задачка трех тел.

      Бедра Бокова вжимались в покоцанную столешницу рабочего места, когда Злобин целовал его. Женя цеплялся за чужую рубашку, сжимая ее в подрагивающих ладонях, а Ваня руки держал на его щеках. Трепетно, что ли. Нежно. Боков так за щеки держал жену разве что – но сейчас он про это даже не вспоминал, перехватывая инициативу и впиваясь поцелуем в губы Злобина. Заебал, ей богу, со своими нежностями телячьими.       – Все понимаю, прелюдия, вся хуйня, но можно шустрее? – шипит Женя, когда где-то в напоре наконец наступает момент логичной паузы на отдышаться. Ваня – хитрый лис, – слушается, и упирается коленом между чужих ног, почти заставляя выскуливать проклятия на его голову. Мягкие и теплые ладони проскальзывают под кофту быстрым движением и у Бокова дух перехватывает, но выразить это ему не удается – его снова утягивают в поцелуй.       Обидно было, вообще-то. Злобиным как минимум точно. Это все – было импровизацией, но импровизацией с очень уж подготовленной почвой. Поэтому сейчас, когда Ваня добирался пальцами до шрамов на боках Жени, это не было вопросом неуверенного исследования. Это был расчет – довести Бокова до того состояния, когда он мало того, что потеряет контроль, так еще и окажется в распоряжении их маленького ансамбля в четыре руки.       Ваня приподнимает колено, вдавливая его в пах еще сильнее – но не до боли. Так, чтобы Женя заскулил псом послушным – в первую очередь от возбуждения, во вторую – от желания нахер придушить Злобиных за все игрища «до». Боков, так-то, если ебался, то быстро и не размениваясь на прелюдии, – ему надо было быстро засадить, вытрахать в темпе, кончить и улизнуть. А сейчас ему этого просто не давали – он хотел кусаться как минимум из-за этого.       В передышке между двумя поцелуями Ваня стягивает с Жени пистолет – кобура, которая так мешала снять с него кофту, со стуком ложится на соседний, более полный бумагами стол. Теплые ладони еще раз пробираются под ткань – Бокову даже огрызнуться не удается. Он рвано вздыхает, жмурясь и вытягиваясь. Из-за этого он слегка меняет угол, проскальзывая по чужому колену пахом, и от этого перед глазами начинают плясать звездочки.       У Вани руки теплые. Они мягкие, слишком осторожные для работы в полиции. Такими руками он мог бы гладить по голове пса или держать малюсенькую ладонь племянницы. Он же этими руками каждый шрам на жениных боках нащупать умудрялся, успокоить и облегчить. У его брата руки иные – холодные и крепкие. Чем-то Бокову они напоминали его собственные руки, за разницей, что были пошире. Наверное, существовала какая-то методика, которая давала по ладоням прочитать все о человеке – типо «широкие значит уверенность, холодные могут говорить и о хладнокровии, и о жестокой пылкости». Женя о таком не знал, да и думать не мог – когда на его плечи сзади легли крепкие и холодные ладони Злобина-Старшего-На-Пол-Минуты, он в принципе думать переставал о чем-то, кроме отсутствия мирного решения и желания заставить их не растягивать всю эту хуйню в силу или каких-то дохуя важных внешних факторов, вроде «нас ждет Райкина», или чего-то еще. Значения, однако, ничего из этого не имело.       Приезжая из Москвы, Боков о брате-близнеце Ваньки-следователя и думать не мог. Тут с одним-то морока – объясни, выдерни, направь. А два таких, нежно хлопающих глазами и хватающихся за голову при малейшем наплыве страха – задачка трех тел, из которых двигающим и направляющим элементом становился, почему-то, Женя, и так по горло в разного рода ответственности. Бредятина.       При знакомстве с почти-старшим братом Злобина карты были перетасованы. Боков уже к тому моменту прекрасно знал, как хорошо пухлые губы Ваньки смотрелись на его члене, и какая преданность плескалась в чужих светлых глазах. Поэтому, когда более собранный, решительный и в чем-то даже безумный Никита (безбожно окрещенный Никитосом) жал Бокову руку, Женя не без труда начинал признавать, что близнецы не всегда точь-в-точь похожи – если уж не внешне, то внутренне. И глаза у Никиты другие были – более темные и сосредоточенные, без неловкого бросания на середине пути в силу неопытности и страха.       Середина пути сейчас – задранная кофта на Бокове прямо перед тем, как его за плечи потащат назад, заставляя лечь спиной на письменный стол. Парни постарались – все бумажки, ручки и пепельницы были предусмотрительно перетащены на широкий подоконник, а стол выбран самый широкий, от того Боков почти полностью умудрялся на нем умещаться спиной и почти не утруждаться постоянным поддерживанием головы. Воздух кабинета холодил обнаженную кожу на выпирающих ребрах и почти что не впалом живот, пока смятая половина кофты вжималась куда-то в поясницу.       – Много пиздишь, Жень, – фыркает Никита, вжимая плечи Бокова в стол и не давая подняться, буквально нависая над чужим лицом. – Прям дохуя.       – А че мне еще делать предлагаешь, блять? Стихи тебе с табуреточки почитать? – шипит Боков в ответ, не отводя взгляд от насмешливого и внимательного лица Злобина. Даже нос же не сломать – обидится.       – Я помню чудное мгновение – как Боков хуй сосал, – не думая выдает Злобин. И улыбается блять. Хуесос.       Ваня за этим лишь наблюдает, не вмешиваясь. Ему остроты языка не хватало для того, чтобы успевать за потоком колкостей и подъебок – вот он и не лез. Однако не забывал про то, что Бокова довольно несложно было заставить вздрагивать всем телом – поэтому то и дело царапал ногтями открытую кожу, причем намеренно ведя то вдоль пояса джинс, сильнее вдавливая колено в такие моменты, то по бокам или под грудью, с наслаждением наблюдая за тем, как Бокова пробирало при касании в том или ином месте.       – Вот это ты поэт – я бы даже сказал «хуеплет», – Женя в очередной раз вздрагивает и чужие ладони на плечах слегка приподнимаются, чтобы ему ничего не выломать.       – А тебя никто и не спрашивает, – подводит итог Никита. И не поспоришь же – реально не спрашивали. – Но ладно, хуй с тобой, – пасует он, отпуская чужие плечи и кидая взгляд на Ваню. Тот понимает все однозначно – ладонями проводит выше, цепляет кофту и помогает Бокову ее стянуть, сминая и кидая к пистолету. За ней же отправляет чужой ремень – но по джинсам только ладонью проводит, даже не пытаясь добраться до ширинки.       – Какие же вы хуесосы, – выдыхает Боков и рукой прикрывает глаза, словно они не в пыльном и темном кабинете следаков небольшого городка на юге, а на пляже в самый разгар июльского зенита.       – Хуесос сегодня только ты, – пожимает плечами Никита, абсолютно по-хозяйски проводя от плеч ниже по оголенной коже.       – Тогда пидорасы, – приглушенно говорит Женя, уже не надеясь на победу.       – Из нас троих на столе с коленом между ног разложен тоже только ты, – вставляет свои пять копеек Ваня. Злобины переглядываются, перед тем как младший оставляет пару смазанных поцелуев где-то наверху, у самых ключиц Жени. Невероятной акробатики стоило – удерживаться на одной ноге, при этом нагибаясь вперед и перегибаясь через весь стол.       Но Жене нравилось. Бесило так долго ждать и мучаться, но чувствовать целых четыре руки на себе, свободно гладящих и скользящих по распаленной коже… Ему казалось, что именно так ощущалось слово «свой» – так ощущалось быть «своим», Принадлежащим и, прости господи, любимым.       Когда, после всех поцелуев, засосов и издевательских укусов, Злобин – тот, что с холодными руками и внимательным взглядом, – почти ласково попросил открыть рот, Боков не противился. Даже что-то делал – двигал головой в силу возможности, то беря чужой член в рот дальше, то выпуская почти полностью. Получалось откровенно херово – он прекрасно знал, как нужно сосать нормально, потому что не раз видел, как это делает тот же Ванька. Но Никита не злился – гладил ладонью по открытому искусанному горлу, подбадривал в силу возможностей и не торопил. Ему нравилось. Даже со всеми заминками и, наверное, особенно с ними. Боков старался, а это было ценнее всего на свете. Злобину-старшему пришлось даже слегка придержать себя, чтобы не высказать ему за то, как блядушно он выглядит и как приятно знать, что такой злобный сухарь как он так старается над тем, чтобы доставить удовольствие сразу двум парням. Приятно было думать об этом – вот Никита и думал. Смотрел, не торопясь трахал чужой рот и продолжал водить по чужому горлу ладонью, дразня, но не душа.       Распустил руки он больше лишь когда, обхватив искусанные бедра Бокова, добавился Ваня, двигаясь нарочито медленно и растянуто – пробуя, входя чуть глубже с каждым разом. Женя не стонал – он начинал задыхаться от ощущения заполненности. Даже это у него не выходило – Никита перестал мелочиться и подобрал ритм, в котором Бокову удавалось брать его член почти полностью, но при этом не ловить приступы рвотного рефлекса.       Положение, наверное, было не лучшим. Женя едва ли успевал осознавать происходящее – слишком сильно все плыло и шаталось и вокруг, и внутри него. Было ощущение, что его залили бензином и подожгли. Или же кабинет прошел атмосферу и накалился до предела, а они втроем – внутри. Но Боков старался – старался дышать ровно, двигаться плавно и принимать все без остатка. Потому что нравилось, потому что после умоляющего его скулежа (который он ненавидел) это было лучшей наградой.       Когда под конец толкающийся почти хаотично внутри него Ваня кончил, Жене захотелось заплакать. Как минимум, потому что второй Злобин держался чуть дольше, а как максимум, потому что за хлюпающим звуком и ощутимой пустотой внутри пришли теплые и влажные губы на члене, на которые у него даже возможности глянуть не было. Просто пиздец. Какие-то мгновения и Боков кончает – дрожит всем телом, но старается держать поднывающую челюсть и доводить до края уже Никиту. Круговая порука – думается ему. Грязная, с откинутыми на пол и столы вещами. Мажущая.       Злобин-старший предусмотрительно внимает член из его рта, когда кончает. Спермой он заливает красные губы, острый подбородок, скулы и щеки. А после помогает Жене переползти чуть подальше на стол, так, чтобы он мог спокойно положить голову на его край. Заботится, сука такая.       – Хороший ты, Женьк, – он проводит по чужому виску пальцами, нежно стирая испарину. После целует в лоб, давая прийти в себя. – Жаль языкастый, но и этому применение нашлось.       А Женя бы и рад огрызнуться, да не может. Сил не хватает и челюсть с задницей болят.

***

      Когда Злобин-старший довозит их до квартиры, никто ничего не говорит. У Жени на лице написано смущение вперемешку со злобой. А Ваня просто не считает нужным что-то говорить.       По-хозяйски в злобинской квартире Боков ставит чайник, пока Никита раскладывает диван и застилает его.       – Я могу на полу лечь и вам диван уступить, если что, – говорит Ванька, прислонясь к косяку двери, измазанному облупленной белой краской.       – Да нахуя, – выдыхает Женя, затягиваясь после сигаретой у форточки. – Ложись, уместимся. Не в машине же тебе спать, правильно?       Ваня рассуждает, что правильно.