Вересковый мёд

Небо такое белое, как будто так должно быть всегда. Кухню заполняет рассеянный густыми облаками свет. Еще так рано, что он падает под каким-то непривычным углом, не сказать что незнакомым, но раньше это никогда не бросалось в глаза… Но теперь есть повод и возможность сидеть ранним утром на кухне и смотреть на свет. А кухня теперь такая аккуратная, такая живая, даже если свет, заливающий ее, холодный и неяркий. Так даже спокойнее. Когда солнце бьётся в окно, заливая все мерцающим желтым, это неприятно бодрит, как бодрит попавший на случайную царапину одеколон или звонок в дверь, когда не ждешь гостей. А белый свет, исходящий будто не от солнца, а от облаков, он не бодрит, он пробуждает и медленно истончает сон. Как запах кофе, который Агата сейчас варит для него, или того, что она сейчас помешивает в красивом медном ковшике, о существовании которого он уже забыл… А что она варит? — Кофе готов. Каша будет тоже, через две минуты — она закрыла ковшик крышкой с полотенцем, пока кофейник сам разливает кофе по старым фарфоровым чашкам. — Спасибо, голубушка. Ставя перед ним чашку, она немного изумленно глядит на него хризолитовыми глазами — она наверное думает, что он всех женщин так называет, и ее тоже, просто по привычке. Хотя такой привычки у него никогда не было. И никогда раньше не было никого, кого он хотел бы так называть. Она ставит на стол две тарелки с овсянкой на молоке, с маком, медом и изюмом — вот чем это так вкусно пахло… Будто выпечкой. И досочку с промаслянными тостами, яйцами вкрутую, овощами, ветчиной и сыром. Садится напротив него и складывает руки, глядя на него в ожидании. Он кивает и читает короткую молитву перед едой. Закончив, он говорит ей: — Спасибо за тебе завтрак. Приятного аппетита. — Спасибо. Вам тоже. И оба они молча начинают есть. Агата кажется то совсем потерянной в мыслях, то увлеченной едой, а он ей просто любуется. Ему понравилось, как она выглядела одиннадцать лет назад, в ярко-красном плаще выпускницы Дурмстранга, пусть он совсем ей не шел. Ей не идут такие кричащие цвета. Он видел ее колдографии, когда она была еще в голубой форме Шармбатона, и она шла ей куда больше, пусть она была еще совсем дитя. Понравилась она ему и спустя три года, когда она мелькала между журналистами и чиновниками на саммите Международной организации магов во Франции, в неприметной синей мантии с шевроном «SECURITÉ» (франц. — охрана) и когда она сидела в комнате, где отдыхали авроры, охраняющие саммит. Он только за ней туда и приходил. Он с ней не говорил, а точно так же как и сейчас, пил кофе и любовался ей, а она иногда робко на него поглядывала. Лишь только один раз она весело крикнула ему «Merci, comarade!» (франц. — спасибо, товарищ!) когда он помог ей задержать какого-то подвыпившего чудика… А еще она понравилась ему на чаепитии у ее родителей, которые были рады представить, точнее сосватать, свою дочку неженатому чистокровному волшебнику, потомственному аврору. Хотя была ли она так же рада, он тогда выяснить не удосужился. Но даже если и не была, она счастлива сейчас. Когда Агата стояла перед ним в платье цвета слоновой кости, с вышитыми на нем стрекозами и цветами вереска и с закрытым кружевной фатой лицом, он думал что сойдёт с ума. Но прекраснее в всего она оказалась дома. У нее есть и кители, и нарядные мантии, которые она надевает в министерство и на празднества. Но когда она сидит в кресле перед камином, в широварах, свитере и безруавке, в этих странных тапочках с закрученным носом, она прекраснее всего, потому так что она вся для него. Она вся такая ухоженная, маленькая и круглая, у нее такие крупные кудри шоколадного цвета с серебряными прядями. Почему, кстати, она начала седеть так рано? А может быть, она просто в отличие от многих не красит волосы. Это все равно очень красиво. И лицо у нее тоже не детское, уже с едва заметными морщиками под носом и под глазами, с небольшим вторым подбородком, но оно какое-то очень спокойное и ласковое, и этот нос с горбинкой, из-за которой у нее постоянно сползают очки… Он поэтому каждый раз незаметно поджимает губы, когда видит ее в министерском кителе, пусть темно-синий очень ей идет. Потому что так она становится миссис Грюм из Отдела международного магического сотрудничества, а его милой Агатой становится только дома… А он вообще мечтал, что она работать не будет. Будет сидеть дома и нянчить ребеночка с ее кудрями и его глазами, и всегда будет его милой Агатой. Но шансы на это с каждым все месяцем уменьшаются, и некого ему винить в этом, кроме себя… Да и работа ее ей, кажется, по душе. Это не стажёров в аврорате шпынять, правильно. Хотя и он не может сказать, что недоволен своей должностью. Пусть она и очень утомительная. Он немного дернулся и оживился. Да, работа, верно. Скоро уже пора будет собираться. Агата уже закончила овсянку и жует тост. Она кивнула в его сторону и тихонько прокурлыкала: — Вчера понравилась буженина, которую я запекла. Я положила ее в сэндвичи для обеда на работе. Я возьму их с собой, и мы можем обедать вместе. Да? — Да, конечно, — он кивнул, — будет достойная причина доживать до обеда. — Я рада, — она улыбается ему и тихо хихикает. Он тоже очень рад, конечно. Она взмахивает палочкой, и посуда, очистившись, отправляется обратно в сервант. Он с усилием встает, одной рукой придерживая спину, а второй тяжело опираясь на край стола. — Еще раз спасибо за завтрак, голубушка. Никак не могу привыкнуть к вкусной еде, тем более с утра. — Неправда. Вы хорошо готовите. Вы делаете очень вкусный коддл, очень вкусные картофельные блинчики. — Агата, милая, ты уж не думаешь, что я часто готовил это, когда жил один? Что я вставал и кулинарил себе с утра боксти? Или может быть что я приходил домой и готовил себе кодл.? — «вместо того, чтобы нажираться до беспамятства, как последняя скотина», — чуть не вырвалось у него. Она тихонько смеется и ласково его приобнимает, как бы поддерживая, помогая ему встать. Потом взмахивает палочокой, и его посох оказывается рядом с ним. Он кивает ей в благодарность и опирается на него. Агата убегает в спальню, прихорашиваться. Он идет к зеркалу в гостиной, проверить, прилично ли хоть он выглядит. Ну, прилично. Ладно, социально приемлимо. И вообще, стажеры должны знать, на что они идут, когда он пришел к ним в Хогвартс, когда они были еще семикурсниками. Да и не показ мод это. По лестнице со второго этажа, где спальня, спускается Агата. Вернее, уже Миссис Грюм. В темно-синем кителе с аксельбантами и мантии, из-под которых выглядывают белые в рюшах воротник и нижняя юбка, и с вишневой помадой на губах. Он молча смотрит на нее. Ой, да черт с ним, она все равно красавица, и все равно уже часа через четыре она снова будет с ним в кафетерии, не важно, Агатой, Миссис Грюм или, по старой памяти, Мадмуазелью Вегелеска. Миссис Грюм спешит на кухню, где уже с вечера лежит аккуратный мешочек с перекусом и семенит к камину, мимоходом захватывая свою сумку, трость, куда вставляется волшебная палочка и форменный берет в тон кителю. Она останавливается у зеркала, там же, где стоит сам Грюм, надевает берет и поправляет волосы, теперь аккуратно собранные в низкую кичку резным гребнем. — Форма у вас конечно на редкость идиотская, — пробубнил Грюм, — одевать уважаемых дипломатов, чиновников и мракоборцев как каких-то школьников. Позапрошлого века. Сам-то Крауч ходит в обычной деловой мантии. — А я радуюсь этой форме. Вы знаете, Каркаров велит девушкам носить всегда чепец и одеваться, будто прислуга или монахиня, кроме когда парадная форма. И за украшения ругали нас, много ругали, — она с неподдельным удовольствием снова глянула в зеркало, любуясь своими серьгами с янтарём — его подарок на годовщину! — Надо же. Хотя, впрочем, что ожидать от Каркарова… Да и я уверен, что ты все равно там была самая красивая, — он хлопает ее по плечу. Она в ответ приникает к нему, берет его под руку и вместе они идут к камину. Грюм берет горсть летучего пороха: — Министерство магии! Она прижимается к нему, положив голову ему на грудь, а он обнимает ее за талию, и оба они исчезают в зеленой вспышке.