Часть 40
10 марта 2026 г., 23:21
Январский вечер опустился на Москву ранними сумерками, когда Егор вырулил машину со стоянки у поликлиники и направился в сторону дома. В салоне было тепло и уютно, за окнами мелькали огни вечернего города, а Анфиса, откинувшись на сиденье, вполуха слушала его оживлённый рассказ. Он говорил о сегодняшней защите проекта, жестикулировал свободной рукой, то и дело поглядывал на неё с лёгкой, чуть самодовольной улыбкой человека, который только что одержал маленькую, но важную победу.
— …И вот представь, стою я перед этой комиссией, — Егор увлечённо описывал сцену, — а они сидят, как три сыча, лица каменные. Главный архитектор, Кирилл Евгеньевич, этот, с бакенбардами, вообще смотрит на мой чертёж так, будто я ему не ресторан нарисовал, а план захвата мира.
Анфиса улыбнулась, представив эту картину.
— И тут он говорит: «Молодой человек, а почему у вас здесь колонны несущие вот так расположены? Это же неудобно для зонирования!» А я ему: «Кирилл Евгеньевич, это не колонны, это дизайнерский ход! Мы их зеркалами отделаем, визуально пространство расширится, и будет такой эффект — зал поделится на зоны, но при этом останется единым целым». А он смотрит на меня поверх очков и молчит. Я уж думал, всё, провал.
— И что дальше? — спросила Анфиса, заинтересованно глядя на него.
— А дальше я разошёлся, — Егор усмехнулся, довольно поблёскивая глазами. — Начал им расписывать, какой это будет ресторан. И про освещение, и про материалы, и про то, как зимой из окон вид на заснеженный парк открываться будет, а летом можно будет веранду сделать. Короче, сам себя так раскрутил, что к концу презентации уже не просто чертёж защищал, а сам поверил, что это лучший проект в моей жизни.
— И приняли? — с улыбкой спросила Анфиса.
— А то! — Егор довольно хлопнул ладонью по рулю. — Им же чертёж сначала не понравился, я ж говорю. А после моей речи даже этот, с бакенбардами, заулыбался. Сказал, что идея с зеркальными колоннами свежая, и вообще подход одобряет. Так что считай, защита прошла на ура.
— Значит, я тебя поздравляю, — Анфиса улыбнулась ему тепло и искренне.
— Спасибо, кудряшка, — Егор повернулся к ней, и в его глазах заплясали весёлые чёртики. — Значит, на выходных мы идём в ресторан?
Анфиса немного помолчала, глядя в окно на проплывающие мимо витрины и фонари. Вопрос застал её врасплох, хотя, казалось бы, чего уж проще — соглашайся и радуйся. Но слово «ресторан» вдруг кольнуло чем-то болезненно знакомым, вызвав в памяти череду картинок, которые она так старательно пыталась забыть. «Жемчужина». Тот самый ресторан, куда Пчёлкин водил её на первые свидания, где они танцевали медленный танец, где она впервые почувствовала что-то большее, чем неприязнь, где потом было столько всего — и хорошего, и плохого, но неизменно связанного с ним. С Виктором. Рестораны теперь прочно ассоциировались только с Пчёлкиным. Потому что он всегда водил её туда на свидания. И пусть, в основном, только в одну «Жемчужину», но всё равно — само слово теперь отдавало горечью и тоской.
— Может, лучше в театр? — спросила Анфиса, и в её голосе прозвучала лёгкая неуверенность.
— Театр так театр, кудряшка, — Егор улыбнулся ещё шире, без тени разочарования, будто предложение сходить хоть на край света было для него совершенно естественным.
— Тебе не будет там скучно? — поинтересовалась Анфиса, невольно вспоминая, как Пчёлкин морщился при одном только слове «театр», считая это занятие бесполезной тратой времени.
— Почему это? — Егор искренне удивился. — Я люблю представления, особенно комедию. А если серьёзно, мы можем сходить туда, куда хочешь ты. Мне не принципиально, главное — компания.
— Нет, комедия — это хорошо, — Анфиса почувствовала, как на душе становится легче от его простой, ненавязчивой готовности принять её выбор. — Комедию я тоже люблю.
— Значит, в театр на комедию? — уточнил Егор, бросая на неё быстрый взгляд.
— Да. Только представления надо посмотреть, билеты заранее купить, — Анфиса уже мысленно прикидывала, что сейчас идёт в театрах, какие постановки хвалят.
— Можем прямо сейчас доехать, — оживился Егор. — Всё равно по пути. Заскочим в кассу, глянем, что есть на ближайшие выходные.
— Мы этот путь уже проехали, — Анфиса не сдержала улыбки, заметив, что вдали уже виднеются знакомые очертания их панельного дома, а до театральных касс отсюда было совсем в другую сторону.
— Не беда! — Егор, не раздумывая, лихо развернул машину прямо посреди пустынной улицы, вызвав недовольный сигнал какого-то запоздалого водителя.
— Дурачок, — Анфиса рассмеялась, наблюдая за его бесшабашным манёвром.
— Есть немного, — легко согласился Егор, вновь вливаясь в поток машин. — За пять минут долетим, пока касса не закрылась!
Он весело насвистывал какую-то мелодию, уверенно лавируя в вечернем трафике, и Анфиса, глядя на его профиль, освещённый тусклым светом приборной панели, поймала себя на мысли, что уже очень давно не чувствовала себя так легко. Рядом с этим парнем не нужно было ничего из себя строить, не нужно было бояться подвоха или ждать очередной боли. Он был просто рядом — тёплый, живой, искренний. И его предложение сходить в театр, его готовность развернуть машину ради неё, его улыбка — всё это было таким простым и таким правильным, что на душе становилось почти спокойно.
Машина влетела в поток, и вскоре впереди засветились огни театральной афиши. Егор лихо припарковался прямо у входа, заглушил мотор и повернулся к Анфисе.
— Ну что, кудряшка, идём выбирать?
Анфиса улыбнулась ему в ответ и, отстегнув ремень, кивнула:
— Идём. Только если билетов не будет, ты сам виноват, что понёсся сломя голову.
— Будут, — уверенно заявил Егор, открывая дверцу. — Не могут не быть. У меня сегодня день удачный, я чую.
Они вышли из машины и, смеясь, направились к ярко освещённому подъезду театра, где в маленьком окошечке ещё горел спасительный свет театральной кассы. Внутри было тепло и пахло старым деревом, бумагой и ещё чем-то неуловимо театральным — может быть, пылью кулис или гримом, хотя до сцены отсюда было далеко. У окошка, за которым сидела усталая кассирша, стояла небольшая очередь — всего несколько человек, но продвигалась она медленно. Какая-то пожилая пара долго выбирала места, сверяясь с потрёпанной схемой зала, потом женщина в пуховом платке долго отсчитывала мелочь, роняла её, собирала.
Анфиса и Егор встали в конец очереди, и он, чтобы скоротать время, начал рассказывать ей про свой студенческий театральный опыт — как они на первом курсе поставили «Клопа» Маяковского, как он играл какой-то маленький, но ответственный проходной эпизод и как в самый ответственный момент у него отклеились усы. Анфиса смеялась, представляя эту картину, и время летело незаметно.
Наконец подошла их очередь. Кассирша, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и накрашенными ярко-красной помадой губами, сидела за стеклом, подперев щеку рукой, и смотрела на них с тем особенным выражением, какое бывает у людей, которые давно работают с публикой и уже ничему не удивляются. Вид у неё был такой, будто она готова послать куда подальше любого, кто посмеет спросить что-то сложнее, чем «сколько стоят билеты на завтра».
— Молодые люди, вы уже выбрали или нет? — недовольно спросила она, скользнув по ним равнодушным взглядом.
Егор, не растерявшись ни на секунду, шагнул к окошечку и облокотился на деревянную полку, за которой лежали стопки бархатных билетов. Он улыбнулся кассирше своей самой обаятельной улыбкой и что-то сказал негромко, почти доверительно.
Анфиса не расслышала всех слов, но увидела, как лицо женщины вдруг переменилось. Сначала мелькнуло удивление, потом уголки губ дрогнули, и она — впервые за вечер — улыбнулась. По-настоящему, а не дежурно.
— Ну, давайте, подскажу тогда, — сказала она уже совсем другим тоном, мягким и почти ласковым.
— Нам на комедию, — Егор повернулся к Анфисе, подмигнул и снова уставился в окошечко. — Только самую смешную, чтоб живот надорвать.
Кассирша усмехнулась, полистала потрёпанную тетрадь, потом подняла глаза на афишу, висящую над её головой.
— Из комедий сейчас у нас идёт «Ревизор» Гоголя, — сказала она. — Но это классика, там больше сатира, чем смех до слёз. Есть «Женитьба Бальзаминова» — весёлая, народ её любит. А ещё на следующей неделе премьера — «Свадьба с приданым», должно быть занятно. Но билет один остался.
— О, «Женитьба Бальзаминова» — это же наш фильм, — оживился Егор, обернувшись к Анфисе. — Помнишь, там ещё Нонна Мордюкова? Классная комедия. Давай на неё?
— Давай, — кивнула Анфиса, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от этой его непосредственности.
— Давайте два билета, — Егор снова повернулся к кассирше. — На «Женитьбу Бальзаминова». На ближайшие выходные.
Кассирша снова заглянула в тетрадь, поводила пальцем по строчкам.
— На субботу, вечерний спектакль, — начала она монотонно, — свободны только пятый ряд, места три и четыре. Восьмой ряд, места пять и шесть. И второй ряд, места восемь и три.
Егор выслушал, потом повернулся к Анфисе, вопросительно приподняв брови — выбор за ней.
— Давайте восьмой ряд, — сказала Анфиса, подходя ближе. Она уже полезла в сумку, нащупывая кошелёк, приготовилась расплачиваться за свой билет — так было правильно, так было честно.
Но Егор опередил её. Рука его метнулась к карману куртки быстрее, чем она успела достать деньги. Он вытащил несколько купюр, отсчитал нужную сумму и протянул кассирше.
— Держите, пожалуйста.
— Егор, — начала Анфиса, но он только отмахнулся, принимая из рук женщины два билета.
Кассирша отдала ему маленькие картонные прямоугольники, на которых золотым тиснением было выведено название спектакля, ряд и места. Егор сунул их во внутренний карман куртки, бережно, как что-то очень ценное, и, прежде чем Анфиса успела сказать ещё хоть слово, взял её под руку и уверенно повёл к выходу.
Они вышли на улицу, и январский мороз снова обжёг щёки. Анфиса сделала глубокий вдох, чувствуя, как лёгкий холод прочищает лёгкие, и остановилась, глядя на Егора. Тот сиял, как начищенный самовар, явно довольный собой и всей этой спонтанной авантюрой с билетами.
— Егор, — сказала Анфиса, когда они отошли от театра на пару шагов, — сколько стоил билет? Я тебе отдам за свой.
Она снова полезла в сумку, на этот раз решительно, не давая ему возможности возразить. Но Егор только закатил глаза в притворном отчаянии и покачал головой.
— Обижаешь, кудряшка! — сказал он, и в его голосе звучала такая искренняя, неподдельная обида, будто она предложила ему невесть что. — Я пригласил, я и плачу. Так не принято, что ли?
— Принято, но... — Анфиса запнулась, не зная, как объяснить. Ей было неловко принимать от него деньги, казалось, что это накладывает какие-то обязательства. С Пчёлкиным всё было иначе — он платил всегда и за всё, и это было частью их мира, где он был хозяином, а она — той, кого он обеспечивал. Здесь же, с Егором, всё было по-другому. Проще, честнее, но от этого ещё более непривычно.
— Никаких «но», — перебил он её, мягко, но настойчиво. — И не спорь. А то обижусь и пойду пешком, а ты потом ищи меня в сугробах.
Анфиса не выдержала и рассмеялась. Его лёгкость, его умение перевести любой неловкий момент в шутку, его искреннее желание сделать ей приятно — всё это было таким простым и таким правильным, что спорить дальше не имело смысла.
— Ладно, — сдалась она, улыбаясь. — Уговорил. Но тогда в следующий раз плачу я.
Егор вдруг остановился, посерьёзнел и посмотрел на неё так, что Анфиса даже растерялась. В его глазах не было ни тени той привычной лёгкой насмешки, с которой он обычно шутил.
— В следующий раз, — сказал он тихо, но очень твёрдо, — только если в следующей жизни. А в этой я не допущу, чтобы девушка за меня платила. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Заруби это себе на носу, кудряшка, и даже не пытайся спорить.
Анфиса открыла рот, чтобы возразить, но под его взглядом слова застряли где-то в горле. В этом простом заявлении было столько спокойной, уверенной мужской силы, что спорить действительно не хотелось. Только тепло разлилось по груди — оттого, что кто-то вот так, запросто, берёт и решает за неё эти мелочи, не спрашивая, не требуя ничего взамен, просто потому что так правильно.
Они направились обратно к машине, и Анфиса поймала себя на том, что идёт, чуть касаясь его руки, и это прикосновение не вызывает ни страха, ни тревоги, ни желания отдёрнуться. Только тепло и спокойствие.
Тем временем Виктор Пчёлкин сидел в своей машине, припаркованной у тротуара неподалёку от театральной кассы. Он не знал, зачем сюда приехал. Руки сами вывернули руль, когда он увидел, как машина того парня лихо развернулась и понеслась в обратном направлении. Он ехал за ними, не отдавая себе отчёта, на автомате, сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели.
Он видел, как они вышли из машины. Как она смеялась. Как он что-то говорил ей, наклоняясь ближе. Как они вместе зашли в театр, и он остался ждать. Ждать и смотреть на освещённые окна, за которыми она выбирала билеты с другим мужчиной.
В салоне его автомобиля было темно и холодно. Двигатель работал на холостых, обогреватель гнал тёплый воздух, но Витю бил озноб. Он смотрел на силуэты, мелькающие в свете фонарей, и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёмное, липкое, невыносимое. То, что он раньше называл ревностью, но теперь это слово казалось слишком мелким для той бури, что рвала его изнутри.
Они купили билеты. Он видел, как они вышли, как она смеялась его шуткам, как он взял её под руку. Видел, как она остановилась, полезла в сумку, явно пытаясь отдать деньги, и как он ей что-то сказал — такое, от чего она перестала спорить и улыбнулась.
Пчёлкин зажмурился, с силой провёл ладонью по лицу. Открыл глаза — картина не исчезла. Они всё так же стояли у входа, теперь уже просто разговаривая, не торопясь уходить. Она смотрела на него снизу вверх и улыбалась. Улыбалась так, как не улыбалась ему уже очень давно.
Витя не выдержал. Он резко вывернул руль, выезжая с парковки, и вдавил педаль газа. Машина рванула с места, обдав снежную крошку волной горячего выхлопа. Он не смотрел в зеркала заднего вида. Не хотел видеть, как они останутся там, вдвоём, в свете театральных огней, счастливые и без него.
Город нёсся навстречу, рассекаемый фарами, и Витя гнал, не разбирая дороги, не думая о том, куда едет. Просто прочь. Подальше от этого места, от этой боли, от этого осознания, что она больше не его. И никогда уже не будет.
Дома, в пустой квартире, его ждала тишина. И бутылка виски на кухонном столе, начатая ещё вчера. Он сбросил пальто прямо в прихожей, прошёл на кухню, налил до краёв и залпом выпил, даже не почувствовав вкуса. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом внутри, но не принесла облегчения. Он стоял у окна, глядя на ночной город, на миллионы огней, за каждым из которых теплилась чья-то жизнь, и чувствовал себя абсолютно, безнадёжно одиноким в своей шикарной, мёртвой квартире, где всё напоминало о ней. О той, кто сейчас, возможно, всё ещё стоит у театра, смеясь над шуткой другого мужчины.
***
Оставшаяся рабочая неделя пролетела незаметно, словно её и не было. Анфиса крутилась между работой в поликлинике, домашними хлопотами у Наташи и мыслями о предстоящем походе в театр, которые согревали где-то глубоко внутри, как маленький, тщательно оберегаемый огонёк. И вот наступила суббота.
Анфиса проснулась не от будильника и не от солнечного света, пробивающегося сквозь занавески. Она проснулась от звуков, которые за последние месяцы стали почти привычным фоном жизни в этой коммунальной квартире — от скандала. Только в этом скандале, судя по голосам, участвовал всего один человек. Анфиса приоткрыла глаза, вслушиваясь в звонкий, срывающийся на визгливые нотки голос Вари.
— В понедельник документы заберу из школы и уеду! Слышишь!?
В ответ — тишина. Тяжёлая, давящая, красноречивее всяких слов.
— И жить буду у бабушки, вместе с Митькой! — голос Вари дрогнул, в нём послышались истеричные нотки. — Надоело всё! Тебе плевать на меня!
Анфиса вздохнула, понимая, что доспать уже не удастся. Она села на диване, накинула халат поверх ночной рубашки, сунула ноги в тапки и, пригладив рукой спутанные после сна кудри, направилась к двери.
— Ну-ка замолчи! — услышала она голос Николая Петровича, и в нём звучало непривычное раздражение. — Время только восемь утра, дети ещё спят, а ты разоралась на всю квартиру! Совесть имей!
Анфиса вышла в коридор и направилась на кухню, откуда доносились голоса. Картина открылась перед ней сразу: Варя стояла у порога, сжав кулаки, с покрасневшим лицом и злыми, блестящими от непролитых слёз глазами. Наташа сидела за столом, перед ней стояла кружка с чаем, и она смотрела куда-то в окно, мимо дочери, мимо всего происходящего, с таким видом, будто её здесь не было вовсе. Николай Петрович стоял у двери, недовольно кряхтя.
— Доброе утро, Николай Петрович, — сказала Наташа, и голос её прозвучал так неестественно спокойно и тихо, что Анфиса невольно поёжилась. — Чайку?
— Нет, спать пойду, — проворчал старик, бросив последний взгляд на Варю. — Я, между прочим, с ночной смены! Только глаза закрыл — и на тебе, концерт по заявкам.
— Везёт, — Наташа усмехнулась уголком губ, глядя всё так же в окно. — А я вот щас пойду.
Анфиса вышла в коридор и направилась на кухню, откуда доносился запах свежезаваренного чая и слышалось тяжёлое молчание. На пороге она столкнулась с Николаем Петровичем — тот действительно направлялся в свою комнату, на ходу поправляя помятый халат.
— О! — воскликнул он, заметив Анфису. — Тебя тоже разбудили?
— Доброе утро, Николай Петрович, — мягко сказала Анфиса, уступая ему дорогу.
— Доброе, доброе, — проворчал старик и скрылся за своей дверью.
Анфиса зашла на кухню. Картина открылась привычная и одновременно тягостная: Наташа сидела за столом, уставившись в одну точку перед собой, кружка с чаем в её руках давно остыла. Варя стояла в дверном проёме, сжав кулаки, и смотрела на мать с таким выражением, будто ждала — ну взорвись ты уже, закричи, запрети, только не молчи! Но Наташа молчала. Она даже не повернула головы в сторону дочери.
— Извините, — процедила Варя сквозь зубы, глядя на мать с вызовом и отчаянием одновременно. — Я пойду вещи соберу.
Она постояла ещё секунду, ожидая хоть какой-то реакции. Наташа даже не шелохнулась. Тогда Варя развернулась и ушла в детскую, с силой хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в кухонном шкафчике.
— Фис, иди садись, — Наташа, наконец, отмерла. Она поднялась, достала с полки Анфисину кружку — ту самую, с отбитой ручкой, которую все собирались выбросить, но как-то привыкли, — и налила из закопчённого чайника горячего чаю. Поставила перед Анфисой и снова опустилась на стул напротив.
— Спасибо, — тихо сказала Анфиса, обхватывая кружку ладонями. Она помолчала, глядя на Наташу, на её осунувшееся лицо, на тени под глазами, которые стали ещё заметнее. — Всё нормально?
— Да, — отозвалась Наташа, и голос её дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Устала просто. Пусть все делают, что хотят. — Она сделала глоток чая, поморщилась, будто он был горьким, хотя Анфиса знала, что Наташа всегда пила с тремя ложками сахара. — Эта к Митьке своему в деревню едет. Николай Петрович пусть пьёт дальше. Ленка с Лёшкой пусть и дальше школу прогуливают. Всё. Сил моих больше нет.
— Лена с Лёшей школу прогуливают? — удивилась Анфиса, отставляя кружку. Она знала этих двоих как довольно ответственных детей, во всяком случае, младшие всегда слушались мать.
— Да, — Наташа горько усмехнулась. — Ко мне вчера их классная руководительница приходила. Я сидела и краснела, как первоклассница. Представляешь? Вместо меня записку написали — якобы от меня — и с утра пораньше шли на горку, на каток, в общем, куда угодно, но только не в школу. Три дня уже прогуливают. А я и не знала.
— Наказала? — спросила Анфиса, хотя уже догадывалась об ответе.
— Нет. — Наташа покачала головой, и в этом движении было столько усталой безнадёжности, что Анфисе захотелось её обнять. — Всё. Хватит. Бегать за всеми и сопли подтирать я больше не буду. Если думают, что с отцом им лучше будет — пожалуйста. Дверь открыта. Больше никого не держу.
— Наташ... — начала Анфиса, но та только отмахнулась.
— Вечером поболтаем, — сказала она, поднимаясь и одёргивая халат. — Я на работу. За Машкой и Васькой приглядишь одним глазом?
— Пригляжу, — кивнула Анфиса. — Только я вечером в театр иду.
Наташа, уже собиравшаяся выйти из кухни, замерла и обернулась. В её глазах мелькнуло что-то живое — удивление, смешанное с надеждой.
— В театр? — переспросила она. — Что, опять этот Пчёлкин объявился? — В голосе её прозвучала лёгкая, почти незаметная тревога, словно она боялась, что Анфиса снова шагнёт в тот же омут.
— Нет, — Анфиса покачала головой и сама не заметила, как улыбнулась. — С Егором.
— С Егором, — задумчиво повторила Наташа, и лицо её смягчилось. Она даже присела обратно на табуретку, будто эта новость требовала обсуждения. — Это хорошо. Я его ещё ребёнком помню. Шальной немного, но так... хороший парень, весёлый. Мать у него нормальная, отец тоже при деле. Не чета некоторым.
— Да мы просто... — начала Анфиса, чувствуя, как щёки начинают гореть.
— Ну просто или не просто, — перебила Наташа, и впервые за утро в её голосе появились тёплые нотки, — не очень-то и важно. Сходи, развейся, отвлекись. А потом расскажешь всё. Я бутылочку вина куплю, зарплату сегодня должны дать. Посидим, поговорим по-бабски.
Она встала, одёрнула халат, уже собранная и готовая к выходу.
— Всё, ушла. Пока, удачи, — бросила она уже на пороге и скрылась в коридоре.
Анфиса осталась одна на кухне. За тонкой стенкой детской было тихо. Из комнаты Николая Петровича доносился приглушённый храп. Она обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, и смотрела в окно на серое январское утро. За стеклом медленно кружились редкие снежинки, где-то во дворе уже лаяли собаки, а в голове звенела мысль: сегодня вечером — театр. С Егором. И от этой мысли на душе становилось легко и немного тревожно, как перед чем-то новым и важным.
Ближе к вечеру комната Анфисы напоминала поле боя. На диване громоздилась гора вещей — три кофты, две юбки, джинсы, которые она в итоге решила не надевать, и платье, подаренное Наташей на Новый год, которое сейчас красовалось на ней. Косметичка была раскрыта, из неё торчали тюбики и кисточки, а на тумбочке белел рассыпанный ватный диск.
— Анфиса, я тоже пойду, — заявила Маша, стоя на стуле перед зеркалом и сосредоточенно водя по губам Анфисиной помадой. Девочка так увлеклась процессом, что, кажется, планировала израсходовать всю помаду до последнего миллиметра, не переставая водить ярко-красным стиком по своим детским губам.
Анфиса, наконец справившись с молнией на платье, распрямилась и перевела взгляд на Машу. То, что она увидела, заставило её широко раскрыть глаза. Лицо у Маши было всё в помаде — щёки, нос, даже лоб горели алыми пятнами, будто девочка решила нанести боевой раскрас индейца.
— А давай-ка ты лучше останешься дома, — сказала Анфиса, подходя к ней и незаметно, ловким движением забирая из маленьких пальцев помаду. — За старшую, пока мама не придёт.
— За старшую? — Маша округлила глаза, мгновенно забыв о потере помады. В её представлении это звучало почти как посвящение в рыцари.
— Да, — Анфиса сняла её со стула и поставила на пол, стараясь не испачкать платье о её разрисованное лицо.
— Ну ладно, — великодушно согласилась Маша, подбоченившись. — Так и быть. А ты с Егором пойдёшь?
— С Егором, — Анфиса улыбнулась, поворачиваясь к зеркалу и начиная сама подкрашивать губы. Движения её были спокойными, уверенными, но внутри почему-то трепетало.
— А я, когда вырасту, за него замуж выйду, — заявила Маша, наблюдая за ней с таким видом, будто только что приняла судьбоносное решение.
Анфиса широко улыбнулась, глядя на маленькую девочку в зеркальном отражении. Серьёзное личико, перепачканное помадой, и глаза, горящие детской верой в то, что всё возможно.
— Выйдешь, конечно же, — сказала Анфиса, чтобы не разбивать детские мечты и эту трогательную, глупую фантазию. — Только подрасти сначала.
— И долго расти? — в голосе Маши прозвучало искреннее возмущение, будто её заставляли ждать вечность.
— Лет десять, как минимум, — Анфиса убрала помаду в косметичку и закрыла её.
— Ого, — Маша скривилась, закатив глаза. — Это долго очень! Егор же тогда уже старый будет!
Анфиса расхохоталась. Представив себе Егора через десять лет — старого, по меркам семилетней Маши. Она взяла серьги, подаренные Томой на Новый год, и принялась вдевать их в уши. В золотых серёжках отразился тусклый свет лампочки, и на мгновение Анфисе показалось, что она слишком наряжается для простого похода в театр с соседом. Слишком старается. Но мысль ушла так же быстро, как пришла, потому что в дверь постучали.
Маша метнулась быстрее молнии.
— Ой, Егор пришёл! — через секунду завопила она из прихожей. — Фиса, я не могу дверь открыть!
Анфиса схватила сумку, бросила последний взгляд в зеркало — кудри уложены, платье сидит хорошо, серьги блестят, — и вышла в прихожую. Маша стояла перед дверью, приплясывая на месте от нетерпения, и тянулась к ручке, но рост не позволял.
— Сейчас, сейчас, — улыбнулась Анфиса, отодвигая её в сторону, и открыла дверь.
Дверь открылась. На пороге стоял Егор.
Анфиса на мгновение замерла, разглядывая его. Чёрные брюки, тёмная куртка нараспашку, под которой виднелась белоснежная рубашка. В руках он держал букет белых роз — крупных, ещё не до конца распустившихся, с длинными упругими стеблями. В прихожую потянуло свежим, чуть сладковатым запахом.
— Ого, кудряшка! — выдохнул Егор, и глаза его засветились искренним восхищением. — Ты как с обложки журнала.
Он протянул ей розы, и Анфиса, принимая букет, почувствовала, как щёки начинают теплеть.
— Спасибо, — сказала она, прижимая цветы к груди. — Не стоило.
— Обижаешь, — Егор покачал головой, и улыбка его стала ещё шире. — Поход в театр с красивой девушкой всегда должен сопровождаться цветами. Это закон.
— А мне цветов не полагается? — раздался серьёзный голос из-за спины Анфисы.
Из-за её ноги выглядывала Маша, насупившаяся и строгая, с лицом, всё ещё украшенным алыми разводами Анфисиной помады. Вид у неё был такой, будто она требует отчёта за каждую невыполненную обязанность.
Егор перевёл взгляд на девочку, и глаза его округлились в притворном изумлении.
— Ух ты! — воскликнул он и тут же присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Он с усмешкой рассматривал Машин «макияж», стараясь сохранять серьёзность. — А ты откуда такая красивая? Неужели на свидание ходила?
— Нет, — важно ответила Маша. — Я за старшую остаюсь.
— Ну, это должность серьёзная, — кивнул Егор, и лицо его стало подчёркнуто уважительным. — Тогда старшей, вместо цветов, лучше вот это.
Он запустил руку в карман куртки и извлёк оттуда шоколадку — большую, в яркой обёртке.
— Лучше же, чем какие-то там розы? — подмигнул он Маше.
— Конечно лучше! — Маша моментально забыла про цветы и потянулась за шоколадкой, но Егор ловко отдёрнул руку.
— Только поделись со сёстрами и братьями, — строго сказал он.
— Это смотря как вести себя будут, — солидно ответила Маша, но глазки её горели нетерпением.
— Одну секунду, я цветы в воду поставлю, — сказала Анфиса и скрылась на кухне.
Она нашла вазу — старую, с отбитым краешком, но всё ещё крепкую, — налила воды и принялась расправлять стебли, стараясь, чтобы букет смотрелся красиво. Из прихожей доносились голоса.
— Я, кстати, тут думала и решила, — донеслось до неё Машино вещание. — Егор, извини, но замуж я за тебя не пойду.
Анфиса замерла с цветами в руке, прислушиваясь, и улыбнулась, представив лицо Егора.
— Как же так!? — воскликнул он театрально, с таким неподдельным ужасом в голосе, будто ему только что сообщили о конце света.
— Я маленькая ещё, — терпеливо объяснила Маша. — Мне вырасти надо. А когда я вырасту, ты уже старый будешь.
Анфиса, уже поставившая цветы, зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Она быстро вышла в прихожую и, стараясь не смотреть на Егора, принялась обувать сапоги, краем глаза наблюдая за этой сценой.
Егор стоял на корточках перед Машей, и лицо его изображало глубочайшую трагедию.
— Мария, вы разбили мне сердце, — произнёс он драматическим шёпотом, прижимая руку к груди.
Маша посмотрела на него серьёзно, нахмурив лоб, и вдруг выдала:
— Давай склеим! У нас клей хороший есть. Мы им кружку склеивали, когда она разбилась!
Анфиса не выдержала. Она расхохоталась, и Егор, глядя на неё, тоже рассмеялся — громко, заливисто, от души. Маша смотрела на них с недоумением, не понимая, что такого смешного сказала.
— Так, старшая, — Анфиса справилась наконец со смехом и, натягивая куртку, строго посмотрела на Машу. — Мама придёт через полчаса. Из дома не выходить, дверь никому не открывать. Закроетесь все в детской и играйте. Поняла?
— Поняла, — кивнула Маша, уже открывая шоколадку.
— Всё, я ушла.
— Чтобы в одиннадцать была дома! — строго сказала Маша, и голос её был точной копией Наташиного — та же интонация, тот же командный тон.
Анфиса и Егор переглянулись.
— Строгий у вас командир, — заметил Егор, выходя из квартиры в коридор.
— Да уж, — усмехнулась Анфиса, закрывая за собой дверь и слыша, как с той стороны лязгает щеколда — Маша выполняла приказ.
Они спустились по лестнице, вышли на улицу, и морозный воздух обжёг щёки. Вечерний двор был тих, лишь где-то вдалеке лаяла собака да редкие прохожие торопились по своим делам.
— Ну что, кудряшка, — Егор повернулся к ней и протянул руку, помогая обойти скользкий участок тротуара. — Готова к культурному шоку?
— Всегда готова, — улыбнулась Анфиса, принимая его руку, и они направились к машине, оставляя за спиной тёплый свет подъезда и детский смех, который всё ещё звучал в её памяти.
Они вошли в театр. В фойе было людно, пары и компании неспешно прогуливались, разглядывая портреты актёров на стенах и афиши будущих премьер.
Егор помог Анфисе снять куртку, и пока она поправляла платье, он уже начал рассказывать:
— А знаешь, кудряшка, меня с друзьями когда-то из этого самого театра выгнали, — сказал он с усмешкой, сдавая их верхнюю одежду в гардероб.
— Серьёзно? — Анфиса подняла брови, беря номерки.
— Ага. Ещё на первом курсе, — Егор взял её под руку, и они направились к лестнице, ведущей в зрительный зал. — Нас тогда директор института заставил прийти на какой-то спектакль. Жутко скучный, я даже название забыл, потому что специально выкинул из головы. Классика какая-то, где все ходят медленно и говорят заумными фразами. Мы, первокурсники, сидим, мучаемся. Кто-то уснул, кто-то есть начал — у нас с собой бутерброды были, мы ж голодные пришли, — кто-то разговаривать пытается шёпотом, но получается громко.
Анфиса слушала и улыбалась, представляя эту картину.
— И вот сидит перед нами мужик, — продолжил Егор, жестикулируя свободной рукой. — Лысый такой, важный. И в середине спектакля начинает к нашей одногруппнице приставать. Обернётся и что-то шепчет, то руку на спинку её стула положит, то ещё что-то. А она стесняется, молчит, краснеет. Тут мой друг Толян — вспыльчивый пацан, ему эта девчонка нравилась — не выдержал. Начал на этого мужика гнать: мол, чего пристаёте, отстаньте от человека. А мужик тоже с характером оказался, слово за слово — и понеслось.
— И чем кончилось? — спросила Анфиса, уже предчувствуя развязку.
— Толян взял и ударил его программкой, — Егор сделал паузу для комического эффекта.
— Программкой? — Анфиса усмехнулась, представляя это оружие.
— Ну да. Слегка так, по лицу ему этой программкой, — Егор изобразил жест, будто действительно кого-то бьёт сложенной бумагой. — Мужик разозлился, как накинется на нас! А тут пацан, который уснул, спросонья ничего не понимает, как заорёт: «Наших бьют!» — и всё. Драка началась. Шум, гам, крики, актёры на сцене текст забыли. В итоге нас оттуда сразу в участок забрали. А потом ещё чуть из института не отчислили за дебош.
Анфиса расхохоталась. Смех её разнёсся по фойе, привлекая внимание проходящих мимо театралов, но ей было всё равно.
— Не представляю, как можно устроить драку в театре, — сказала она, вытирая выступившие слёзы.
— А вот так, — развёл руками Егор. — Талант у нас был.
Они прошли в зал и нашли свои места в восьмом ряду. Кресла оказались удобными, бархатными, с высокими спинками. В зале постепенно гасили свет, публика рассаживалась, слышался приглушённый гул голосов, шуршание программок, покашливания.
Началось представление.
Спектакль оказался действительно смешным — лёгким, искромётным, с хорошими актёрами, которые явно получали удовольствие от того, что делали. Анфиса то и дело ловила себя на том, что улыбается, а иногда и смеётся в голос, забывая о том, что она в театре, где положено вести себя прилично. Егор рядом то и дело наклонялся к ней, чтобы что-то шепнуть, но каждый раз, едва начав фразу, замолкал и начинал давиться смехом.
Они переговаривались вполголоса в коротких паузах между действиями, когда зал взрывался смехом и можно было позволить себе пару слов.
— А вот это мне напоминает... — начинал он шёпотом, и вдруг плечи его начинали трястись, он зажимал рот рукой и беззвучно трясся от смеха.
— Что? — шептала Анфиса, косясь на него.
— Потом... — выдыхал Егор, вытирая слёзы. — Не могу сейчас...
Так повторялось несколько раз. В какой-то момент Анфиса уже не столько смотрела на сцену, сколько косилась на него, ожидая очередного приступа, и это было даже смешнее самого спектакля.
Когда занавес закрылся под гром аплодисментов, и в зале зажгли свет, они выбрались в фойе вместе с потоком публики.
— А ничего спектакль, весёлый, правда? — сказал Егор, когда они вышли из зала.
— Ага, обхохочешься, — съязвила Анфиса, толкая его локтем в бок. — Особенно как ты почти в каждой сцене вспоминал что-то из своего прошлого, пытался мне рассказать и в итоге не мог, потому что от смеха умирал.
— Ну я же культурно обогащался! — возразил Егор, прижимая руку к сердцу. — Делился впечатлениями в режиме реального времени. Это, между прочим, дорогого стоит.
— Дорогого стоит твоё бормотание мне в ухо? — приподняла бровь Анфиса.
— Именно! — ничуть не смутился он. — Ты теперь знаешь, что в моей студенческой жизни был случай, похожий на эту сцену с купчихой, только там вместо купчихи была тётка из общежития, а вместо свахи — комендантша.
Анфиса закатила глаза, но улыбнулась. Они встали в очередь за куртками, и Егор продолжил рассказывать — теперь уже про то, как они с Толяном однажды пытались отметить сдачу экзамена, а в итоге отмечали провал, и вышло даже веселее. Анфиса слушала, улыбалась, и ей было хорошо. Просто, спокойно, без надрыва.
— Фиса! — раздался вдруг знакомый голос за её спиной.
Она обернулась и наткнулась взглядом на Тому и Валеру. Тома стояла в роскошной шубе, разрумянившаяся с мороза, Валера — в строгом пальто, с лёгкой улыбкой на лице.
— Привет, — сказала Анфиса, и в голосе её прозвучала лёгкая неловкость. Она не ожидала встретить здесь кого-то из того мира.
— Привет! — Тома шагнула к ней и крепко обняла, пахнув духами и холодом.
— Ну здравствуй, совсем пропала! — Валера тоже обнял её, чуть крепче, чем требовали приличия, но по-дружески. — Сто лет тебя не видел.
— Работа, — пожала плечами Анфиса, высвобождаясь из объятий. — А вы тут что?
— А мы на спектакль пришли, — ответила Тома, сияя. — Через двадцать минут начинается.
— А я вот тоже, — Анфиса кивнула в сторону гардероба, откуда уже выдавали куртки. — Только что со спектакля. — Она спохватилась и, повернувшись к Егору, взяла его за руку, подтягивая ближе. — Ой, Тома, Фил, это Егор, мой сосед. Егор, это Тамара и Валера, мои знакомые.
Валера и Егор пожали друг другу руки, обменявшись короткими, оценивающими взглядами. Тома тоже протянула руку, улыбнувшись Егору открыто и дружелюбно.
— Ребят, может, тогда в ресторане вместе посидим? — предложила Тома, и в глазах её загорелась надежда. — Поболтаем, выпьем чего-нибудь. Мы же так давно не виделись!
— Но у вас же спектакль, — быстро ответила Анфиса. Она чувствовала, как внутри поднимается сопротивление — совсем не хотелось проводить вечер в компании лучшего друга Пчёлкина и его жены. Слишком свежи были воспоминания, слишком много ниточек тянулось от них к тому миру, от которого она так старательно отгораживалась. Да и перед Егором неудобно — он-то думал, что они идут просто в театр вдвоём, а не в компанию к незнакомым людям.
— Ну и что? — Тома махнула рукой, не желая сдаваться. — В следующий раз сходим.
— Нет, ну что вы, — упёрлась Анфиса. — Билеты же пропадут.
Валера, стоявший чуть поодаль, вдруг понимающе улыбнулся, глядя на Анфису. В его взгляде читалось что-то такое, от чего Анфисе стало неловко — он явно понял, что она не желает сидеть с ними в ресторане. Понял и не осудил, но от этого лёгкого смущения никуда не деться.
— Ну правда, Том, — сказал он мягко, обращаясь к жене. — Ты же так на этот спектакль хотела, мы билеты за месяц покупали. А с ребятами ещё встретимся, посидим как-нибудь отдельно. — Он перевёл взгляд на Анфису, потом на Егора и добавил: — Правда же?
— Конечно, — дружелюбно ответил Егор, и в его голосе не было ни тени неловкости или разочарования. — В другой раз обязательно. Тем более я теперь в курсе, какие у Фисы знакомые интересные.
— Ну ладно, — вздохнула Тома, но улыбка её оставалась тёплой. — Тогда на связи. Фис, ты звони, не пропадай! — Она снова обняла её на прощание, шепнув на ухо: — Хороший парень, мне понравился.
Анфиса только улыбнулась в ответ, чувствуя, как краснеют щёки.
Тома и Валера направились в зал, а Егор и Анфиса начали одеваться.
— Нормальные ребята, — заметил Егор, застёгивая куртку. — Давно знакомы?
— Да так, — уклончиво ответила Анфиса. — По старой жизни.
Она не хотела вдаваться в подробности. Не сейчас, не здесь, когда вечер был таким лёгким и приятным. И Егор, к её благодарности, не стал расспрашивать.
Они вышли из театра, и морозный воздух снова ударил в лицо, но теперь он казался не колючим, а бодрящим. В небе висела луна, крупная и яркая, снег поскрипывал под ногами.
— Ну что, кудряшка, — Егор повернулся к ней, пряча руки в карманы, — может, кофе где-нибудь выпьем? Или поедем сразу домой?
Анфиса посмотрела на него, на его улыбку, на то, как весело блестят глаза, и подумала, что домой совсем не хочется.
— Кофе, — сказала она. — Давай кофе. Где-нибудь, где тепло и не очень людно.
— Есть одно местечко, — загадочно улыбнулся Егор. — Недалеко отсюда. Маленькая венская кофейня. Там такие пирожные делают — пальчики оближешь.
— Венская кофейня? — удивилась Анфиса. — В Москве?
— Ну, не совсем венская, — признался Егор, открывая перед ней дверь машины. — Просто называется так. Но пирожные там действительно отличные. Проверено лично.
Анфиса села в тёплый салон, и Егор захлопнул дверцу. Через мгновение он уже был за рулём, и машина плавно тронулась, увозя их от театральных огней в ночной город, где их ждал кофе, пирожные и ещё немного этого лёгкого, ни к чему не обязывающего счастья.
Они сидели в маленькой венской кофейне, спрятанной в одном из тихих переулков недалеко от театра. Место оказалось и правда уютным — низкие сводчатые потолки, тяжёлые бархатные шторы бордового цвета, круглые столики, покрытые клетчатыми скатертями, и мягкий свет настенных бра. Пахло кофе, корицей и чем-то сладким, только что из печи. За стойкой суетился пожилой мужчина в белом фартуке.
Егор заказал два кофе и тарелку штруделя с яблоками. Анфиса сидела напротив, смотрела, как за окном медленно кружатся снежинки, и чувствовала, как напряжение, появившееся после встречи с Томой и Валерой, понемногу отпускает.
— Всё хорошо? — вдруг спросил Егор, и в его голосе прозвучала та мягкая, ненавязчивая забота, которая уже успела стать для Анфисы привычной.
— Да, — Анфиса натянула улыбку на лицо, стараясь, чтобы она выглядела естественной. — А что?
— Просто, — Егор пожал плечами, но взгляд его оставался внимательным, изучающим. — Ты какая-то грустная стала после того, как мы твоих знакомых встретили.
Анфиса молчала, опустив глаза в чашку с кофе, который им только что принесли.
— Ну, наверное, мне показалось, — тут же добавил Егор, словно пытаясь сгладить неловкость. — Бывает, знаешь, просто усталость после спектакля. Я сам иногда после хорошего представления такой задумчивый хожу, будто не в театре был, а в библиотеке просидел.
— Нет, нет, — Анфиса покачала головой, чувствуя, что он заслуживает хотя бы части правды. Не всей, конечно, но хотя бы той, которую можно рассказать, не выворачивая душу наизнанку. — Просто не ожидала их там увидеть. Да и... неловко с ними встречаться.
Егор слушал молча, не перебивая, только помешивал ложечкой свой кофе, давая ей время собраться с мыслями.
— Если хочешь расскажи, — сказал он наконец. — Легче станет. Я умею слушать. И, в отличие от моих друзей-студентов, не усну посреди рассказа.
Он улыбнулся, и эта лёгкая, самоироничная улыбка помогла Анфисе расслабиться.
— Да тут рассказывать-то нечего, — вздохнула она, отламывая кусочек штруделя вилкой. — Это просто... лучший друг моего бывшего молодого человека и его жена. Поэтому мне неловко с ними общаться.
Егор кивнул, обдумывая услышанное.
— А, понятно, — сказал он спокойно. — Ну да, такие встречи всегда выбивают из колеи. Особенно если расставание было... ну, не очень гладким.
— Оно было ужасным, — вырвалось у Анфисы раньше, чем она успела подумать. Она прикусила губу, но слово уже вылетело.
Егор снова кивнул, не задавая лишних вопросов, не пытаясь лезть в душу. Просто принял эту информацию как факт.
— Знаешь, — сказал он после паузы, — у меня тоже был такой опыт. С девушкой, с которой мы встречались почти два года. Расстались так, что я полгода вообще в ту сторону не смотрел, где могли встретиться её друзья. А уж если натыкался на кого-то из общих знакомых — всё, день насмарку.
— И как ты справился? — спросила Анфиса, поднимая на него глаза.
— Да никак, — усмехнулся Егор. — Просто время прошло. И однажды я понял, что мне всё равно. Не сразу, конечно. Но понял. — Он отпил кофе и добавил: — А с этими ребятами, с Валерой и Томой, они хорошие вроде. Не лезут, не давят. Может, просто дать себе время?
— Наверное, — тихо согласилась Анфиса. — Они правда хорошие. Тома вообще ко мне хорошо относилась, мы даже дружили немного. Просто... слишком много всего с ними связано.
— Понимаю, — Егор отодвинул пустую чашку и откинулся на спинку стула. — Но сегодня ты молодец. Держалась отлично. Я бы даже не заметил, если б не присматривался специально.
— А ты присматривался? — Анфиса вдруг поймала себя на том, что этот вопрос её не пугает, а скорее забавляет.
— Ну а как же, — Егор ничуть не смутился. — Я же с тобой, кудряшка. Конечно, присматриваюсь. Хочу понять, что у тебя на душе, о чём ты думаешь, что тебя радует, а что огорчает. Это же нормально — интересоваться человеком, с которым проводишь время.
Анфиса смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Такой простой, честный ответ. Без намёков, без игр, без попыток что-то выведать или использовать.
— Спасибо, — сказала она просто.
— За что? — удивился Егор.
— За то, что не лезешь, но при этом спрашиваешь, — ответила Анфиса и сама удивилась своим словам. — За то, что понимаешь. За то, что рядом.
Егор улыбнулся своей открытой, мальчишеской улыбкой.
— Ну, кудряшка, ты меня растрогала. Давай-ка лучше ещё по чашке кофе? А потом я отвезу тебя домой, к твоему строгому командиру, который велел быть в одиннадцать.
Анфиса рассмеялась, и напряжение последних минут окончательно растворилось в этом смехе, в тепле уютной кофейни, в спокойном взгляде человека напротив.
— Давай, — согласилась она.
Егор махнул рукой официанту, заказывая ещё две чашки, и они продолжили сидеть, говорить ни о чём и обо всём сразу, пока за окном падал снег, а время текло медленно и сладко, как тёплый мёд.
Анфиса зашла в квартиру в двенадцатом часу. После кафе они с Егором решили прогуляться в парке, который находился совсем рядом с кофейней, и так увлеклись разговором, что совершенно не уследили за временем. Снег хрустел под ногами, фонари отбрасывали длинные тени, а Егор всё рассказывал и рассказывал — про свои студенческие проделки, про первую любовь, про то, как они с друзьями однажды забрели в какой-то заброшенный особняк и чуть не попали в милицию. Анфиса слушала и смеялась, и время летело незаметно.
До дома доехали быстро, под шутки Егора о том, что Анфисе теперь достанется от строгого командира по имени Маша, которая, конечно же, уже засекла её отсутствие и готовит разнос.
В прихожей было тихо. Анфиса разулась, повесила куртку и на цыпочках прошла на кухню, где горел свет. Там, за столом, сидела одна Наташа и курила, задумчиво глядя в темноту за окном. Увидев Анфису, она улыбнулась — усталой, но тёплой улыбкой.
— Как театр? — спросила она, туша сигарету в переполненной пепельнице.
Анфиса подошла к столу, села напротив и только сейчас почувствовала, как же она устала — приятно, по-хорошему устала после долгого вечера, полного впечатлений.
— Хорошо, — ответила она коротко, но в этом коротком слове уместилось всё — и спектакль, и кафе, и прогулка, и Егор.
— Цветы Егор подарил? — Наташа кивнула на вазу, стоявшую в центре стола. Белые розы, которые Анфиса поставила в воду перед уходом, теперь красовались во всей красе, распустившись ещё пышнее.
— Да, — Анфиса улыбнулась, глядя на букет.
— Красивые, — одобрительно сказала Наташа. Помолчала секунду, потом решительно поднялась. — Ну что? Выпьем?
— Выпьем, — согласилась Анфиса, чувствуя, что разговор с подругой за бутылкой вина — именно то, что ей сейчас нужно.
Наташа достала из холодильника бутылку красного вина, из шкафа — два чистых бокала. Ловко откупорила, разлила по бокалам, протянула один Анфисе.
— Ну, за пятницу, — сказала Наташа, чокнулась и выпила вино залпом, будто воду.
Анфиса последовала её примеру — тёплая терпкая жидкость приятно обожгла горло, разлилась теплом внутри.
— Чего так поздно-то? — спросила Наташа, снова наполняя бокалы. В её голосе не было упрёка, только обычное женское любопытство.
— Да мы как-то заболтались, — Анфиса виновато улыбнулась. — На время внимания не обратили. Сначала в кафе сидели, потом в парк пошли гулять... А ты чего не спишь?
— Машка велела тебя ждать, — усмехнулась Наташа. — Она конечно пыталась командовать, пока я не пришла. Ваську спать уложила, Ленку с Лёшей чем-то шантажировала, чтобы уроки делали. — Наташа говорила с явной гордостью, смешанной с иронией. — Варьку перевоспитать пыталась, потому что та громко музыку слушала. Даже Николаю Петровичу досталось — только пришёл он после смены, а она ему: «Ну-ка живо спать!» Он в комнате закрылся.
Анфиса рассмеялась, представив эту картину — маленькая Маша командует всей коммуналкой.
— А как я появилась, — продолжала Наташа, закуривая новую сигарету, — она сразу сдала пост и уснула. Устала, видимо, командовать.
— Серьёзно к своим обязанностям подошла, — улыбнулась Анфиса.
— Ещё как! — Наташа выпустила струйку дыма. — Она у меня такая умница растёт, вся в меня. Командиршей будет.
Наташа помолчала, глядя на Анфису поверх бокала, и спросила уже серьёзно:
— Ну ты лучше расскажи, как театр? Как Егор?
— Хорошо, — Анфиса задумчиво покрутила бокал в руках. — Спектакль посмотрели, в кафе сходили, по парку погуляли.
— Нравится он тебе? — прямо спросила Наташа.
Анфиса замялась, не зная, что ответить. Мысли путались, чувства были такими разными, что не укладывались в простые слова.
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Он хороший, но... — Она замолчала, не в силах подобрать нужные слова, чтобы объяснить то, что и сама до конца не понимала.
— Ясно, — Наташа кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание. — Можешь не договаривать. — Она решительно отодвинула недопитый бокал с вином. — Давай водки выпьем?
— Давай, — удивилась Анфиса, но согласно кивнула.
Наташа полезла в тумбочку, пошуршала там и извлекла на свет початую бутылку водки.
— Николая Петровича заначка, — пояснила она с заговорщицкой улыбкой. — Я потом ему куплю, обратно положу, он даже не заметит ничего. У него там этих заначек по всей квартире — в каждой щели по бутылке. Эта самая маленькая, так что не хватится.
Она разлила водку по рюмкам, которые нашлись тут же, в буфете. Прозрачная жидкость плеснулась, и Наташа подняла свою рюмку:
— Ну, будем.
Они выпили. Водка обожгла горло, но после неё сразу стало тепло и легко.
— А с Варькой-то что? Помирились?
Наташа вздохнула, покрутила пустую рюмку в пальцах.
— Переходный возраст, надеюсь. Пока остыла. — Она снова разлила водку по рюмкам. — Так что метод наказания молчанием действенный. Но это не навсегда. Я молчать не люблю, мне это сложно. Ещё пара дней — и я сама к ней полезу мириться, хочет она того или нет.
— А если не захочет? — спросила Анфиса.
— Захочет, — уверенно сказала Наташа. — Куда она денется? Мать всё-таки. — Она подняла рюмку. — Давай ещё?
Они выпили залпом. Водка пошла легче, почти как вода. Анфиса почувствовала, как приятно расслабляется тело, как уходят все тревоги и сомнения.
— А что это мы даже без закуски? — вдруг спросила она, оглядывая пустой стол.
— А на что она нам сдалась? — Наташа широко улыбнулась, и Анфиса невольно улыбнулась в ответ. — Мы ж не есть собрались, а разговаривать.
Они рассмеялись обе — легко, пьяно, по-бабьи, когда уже всё равно, что подумают соседи, и хочется просто смеяться, потому что на душе хорошо и тепло.
— Лена с Лёшкой в школу ходили? — спросила Анфиса, отсмеявшись.
— Да хрен знает, — честно призналась Наташа. — Мне сказали, что ходили. Клятвенно обещали больше не прогуливать. Но может и врут. Не знаю. — Она пожала плечами, но в голосе её не было прежней усталой безнадёжности, только лёгкая, почти философская грусть. — Посмотрим. Если опять классная придёт — значит, врут.
— Они тебя слушаются, — мягко сказала Анфиса. — Ну прогуляли пару раз. Ничего же страшного не произошло. Все школу прогуливают.
— Ага, как же, — Наташа покачала головой, но уже без прежней горечи. — Я прогуляла когда-то — мать таких люлей дала, что я потом как шёлковая туда ходила. Боялась даже подумать о прогуле.
— То же самое, — тихо сказала Анфиса, глядя в свою рюмку. — Только мне отец.
Повисла пауза. Наташа посмотрела на неё внимательно, но ничего не сказала, только снова наполнила рюмки.
— Ну, давай, — сказала она просто. — За нас. И за то, чтобы у детей всё было по-другому.
— Давай, — кивнула Анфиса.
Они чокнулись и выпили. За окном падал снег, на столе тускло поблёскивала пустая бутылка, а две женщины сидели на кухне в старой московской коммуналке и говорили о жизни — той самой, которая идёт, несмотря ни на что.
Когда бутылка опустела — последние капли Наташа разлила по рюмкам, — разговор незаметно перетёк в другое русло. За окном всё так же падал снег, на кухне было накурено, и тишина стояла такая, что слышно было, как тикают старые ходики на стене.
— А что за «но»-то? — вдруг спросила Наташа, прикуривая очередную сигарету. В свете тусклой лампочки её лицо казалось усталым, но глаза смотрели остро, внимательно.
— Чего? — не поняла Анфиса, поднимая голову. Мысли ворочались медленно, по-пьяному тягуче.
— Ну ты говоришь: Егор хороший, и всё такое, но... — Наташа выпустила струйку дыма в потолок. — Что «но»? От бандита своего ещё не отошла?
Анфиса молчала долго, очень долго. Слова застревали где-то в горле, не желая выходить наружу. Но Наташа ждала — терпеливо, не торопя, просто сидела и курила, глядя на неё спокойным, понимающим взглядом.
— Не отошла, — тихо сказала Анфиса наконец, и эти два слова прозвучали как признание в чём-то постыдном.
Наташа вытащила из пачки сигарету и протянула открытую пачку Анфисе.
— Будешь? — спросила она просто, без всякого осуждения.
Анфиса взяла. Давно не курила, ещё с института. Но сейчас, в этой прокуренной кухне, с этой женщиной напротив, захотелось. Наташа чиркнула спичкой, поднесла огонь сначала к своей сигарете, потом к Анфисиной. Та затянулась глубоко, с наслаждением.
— Рассказывай, — сказала Наташа, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. В её голосе звучало что-то материнское, тёплое, но без сюсюканья — та жёсткая, житейская забота, которую Анфиса в ней так ценила.
— Я с ним разговаривала на неделе, — выдохнула Анфиса вместе с дымом.
— Приходил? — Наташа нахмурилась, в голосе мелькнула тревога.
— Нет. По телефону. — Анфиса затянулась снова, собираясь с мыслями. — Ко мне на приём его лучший друг пришёл с сыном. Попросил позвонить им в офис, чтобы результаты анализов сообщить. Я позвонила, а трубку... Пчёлкин взял.
— И что? — Наташа подалась вперёд, опираясь локтями о стол.
— И ничего. Поговорили, — Анфиса пожала плечами, но жест вышел каким-то беспомощным, не убедительным. — Считай, ни о чём. Быстро поговорили, я трубку положила.
Она замолчала, глядя в одну точку на стене. Наташа ждала, чувствуя, что это ещё не всё.
— Он сказал... — Анфиса запнулась, сглотнула, и продолжила совсем тихо, почти шёпотом: — Он сказал, что скучает.
Повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает догорающая сигарета в пепельнице.
— Вот оно что, — протянула Наташа задумчиво. Она помолчала, потом взяла пустую бутылку, повертела в руках и поставила обратно на стол. — И ты теперь места себе не находишь, да?
— Не нахожу, — призналась Анфиса, и в голосе её дрогнула такая боль, что Наташа невольно потянулась через стол и накрыла её руку своей ладонью.
— Глупая ты, Фиса, — сказала она мягко. — Таких, как Пчёлкин этот, забывать надо, а не вспоминать. У него мир другой, законы другие.
— Я знаю, — Анфиса покачала головой. — Знаю. А сделать ничего не могу. Слышу его голос — и всё внутри переворачивается.
— Это пройдёт, — уверенно сказала Наташа. — Не сразу, но пройдёт. Ты на Егора посмотри — хороший парень, светлый. С ним можно жизнь строить, детей растить, по воскресеньям в парк ходить. А с тем... — она махнула рукой в сторону окна, будто там, в ночи, прятался весь тот опасный мир. — С тем только в могилу раньше времени.
— Я понимаю, — тихо ответила Анфиса. — Всё понимаю. А сердцу не прикажешь.
Наташа вздохнула, достала новую сигарету, но закуривать не стала, просто крутила в пальцах.
— Знаешь, я тоже когда-то любила одного... нехорошего человека. Невзаимная любовь была, мы даже не встречались. — Она усмехнулась горько. — Думала, умру без него. А потом встретила нормального, родила детей, и та любовь забылась. Не сразу, но забылась. Главное — дать себе шанс.
— Ты про мужа своего? — осторожно спросила Анфиса.
— Про него, — кивнула Наташа. — Дурак он, конечно, каких поискать. Но дети от него хорошие. И жизнь с ним была обычная. Нормальная. Без стрельбы, без трупов, без ночных звонков.
— Но я же его люблю, — тихо сказала Анфиса, и в голосе её прозвучала такая безнадёжность, что Наташа на мгновение замерла с сигаретой в руке.
— Кого ты любишь? — Наташа повернулась к ней, и в глазах её вспыхнул гнев. — Бандита, который людей убивает? Который изменял тебе? Врал постоянно?
— Нет, — Анфиса покачала головой, сжимая в пальцах давно потухшую сигарету. — Ты просто не знаешь его. Он относился ко мне очень хорошо... поначалу. Мне с ним спокойно было.
— Спокойно? — Наташа усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — С бандитом спокойно?
— Да, — упрямо сказала Анфиса. — Знаешь, я ему все свои секреты рассказала. Мне казалось, что он понимает меня. Всегда выслушивал, поддерживал. — Она замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила уже тише: — А когда мы из Ялты прилетели, всё вообще идеально было. Даже лучше, чем в начале.
— Да ну? — Наташа приподняла бровь, но в голосе её уже не было прежней резкости, только усталое любопытство.
— Да. Он даже один раз что-то про свадьбу сказал, — Анфиса горько улыбнулась воспоминанию. — Мельком так, потом сделал вид, что это в шутку было. Но он не шутил, я точно знаю. С работы раньше приходил, чтобы со мной подольше побыть. Один раз отвёз меня к Светке на могилу, я попросила. А на улице дождь начался. И он целый час просидел со мной, зонт держал, чтобы я не промокла, а сам весь мокрый был. Потом заболел даже.
Наташа молчала, слушала, и лицо её постепенно менялось — гнев уходил, уступая место чему-то другому, может быть, пониманию.
— Цветы почти каждый день приносил, — продолжала Анфиса, и слова лились сами, будто прорвало плотину. — Подарки всякие, украшения там, из одежды что-то, без повода дарил. А потом я на работу устроилась — помнишь, я рассказывала? — так рада была. Домой приехала, накрыла на стол, ждала его. Он пришёл поздно.
Она замолчала, и в тишине было слышно, как за стеной тикают часы.
— И? — тихо спросила Наташа.
— Он отстранённый был, — голос Анфисы дрогнул. — Даже не посмотрел на меня, закрылся в кабинете и всё. Так и вёл себя какое-то время — со мной не разговаривал, дома не ночевал. И я... случайно заехала к Оле.
— К какой Оле? — насторожилась Наташа.
— Знакомая общая, — быстро сказала Анфиса и отвела взгляд.
Она понимала, что никогда в жизни не сможет сказать всей правды. Ни за что не признается, что Витя изменил ей с женой своего лучшего друга, предав не только её, но и Сашу. Этот стыд, эта боль были слишком глубоки, слишком личны. Даже Наташе, с которой они столько переговорили за эти месяцы, она не могла рассказать этого. Слишком грязно. Слишком страшно.
— Он мне с ней изменял. Ну я всё и поняла, — сказала Анфиса, глядя в пустую рюмку. — Уехала в тот же вечер, пока его дома не было.
Наташа долго молчала, переваривая услышанное. Потом вздохнула глубоко, по-бабьи, и потянулась за новой сигаретой.
— Эх, Фиса, Фиса, — сказала она устало. — Дура ты, конечно. И он дурак. И вся эта история — сплошное дурачьё. Но сердцу, видно, не прикажешь.
— Не прикажешь, — эхом отозвалась Анфиса.
— И что теперь делать будешь? — спросила Наташа, закуривая. — К Егору как относиться?
— Не знаю, — честно призналась Анфиса. — Он хороший. Правда хороший. И мне с ним легко. Но как представлю, что всё это может во что-то серьёзное перерасти... страшно становится.
— Чего боишься?
— Что не смогу. Что буду всё время сравнивать. Что он однажды поймёт, что я до сих пор о другом думаю, и уйдёт. Или я его сделаю несчастным.
Наташа покачала головой.
— Глупости это, Фиса. Никто не знает, что будет. Может, с ним ты и забудешь того бандита. А может, и нет. Но если не попробуешь — так и будешь всю жизнь мучиться.
— А если попробую и сделаю ему больно?
— А если не попробуешь, сделаешь больно себе, — отрезала Наташа. — И ему тоже, между прочим. Он же к тебе тянется, это видно.
Анфиса молчала, глядя в темноту за окном. Снег всё падал и падал, укрывая город белым покрывалом, под которым прятались все следы, все боли, все воспоминания.
— Ладно, — сказала наконец Наташа, поднимаясь. — Поздно уже. Спать давай. Завтра новый день, может, чего и надумаешь.
— Спасибо тебе, — тихо сказала Анфиса.
Наташа усмехнулась, но в усмешке этой было тепло.
— Не за что. Коммуналка — она знаешь, как роднит? Тут либо врагами станешь, либо сёстрами. Мы с тобой, видно, во вторую категорию попали.
Анфиса улыбнулась сквозь усталость, поднялась и пошла в свою комнату.
***
В «Курс-Инвесте» атмосфера была необычайно тяжёлая. Саша Белов ходил по кабинету туда-сюда, изредка останавливаясь, чтобы открыть дверь, выглянуть в приёмную и спросить у секретарши:
— Люд, не звонили? Космос, Пчёлкин?
Люда каждый раз отрицательно качала головой, и Саша снова принимался мерить шагами кабинет. Фил сидел в кожаном кресле, наблюдая за этим маятником с ленивым, но внимательным интересом.
— Ну вот где они? — в очередной раз спросил Саша, обращаясь уже к Филу. Он остановился посреди кабинета, запустил руку в волосы и тяжело вздохнул.
— Не знаю, — Фил пожал плечами. — Кос опять, наверное, ушёл.
— Куда? — Саша нахмурился, хотя ответ, кажется, знал заранее.
— В свой героиновый рай, — без обиняков сказал Фил. — Лечить его надо, Сань. Серьёзно лечить, пока не поздно.
— Да знаю я, знаю, — Саша махнул рукой и снова дёрнулся к двери, выглянул, вернулся. — А Пчёла где? Пропал куда-то. Трубки не берёт. В офис не приехал. У нас встреча через час, он же новых поставщиков нашёл, сам вчера мне говорил, что всё схвачено, люди серьёзные, надо только встретиться и перетереть.
— Съездить к нему? — предложил Фил, но без особого энтузиазма, понимая, что Саша наверняка уже всё перепробовал.
— Я уже послал Шмидта, — Саша дёрнул уголком рта. — Пчёлкин не открывает. Вообще не факт, что дома. Шмидт полчаса под дверью стоял, звонил, стучал — ноль реакции.
— Может, в разгул ушёл? — Фил приподнял бровь.
— С чего это вдруг? — Саша остановился и посмотрел на него с недоумением.
— Из-за Фиски, — коротко ответил Фил.
— Бред, — отрезал Саша, но в голосе его не было уверенности. — Давно же расстались. Он нормальный ходил.
— Нормальный? — Фил усмехнулся, и усмешка вышла невесёлой. — Ты сам-то в это веришь?
Саша промолчал, только снова принялся ходить. Фил смотрел на него, потом перевёл взгляд в окно, за которым медленно кружился снег. В кабинете повисла тяжёлая тишина.
— Мы вчера с Томой в театр ходили, — вдруг сказал Фил, будто между прочим.
— И как? — спросил Саша без особого интереса, продолжая мерить шагами кабинет.
— Хорошо, — Фил помолчал. — Но я не про спектакль рассказать хотел.
Саша наконец остановился и посмотрел на него внимательнее.
— А про что?
— Фиску мы видели, — сказал Фил, и в его голосе прозвучала та осторожность, с которой люди сообщают плохие новости. — С парнем.
Саша замер.
— С каким парнем?
— Обычным, — Фил пожал плечами. — Хорошим вроде. Симпатичный. Нормально так общались, смеялись. Похоже, на свидании они были.
— Это ты оценил? — усмехнулся Саша, но усмешка вышла натянутой.
— Не я, — Фил покачал головой. — А Тома. Она у меня в таких вещах разбирается. Сказала, что парень явно заинтересован, и Фиса с ним расслабленная, улыбается, глаза горят. Наверное, что-то серьёзное намечается.
— Серьёзное? — переспросил Саша, и в голосе его прозвучало что-то странное — то ли удивление, то ли тревога.
— Ага. Может, Витя узнал? — предположил Фил. — Потому и пропал.
Саша молчал долго, потом провёл рукой по лицу, будто смывая усталость.
— Может быть, — сказал он наконец. — Дурак, блин. Влюбился что ли? И в кого? В эту? В сестру Макса?
— А что с сестрой Макса не так? — Валера посмотрел на него с лёгким укором. — Анфиса девка хорошая. Пчёлкин сам виноват, что упустил. Ходил направо и налево, врал, изменял — вот и получил. Бабы такое не прощают.
— Да не во время это всё, — Саша дёрнул плечом, будто отбрасывая лишние мысли. — Почему сейчас-то? У нас сделка важная на носу, а он с ума сходит. Сорвётся же всё к чёрту!
— Не парься ты, Белый, — Фил хлопнул его по плечу и вернулся в кресло, закинув ногу на ногу. — Справимся. Не впервой.
— Да понимаю я, — Саша провёл рукой по лицу, разгоняя усталость. — Но это тоже не дело. Один из-за бабы ходит непонятно где, второй с этой наркотой носится. Бригада, твою мать.
Фил помолчал, глядя на него внимательно, потом сказал:
— Зря ты так. Космоса лечить надо, это да. Тут без вариантов. А Витя... может, он впервые так.
— Как так? — Саша обернулся от окна, нахмурившись.
— Влюбился.
Саша фыркнул, закатил глаза и снова уставился на снег за стеклом.
— Да ну. Влюбился он, как же. У Пчёлкина баб этих — море. Менял как перчатки всю жизнь. А сейчас что-то поменялось? С чего бы?
— Не знаю, Саш, — Фил пожал плечами. — Может, поменялось. Всякое бывает. Люди меняются.
— Люди не меняются, — отрезал Белов. — Люди просто маски надевают. А суть остаётся та же. Любил бы — не отпускал бы.
— А может, он и не отпускал, — тихо сказал Фил. — Может, она сама ушла.
Саша промолчал. Он знал эту историю не понаслышке, но обсуждать её с Филом сейчас не было ни сил, ни желания.
— Мы с Томой, когда Фиску с тем парнем видели, — продолжил Фил, глядя куда-то в сторону, вспоминая вчерашний вечер, — она спокойная такая была. Улыбалась, смеялась, расслабленная совсем. Не дёрганая, не напряжённая. А с Пчёлкиным... она с ним всё время натянутая была, как струна. Я замечал.
Саша повернулся к нему, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание.
— Ну так с Пчёлкиным иначе и нельзя, — сказал он негромко. — С ним всегда как на пороховой бочке. То любовь до неба, то скандал до драки. Он по-другому не умеет.
— Вот именно, — кивнул Фил. — А девкам, Саш, покой нужен. Особенно таким, как Фиска.
Саша долго молчал, глядя в окно, где за снежной пеленой угадывались очертания ночного города. Потом тяжело вздохнул.
— Ладно, — сказал он. — Чёрт с ними, с бабами. Ты лучше скажи, что делать будем, если Пчёла к встрече не объявится?
— А что делать? — Фил усмехнулся. — Поедем вдвоём. Ты у нас главный переговорщик, я — группа поддержки. Не впервой, я же говорю.
— А Космос?
— А Космосу, — Фил вдруг стал более серьёзным, — завтра же будем искать клинику. Я серьёзно, Сань. Ещё полгода такой жизни — и мы его похороним.
Саша кивнул, соглашаясь. В этом они с Филом были едины — Космоса надо было спасать, пока не поздно. А Пчёлкин... Пчёлкин объявится. Куда он денется.
***
Вечер воскресенья тянулся медленно и уютно. На кухне у Наташи пахло свежезаваренным чаем и шоколадом — Егор принес торт, купленный днём в кулинарии, и теперь Анфиса аккуратно нарезала его на ровные куски, стараясь, чтобы розочки из крема не повредились.
Егор сидел за столом напротив Николая Петровича, и они оживлённо обсуждали политику — точнее, говорил в основном старик, размахивая вилкой, которой ещё ничего не ели, а Егор слушал, иногда вставлял короткие замечания и согласно кивал. Анфиса краем уха ловила обрывки фраз: «...этот Чубайс совсем страх потерял», «...а Ельцин опять, говорят, неважно себя чувствует», «...раньше хоть понятно было, что почём, а теперь...»
— Ну вот, — Анфиса поставила перед ними две тарелки с аккуратно разложенными кусками торта. — Угощайтесь.
— О, спасибо, дочка, — кивнул Николай Петрович, с аппетитом принимаясь за еду.
— А сорванцы где? И Наталья? — спросил Егор, отодвигая политику в сторону и пододвигая к себе тарелку.
— В парк уехали, — ответил Николай Петрович, прожевывая торт. — Ленка с Лёшкой уговорили Наташку на горку сходить, пока снег не растаял. Скоро уже вернуться должны. — Он отправил в рот очередную порцию и добавил: — Я щас торт съем и тоже пойду.
— Куда? — поинтересовался Егор.
— На работу, — вздохнул старик. — В ночную смену сегодня. А вы сидите, молодёжь, не стесняйтесь. Молодость гулять должна.
— А мне тоже скоро домой надо идти, — Егор покосился на часы, висевшие на стене. — Завтра понедельник, на работу опять. Не хочется, а надо.
— Да ладно, — Анфиса уселась напротив него, пододвигая к себе чашку с чаем. — Восемь только. Куда ты так рано?
— Ну, если только чуть-чуть посидеть, — улыбнулся Егор, и в глазах его мелькнули знакомые весёлые искорки.
Николай Петрович доел свой кусок, промокнул губы салфеткой и тяжело поднялся из-за стола.
— Так, ну вы сидите, молодёжь, а я пойду собираться, — сказал он, направляясь в коридор.
Анфиса встала следом — проводить старика было уже привычкой, заведённой за эти месяцы. Николай Петрович надел куртку, долго возился с замком, кряхтел, потом наконец справился и уже в дверях обернулся к Анфисе.
— Ты это... — он понизил голос, покосившись в сторону кухни, откуда доносился звон чайной ложечки. — Присмотрелась бы. Мужик, между прочим, хороший. Нормальный. Не то что некоторые...
— Николай Петрович! — Анфиса почувствовала, как щёки заливает краска.
— Не спорь, — старик поднял палец, придавая лицу выражение глубокой мудрости. — Я жизнь прожил, поверь, понимаю. Всё, я ушёл.
Дверь за ним закрылась, и Анфиса ещё несколько секунд стояла в прихожей, глядя на облупившуюся краску и пытаясь унять смущение. Потом глубоко вздохнула и вернулась на кухню, где её ждал Егор, чай и остатки торта, которые можно было доесть под неторопливый разговор ни о чём и обо всём сразу.
Анфиса села напротив Егора, обхватила ладонями тёплую кружку и посмотрела на него поверх края.
— И что там на работе? Новые проекты? — спросила она, чтобы продолжить разговор.
Егор пожал плечами, отправил в рот последний кусок торта.
— Не знаю пока. Обычно после удачной сдачи проектов наступает застой. Работы нет. Вот чего и боюсь, если честно.
— Сейчас же вроде много всего строят, — Анфиса удивилась. — Москва как на дрожжах растёт.
— Да строят-то много, — Егор усмехнулся. — Но я, к сожалению, не единственный архитектор в Москве. — Он сделал паузу и добавил с хитрой улыбкой: — Хотя нет, наверное, к счастью. Представляешь, если бы я был единственным? Ко мне бы очередь выстроилась от Кремля до МКАДа, я бы работал без продыху, спал бы в каске на стройке и женился бы на чертёжной доске.
Анфиса улыбнулась и машинально перевела взгляд на его кружку, заметив, что та уже пуста.
— Давай я тебе ещё чаю налью, — сказала она, вставая и подходя к нему с явным намерением забрать посуду.
— Да не надо, — Егор покачал головой и, чтобы подтвердить свои слова, поднял тарелку с остатками торта. — Я вон уже торт почти доел, сейчас вообще лопну и уползу домой по стенке.
Анфиса потянулась за кружкой, и в тот самый момент, когда Егор демонстрировал тарелку, она задела её локтем. Тарелка с глухим стуком перевернулась, и остатки крема вместе с шоколадной крошкой шлёпнулись прямо на чёрную футболку Егора, оставляя жирное, отчётливо заметное пятно.
— Ой! — Анфиса замерла на секунду, а потом засуетилась. — Прости, прости, пожалуйста! Я такая неловкая!
— Да ничего страшного, — Егор улыбнулся, глядя, как она мечется в поисках салфеток. — Подумаешь, пятно.
Анфиса схватила со стола кухонное полотенце и принялась тереть его футболку, пытаясь убрать жир, но пятно только расползалось, становясь ещё заметнее.
— Фис, да не суетись ты, — мягко сказал Егор, перехватывая её руки. — Сама же говорила — восемь вечера только. Я домой дойду за минуту, переоденусь, и всё.
— Пятно останется, — упрямо сказала Анфиса, не переставая промокать полотенцем ткань. — Снимай давай, я застираю быстро. У Наташки порошок хороший, пятновыводитель есть.
— Да я сам дома застираю, честное слово, — попытался возразить Егор.
— Нет уж, — Анфиса подняла на него глаза и выдала с хитрой улыбкой: — Потом твоя мама скажет, что у них соседка снизу — неряха, которая портит одежду порядочным людям. И мне стыдно будет мимо неё проходить.
Егор расхохотался.
— Ну ты даёшь, кудряшка! Моя мама, во-первых, не такая строгая, а во-вторых, она тебя только один раз видела. И если увидит ещё — точно не подумает плохого.
— Всё равно, — Анфиса стояла на своём. — Снимай футболку, я быстро. Пока Наташка с детьми не вернулась и Машка не начала командовать.
Егор посмотрел на неё, на её решительное лицо, на то, как она сжимает в руках полотенце, и сдался.
— Ладно, уговорила, — вздохнул он с притворной обречённостью. — Но только потому, что ты так переживаешь.
Он стянул футболку через голову и протянул Анфисе. Та приняла её, старательно отводя глаза от его обнажённого торса, и быстро направилась к раковине, бормоча что-то про пятновыводитель и холодную воду.
Анфиса минут пять пыталась отстирать футболку. Она тёрла ткань мылом, намыливала снова, полоскала под краном, но жирное пятно только бледнело, но не исчезало совсем, предательски темнея на мокрой материи.
— Ну что там? — раздался голос Егора, и он сам появился в дверях ванной — без футболки, с любопытством заглядывая через плечо Анфисы на её мучения.
— Ну что, не оттирается она! — раздражённо сказала Анфиса, с силой намыливая ткань снова. Она злилась на футболку, на свою неловкость, на то, что вообще всё так вышло.
— Ну и чёрт с ней, — Егор попытался успокоить её, пожимая плечами. — Мне вчера продавщица на рынке её почти даром отдала, не велика потеря.
Анфиса замерла, подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на ужас.
— Она ещё и новая? — спросила Карельская трагическим шёпотом и, не дожидаясь ответа, снова уставилась на футболку, начиная тереть её с удвоенной силой.
— Ну всё, кудряшка, давай я дома застираю, — Егор шагнул ближе и попытался аккуратно забрать из её рук несчастную вещь.
— Я сама, — упрямо мотнула головой Анфиса. — Видишь, пятно уже пропадает. Или это его из-за воды не видно?
Они оба уставились на футболку, пытаясь разглядеть, осталось ли пятно или только кажется. Вода капала с ткани в раковину, и в этот момент в дверь громко постучали.
— Наталья? — спросил Егор, переводя взгляд на Анфису.
— Нет, рано ещё, — Анфиса прислушалась. Стук повторился, настойчивее. — Наверное, Николай Петрович что-то забыл. Сейчас.
Она вытерла мокрые руки о джинсы, вышла из ванной и направилась к входной двери. Не глядя в глазок, по привычке, думая, что это старик вернулся за забытыми ключами или деньгами на проезд, она распахнула дверь.
На пороге стоял Пчёлкин.
Он был пьян. Это читалось во всём — в мутном взгляде, в том, как он опирался рукой о косяк, в той неверной, чуть покачивающейся стойке. На нём была чёрная куртка, старая, помятая, под которой виднелась рубашка. От него пахло перегаром, улицей и ещё чем-то знакомым, от чего у Анфисы сжалось сердце.
— Ну, здравствуй, — усмехнулся он, и усмешка вышла кривой, недоброй.
— Кто там, кудряшка? — донеслось из глубины квартиры, из ванной, где шумела вода и где Егор, без футболки, ждал, когда Анфиса вернётся.
Витя дёрнулся, будто от пощёчины. Его взгляд, и без того мутный, стал жёстче, острее, сфокусировался на лице Анфисы, потом скользнул куда-то за её спину, в коридор, откуда доносился мужской голос.
— Кудряшка? — переспросил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Прелесть какая.
И не спрашивая разрешения, не дожидаясь приглашения, он шагнул через порог внутрь.
— Ты зачем тут? — спросила Анфиса растерянно, чувствуя, как внутри всё обрывается.
— А что? Помешал? — Витя усмехнулся криво, недобро, и шагнул в глубь коридора. — Ну извините.
Он прошёл мимо неё, направляясь прямо к ванной, откуда всё ещё доносился шум воды. Анфиса рванула следом, но не успела — Витя уже стоял в проёме.
В этот момент шум воды прекратился, и в дверях ванной появился Егор. Он стоял с обнажённым торсом, сжимая в руках ту самую мокрую вещь, которую Анфиса безуспешно пыталась отстирать. Вода капала с ткани на пол, но он, кажется, этого не замечал. Его взгляд переметнулся с незнакомого мужчины на явно растерявшуюся Анфису, и в глазах мелькнуло недоумение.
— Здрасьте, — сказал Егор, и голос его прозвучал спокойно, но настороженно.
— До свидания, — ответил Пчёлкин.
И со всего размаху ударил Егора по лицу.
Удар был сильным, профессиональным — видно, что бил не в первый раз. Егор качнулся, чуть не врезавшись спиной в дверной косяк, но устоял, только голову мотнул. На губе выступила кровь.
Анфиса подлетела к Егору быстрее, чем успела подумать. Она встала между ним и Витей, загораживая, закрывая собой.
— Ты с ума сошёл?! — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Ты что творишь?!
Витя стоял, покачиваясь, и смотрел на неё мутными, злыми глазами. Он переводил взгляд с неё на Егора, с Егора на неё, и в этом взгляде было всё — и пьяная ярость, и ревность, и какая-то безнадёжная тоска.
— Егор, — Анфиса повернулась к нему, заслоняя от Пчёлкина, голос её дрожал, но звучал твёрдо. — Иди, пожалуйста. Иди.
Егор вытер кровь с губы тыльной стороной ладони, посмотрел на неё, потом на Витю. В его глазах не было страха, только спокойное, мужское понимание ситуации.
— Точно? — спросил он тихо, и в этом коротком слове было столько всего — и беспокойство за неё, и нежелание оставлять с этим типом, и какая-то мужская досада, что приходится уходить, когда хочется остаться и защитить.
— Да, — Анфиса кивнула, и голос её дрогнул. — Пожалуйста, иди. Я потом объясню.
Егор помедлил ещё секунду, глядя на неё, на этого мужика, на то, как напряжена её спина. Потом молча шагнул к выходу, на ходу натягивая мокрую футболку. В прихожей он сунул ноги в ботинки, даже не зашнуровав, схватил куртку и, бросив последний взгляд на Анфису, вышел вон.
Дверь за ним захлопнулась с тихим, но отчётливым щелчком.
Анфиса смотрела на закрывшуюся дверь, за которой только что скрылся Егор. В ушах ещё стоял звук удара, его шаги в прихожей, щелчок замка. Она перевела дыхание и медленно повернулась к Пчёлкину.
— Да уж, — начал Витя пьяным, тяжёлым голосом, и в нём звучала такая смесь горечи и злости, что Анфиса невольно напряглась. — Хорошо устроилась. Я, как дурак, думаю: ну, может, ошибся, не так понял, мало ли кто её с работы забирает. Может, друг, может, знакомый. А нет! Как чувствовал!
Он стоял посреди коридора, пошатываясь, и смотрел на неё с той особенной, пьяной обидой, когда слова вылетают раньше, чем мозг успевает их обработать.
— Что? — Анфиса почувствовала, как внутри закипает такая ярость, что она готова была броситься на него с кулаками. — Ты все мозги пропил? Или тебе голова нужна только для твоих бандитских разборок?!
— Не ори на меня! — Витя сделал шаг к ней, и в его голосе зазвучали угрожающие нотки.
— Это ты не ори на меня! Не у себя дома! — Анфиса не отступила, а наоборот, шагнула навстречу. Расстояние между ними сократилось до считаных сантиметров, она чувствовала запах перегара, видела красные прожилки в его глазах, но не боялась. Злость заглушала всё. — Ты не имеешь никакого права вламываться в чужую квартиру и бить людей! Хотя... кому я это говорю?
— Ну да, конечно, — Витя усмехнулся, и усмешка вышла кривой, злой. — Я же бандит. А ты элита! Врач всё-таки, не хухры-мухры! — Он повысил голос, переходя почти на крик. — А что? Хорошо живёшь же! Утром на работу, вечером мужик заберёт, до дома довезёт. А ночью что? Может, кувыркаешься с ним, в коммуналке-то?! А может, и не только с ним?!
— Рот закрой! — Анфиса почувствовала, как от его слов внутри всё переворачивается от омерзения.
— Нет, а что? — Витя не останавливался, его понесло. — Я не осуждаю. Зарплата в больнице маленькая, надо же как-то устраиваться! Шашни со всякими упырями крутить! Как проститутка!
Пощёчина обожгла его щёку раньше, чем Анфиса успела подумать. Рука сама взлетела и опустилась, оставляя на бледной коже красный след. Витя дёрнулся, но не ударил в ответ, только усмехнулся — криво, болезненно.
— Правда глаза колет? — сказал он тихо, и в этом тихом голосе было больше боли, чем во всех его пьяных оскорблениях.
— Уходи, — выдохнула Анфиса, и голос её дрожал.
— Нет, ну ты расскажи мне! — Витя не двигался с места, только смотрел на неё в упор. — В театр с ним уже сходила?
— Тебя это уже никак не касается! — крикнула Анфиса, и в этом крике выплеснулось всё — и боль последних месяцев, и обида, и эта невозможная, дурацкая любовь, которая никак не хотела отпускать.
Витя стоял, покачиваясь, и смотрел на неё так, будто она ударила его снова. В коридоре повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием.
— Не касается, значит, — повторил он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Всё, что между нами было, — не касается? А я, значит, теперь никто? Чужой человек?
— А ты кем себя считаешь? — Анфиса усмехнулась горько. — Ты сам всё разрушил. Сам. Я за тебя держалась, как за соломинку. А ты... — голос её дрогнул. — Ты даже не заметил, как я ушла.
— Заметил, — выдохнул Витя, и в голосе его вдруг пропала вся злость, осталась только усталость и боль. — Всё я заметил. И пустоту эту в квартире, и тишину, и то, что просыпаться не для кого. Только поздно уже было.
— Поздно, — эхом отозвалась Анфиса. — Уходи.
Он стоял, не двигаясь, и смотрел на неё. В свете тусклой лампочки его лицо казалось осунувшимся, постаревшим, с глубокими тенями под глазами.
— А он кто? — спросил Витя тихо. — Тот, в мокрой футболке?
— Сосед, — ответила Анфиса коротко.
— Сосед, — усмехнулся он, но усмешка вышла беззлобной. — И давно вы... соседствуете?
— Это не твоё дело, — отрезала Анфиса, чувствуя, как внутри снова закипает злость.
— Мне просто интересно, — Витя покачал головой, и в его пьяном взгляде мелькнуло что-то похожее на ревность. — Может, ты с ним уже давно? Сама мне изменяла?
Анфиса смотрела на него и не верила своим ушам. Из всех слов, которые он мог сказать, эти были самыми нелепыми, самыми обидными, самыми несправедливыми.
— Пчёлкин, ты что сейчас услышать хочешь? — спросила она, и голос её зазвенел от сдерживаемой ярости. — Чтобы я сказала, что изменяла тебе и вся ответственность за твои измены переключилась на меня? Так не будет.
Она шагнула к нему, встала почти вплотную, глядя прямо в глаза.
— Потому что пока мы были вместе, я с мужчинами даже не общалась. Только с братом и твоими друзьями. К слову, с последними общалась только ради тебя. Потому что ты хотел похвастаться новой игрушкой. Рассказать им, какая я в постели. Спорить на меня, сколько продержусь. Да?
— Нет, — мотнул головой Витя, но взгляд его дрогнул.
— Ну как нет? — Анфиса горько усмехнулась. — Пари было? Было. Друзьям своим рассказывал, какая я в постели? Рассказывал.
— Перестань, — он поморщился, будто от боли. — Я уже извинялся за это. И не раз.
— Что толку от твоих извинений? — Анфиса покачала головой. — Ничего ведь не поменялось. И я совсем не удивлюсь, если ты тогда и дальше продолжил им рассказывать подробности нашей личной жизни. И возможно, снова спорил на что-то.
— Нет, — сказал Витя твёрдо, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала искренность.
Анфиса замолчала, глядя на него. В темноте прихожей его лицо казалось бледным, измученным, постаревшим. Пьяный, небритый, с красными глазами — он был жалок. И одновременно от этого зрелища у неё сжималось сердце.
— Ну нет так нет, — сказала она тише. — Я не хочу говорить, что в таком исходе виноват только ты. В расставании всегда виноваты оба. Может, я что-то не так делала, раз тебе хотелось быть с другими и проводить время где угодно, но не со мной дома.
Витя молчал долго, очень долго. Потом сделал шаг вперёд и вдруг прижался лбом к её плечу, будто силы оставили его.
— Ничего ты не делала не так, — прошептал он глухо. — Это я дурак. Идиот. Скотина последняя. Прости меня, Фис. Просто прости. Я без тебя пропаду.
Анфиса стояла, не двигаясь, чувствуя, как его дыхание касается её плеча, как он дрожит мелкой дрожью. И внутри неё боролись два чувства — жалость и злость, любовь и обида, желание обнять его и желание вытолкать вон.
— А как же Оля? — всё-таки сказала Анфиса, и голос её дрогнул. — Ты же её так любил, что даже друга предал, лишь бы с ней быть.
Витя отстранился, поднял на неё мутные глаза. В них мелькнуло что-то похожее на испуг.
— Мы не встречаемся.
— Ещё бы вы встречались, — усмехнулась Анфиса. — У неё муж есть.
— В плане встреч, — Витя запнулся, подбирая слова. — Не видимся больше.
— А что же так? — в голосе Анфисы зазвенела насмешка, под которой пряталась боль. — Прошла любовь, завяли помидоры?
— Нет, — Витя покачал головой и вдруг посмотрел на неё почти трезво, с той пронзительной ясностью, которая иногда бывает у пьяных перед тем, как они провалятся в сон. — Понял, что ошибся. Очень сильно. И что... наверное, не любил её.
— Не любил, — эхом повторила Анфиса. — И меня не любил никогда. Тебе просто нравится, чтобы всё, что есть, было твоим.
Слова лились сами, останавливать их было невозможно. Всё, что копилось месяцами, все обиды, вся боль — всё выходило наружу.
— Оля тебя заинтересовала только потому, что она была женой Саши. — Анфиса говорила, и с каждым словом голос её становился твёрже. — И как же так? Друга предавать нельзя, Оля недосягаемая, не твоя — и всё, Пчёлкин сразу влюбился. И любил ровно до тех пор, пока Оля не оказалась с тобой. А как только вы переспали — чувства резко пропали. Так?
Витя молчал, и молчание его было красноречивее любых слов.
— Я не знаю, — выдавил он наконец.
— Я знаю, — Анфиса покачала головой. — И знаю, что если вернусь к тебе, ничего не изменится. Всё будет как раньше. Сейчас тебя просто раздражает, что я не с тобой.
— Не так, — глухо сказал он.
— А как? — спросила Анфиса тихо.
Витя долго молчал. Стоял в коридоре, покачиваясь, и смотрел куда-то в пол, будто пытался найти там ответы на все вопросы сразу. Анфиса ждала, чувствуя, как каждая секунда этой тишины давит на грудь.
— Не знаю как, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, сдавленно. — Не объясню. Не могу.
— Вить, уходи, — Анфиса покачала головой. — И не приходи больше, пожалуйста.
— Ладно, — он кивнул, но с места не сдвинулся. Помялся ещё немного, потом поднял на неё глаза. — Ты мне только скажи. У тебя... с этим соседом, что-то серьёзное намечается?
Анфиса смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается.
— Намечается, — соврала она, и слово вышло твёрдым, будто так и было. — Поэтому, пожалуйста, уходи и дай мне спокойно жить.
Витя кивнул ещё раз, медленно, будто принимая удар.
— Понял, — сказал он тихо. — Но я от своих слов не отказываюсь. Ждал тебя и буду ждать. Слышишь?
— Уходи, — повторила Анфиса, и голос её дрогнул.
Он развернулся, шагнул к двери, открыл её и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и в коридоре сразу стало пусто и тихо.
Анфиса стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь. В ушах ещё звучал его голос: «Ждал тебя и буду ждать». Потом взгляд упал вниз, на пол. Грязные следы от его ботинок тянулись через весь коридор — от порога до того места, где он стоял. Снег, перемешанный с уличной грязью, таял, оставляя тёмные разводы на линолеуме.
Она тяжело вздохнула, прошла в ванну, взяла тряпку, вернулась и начала протирать пол. Движения были механическими, автоматическими — нагнуться, провести тряпкой, отжать, снова нагнуться. Следы уходили под тряпкой, но на их месте оставались только мокрые разводы, и казалось, что чище не становится. Ни пол, ни душа.
Мысли путались, натыкались друг на друга, не складывались в связное. «Намечается», — сказала она. Соврала. А зачем? Чтобы он ушёл? Чтобы сделал больно? Чтобы самой поверить в то, чего нет?
Она выпрямилась, глядя на мокрую тряпку в руках. Егор. Хороший, светлый, правильный Егор. Который сейчас, наверное, сидит у себя наверху, с разбитой губой, и думает, что же это было. Который ни разу не сделал ей больно. Который просто рядом. И который никогда не будет Витей.
А Витя... Витя ушёл. Сказал, что будет ждать. Пьяный, разбитый, потерянный. И от этой мысли внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Потому что она знала — если он будет ждать, она не выдержит. Рано или поздно не выдержит. Потому что любит. Любит человека, который предавал её, врал ей, изменял. Любит, и ничего с этим не сделать.
Тряпка выскользнула из рук и упала в ведро с громким плеском. Анфиса прислонилась спиной к стене и медленно сползла вниз, садясь прямо на мокрый пол. Слёзы потекли сами — сначала тихо, потом всё сильнее, переходя в беззвучные рыдания. Она плакала обо всём сразу — о нём, о себе, об их разбитой любви, о Егоре, которого невольно впутала в эту историю, о Наташке с её вечными проблемами, о той пустоте, которая разрасталась внутри с каждым днём.
За стеной смеялись соседи, где-то хлопнула дверь, загудел лифт — жизнь шла своим чередом. А Анфиса сидела на холодном полу в тёмной прихожей и плакала, уткнувшись лицом в колени, чувствуя, как слёзы смешиваются с грязью на щеках, и ничего не могла с собой поделать.
