольга.
Он ни разу не пожалел о том, что у них был тот мимолётный роман. Странно, но это было правдой. У него было чувство вины — огромное, давящее, невыносимое. Перед Сашей, который был ему как брат. Перед самой Ольгой, которая после этого смотрела на него с таким стыдом и ужасом, что хотелось провалиться сквозь землю. И перед Фисой. Конечно, перед Фисой — больше всего. Но если бы можно было повернуть время вспять, если бы существовала машина времени, он сделал бы то же самое. Потому что эта связь была не про любовь, не про страсть даже. Это была какая-то тёмная, саморазрушительная тяга, которую он не мог объяснить. Может, способ доказать себе, что он может получить всё, даже то, что трогать нельзя? Может, просто очередная попытка разрушить собственную жизнь?
Ольга теперь его избегала. При каждой случайной встрече она бледнела, отводила глаза, старалась исчезнуть как можно быстрее. Ей было неловко. Ей было стыдно. И Пчёлкин видел это и ненавидел себя за то, что сделал с ней, с Сашей, с их семьёй.
А Фиса… Фису он хотел видеть рядом. Каждый день. Каждую ночь. Хотел, чтобы она ждала его дома, чтобы грела ужин, чтобы ворчала на его вечные опоздания. Хотел чувствовать её тепло, её запах, её присутствие.
Потому что Анфиса Карельская была одной из немногих девушек, которыми он действительно восхищался. Не за красоту — за силу. За то, как она, сломавшись, поднималась снова и снова. За то, как боролась за свою мечту стать врачом, даже когда весь мир был против. За то, как умела любить — без оглядки, без условий, отдавая всю себя без остатка. Сильнее её он не знал никого. Ни одной женщины, ни одного мужчины. Она была той самой редкой породой людей, которые не ломаются, а гнутся, но никогда не падают.
И он потерял её. Потерял по собственной глупости, по собственной трусости, по собственному нежеланию быть тем, кем она его видела.
Витя посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть.
Сердце забилось чаще, выбивая дробь где-то в горле. Он резко встал, опрокинув стул, который с грохотом ударился об пол. Схватил пальто, накинул на плечи, почти бегом выскочил из кабинета, хлопнув дверью так, что в приёмной вздрогнула засидевшаяся секретарша.
— Виктор Павлович, а документы? — крикнула она вдогонку.
Но он уже не слышал. Он летел вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, пока не передумал, пока трусость не взяла верх, пока эта отчаянная, глупая, невозможная надежда ещё горела в груди. На часах было без пятнадцати шесть. Он ещё успевал. Если очень повезёт. Если судьба захочет дать ему ещё один, последний шанс.
Он летел на красный свет, не думая о правилах, не думая о штрафах, не думая ни о чём, кроме стрелки часов, неумолижно приближающейся к шести. Дорога была скользкой, январский снег припорошил асфальт, но Витя не сбавлял скорость. Сердце колотилось где-то в горле, руки, сжимавшие руль, вспотели даже в холодной машине.
По пути, заметив работающий цветочный ларёк, он резко затормозил прямо у тротуара, выскочил, не глуша двигатель, и через минуту вернулся с большим букетом алых роз. Глупо, банально, но что ещё он мог принести женщине, которую предал? Цветы пахли остро и свежо, Витя бросил их на пассажирское сиденье и снова вдавил педаль газа.
До больницы он долетел за считаные минуты. Оставил машину чуть поодаль, в тени высоких тополей, чтобы не маячить на виду. Заглушил двигатель, схватил букет и уже открыл дверцу, чтобы выйти — и замер.
Анфиса выходила из дверей поликлиники.
Она не видела его, не могла видеть — слишком далеко, слишком темно, слишком не ожидала. Но он видел её. Видел каждое движение, каждую деталь, и сердце сжалось в тугой, болезненный комок.
Старый пуховик, тот самый, в котором она ходила ещё до него. Сверху — накинутый капюшон, из-под которого выбивались знакомые кудри. На ногах — достаточно дорогие сапоги. В руках — старая, потёртая сумка, с которой она ходила на учёбу ещё в мединституте.
Она быстро спустилась по обледенелым ступенькам крыльца, привычно, легко, будто делала это сотни раз. И направилась не к остановке, как он ожидал, а прямо, через парковку, к стоящей чуть поодаль машине.
Анфиса подошла к незнакомому автомобилю, остановилась и улыбнулась. Улыбнулась так, как он не видел уже очень давно — открыто, радостно, без тени той постоянной усталости и боли, которые читались в её глазах последние месяцы их отношений.
Дверца машины открылась, и оттуда вышел мужчина. Молодой, симпатичный, с открытым лицом и лёгкой, располагающей улыбкой. Он был одет в добротную, но не кричаще дорогую куртку. Самый обычный, нормальный парень. Не из их мира.
Мужчина начал что-то активно рассказывать, жестикулируя, и Анфиса засмеялась. Громко, заливисто. Её смех разнёсся по морозному воздуху и долетел до того места, где стоял Витя, впиваясь ногтями в букет роз так, что стебли хрустнули.
Он смотрел, как незнакомец открывает перед ней пассажирскую дверь, как галантно, почти театрально подаёт руку, слегка наклонившись, будто усаживает королеву в карету. Анфиса, всё ещё смеясь, пожала его руку — простой, дружеский жест, но от него у Вити внутри всё перевернулось — и легко скользнула на сиденье.
Мужчина захлопнул дверцу, обошёл машину, сел за руль. Ещё мгновение — и автомобиль плавно тронулся с места, выехал с парковки и скрылся за поворотом, оставив после себя лишь клубы выхлопного газа, быстро растворившиеся в морозном воздухе.
Витя стоял неподвижно. Розы, которые он так спешно покупал, сжимая в руке, теперь безжизненно поникли, некоторые лепестки осыпались на снег алыми каплями. Он смотрел на пустую дорогу, и внутри него разрасталась ледяная пустота.
Он опоздал. Она смеялась. С кем-то другим. Садилась в чужую машину. Улыбалась так, как не улыбалась ему уже давно. А он стоял здесь, в тени, с дурацкими розами, с дурацкой надеждой, с дурацкой верой в то, что можно всё исправить одним разговором.
Саша говорил: «Любит тебя ещё». А может, уже нет? Может, то, что он видел по её глазам, было не любовью, а просто болью, которая прошла, уступив место чему-то новому? Может, тот парень — и есть это новое? Нормальное, светлое, без измен, без лжи, без пари и без Ольги?
Витя медленно, будто во сне, разжал пальцы. Розы упали в снег, рассыпавшись алым пятном на белом. Он развернулся и пошёл к своей машине. Ноги были ватными, голова гудела. Внутри, там, где ещё полчаса назад теплилась отчаянная надежда, теперь зияла чёрная, ледяная пропасть.
Он сел за руль, долго смотрел на пустое пассажирское сиденье, потом завёл двигатель и медленно, почти бездумно, выехал с тенистой парковки. В зеркале заднего вида таяли огни больницы, где только что была она. Где она смеялась. С другим. Без него.
