Красный закончился

Настойчивый звонок в дверь раздаëтся по всей квартире. Львов сразу пытается определить, кто это, идя открывать. Звонят слишком напористо, значит, точно не брат. На Ивано-Франковск тоже не похоже. Иванна, конечно, также подолгу жмëт на кнопку, но не так твëрдо и упрямо. А варианты кого-то из других Лëве очень сильно не нравятся. Дай бог, если всего-лишь соседи, а не какой-нибудь НКВДшник, пришедший по его душу. Он смотрит в глазок, на секунду пугаясь, что его последний страх и вправду сбылся. Интересно, почему же только на секунду. Стоящий за дверью человек за НКВДшника сойдëт лучше, чем кто-либо другой. — Харків?! — удивлëнно спрашивает Львов, открывая непрошеному гостю дверь. — Привет, — совершенно спокойно здоровается Кирилл, заходя в квартиру под всë ещë потрясëнный взгляд. Конечно, это же не к нему посреди белого дня названивают в дверь, совсем не предупреждая о своëм приезде! — А ты что так… Внезапно? — Лëва еле фильтрует свою речь, держась, чтобы просто коротко и ясно не спросить: «Какого хуя?». — Решил тебя навестить. Мы вон сколько не виделись… — объясняет Харьков, и он не успевает и слова вставить, как тот уже направляется к кухне, не обращая внимания на его стоящего в коридоре. Львов глубоко вздыхает. Ладно, хорошо. По Кириллу он тоже успел соскучиться. Время ещë послевоенное, им не до друг друга. Виделись в последний раз они вообще через несколько дней после Дня Победы, собрания и всë прочее, конечно, не в счëт. — Ты сырныки хотовышь? — интересуется Кирилл, уже уплетая один за обе щëки. — Ты хоть руки помыл?! — заходя на кухню и громко задавая вопрос, он сразу пальцем показывает на кран. И пристально следит, чтобы Харьков вымыл их тщательно. Пока тот включает воду, умываясь, Галицкий себе в голове помечает, что их практически первая встреча после стольких ужасных лет ему нравится не сильно. Особенно то, что Кирилл ведëт себя, как ребëнок! О приезде не предупредил, сырники грязными руками лопает, на Лëву никакого особого внимания не обращает. Стоя рядом, Львов незаметно наблюдает за ним. Пытается понять, насколько же изменила Харькова эта война. А она изменила, это уж точно. Наверное, даже его самого. Лицо почти такое же. Взгляд тëмной зелени, может, и вправду стал более потухшим и пустым, но из-за блестящей радости в глазах это сейчас не видно. Фигура стала ещë более худой, а ещë, точно обзавелась шрамами. — На что смотришь? — шутливо расспрашивает он, замечая, что взгляд Лëвы направлен на него или на что-то рядом. Что очень маловероятнее. — На тебя… — честно отвечает Львов, тихо вздыхая. — Можешь не только смотреть, — намекает, слабо улыбаясь. Галицкий лишь качает головой, ничего не отвечая. А затем и вовсе просто уходит в соседнюю комнату. После стольких лет, когда у них было очень много времени хорошенько обдумать их отношения, он пришëл только к одному выводу. Пока они нормально не поговорят, никаких самих отношений. Довод, конечно, не новый, но силы воплощать задуманное в реальность у него есть только сейчас. Харьков заходит в комнату следом за ним. Лëва надеется, что в его голове такие же мысли, что и у него. Иначе им точно нужно разойтись. Если у них не получится понять друг друга сейчас, то не получится и потом. Он открывает балкон. Львов сразу вспоминает про противный запах сигарет и делает недовольное лицо. Не, ну класс, он тут за их отношения переживает, а тот снова со своими сигаретами! И именно сейчас. А Кирилл закуривает. И нервничает. Всë как обычно. Зачем справляться с тревогой и беспокойством, когда есть сигареты? И всë-таки Лëва ругает его в своих мыслях не так сильно. В эту минуту курящего Харькова почему-то становится очень жаль. Он видит трясущиеся руки, пропахшие табаком и ещë израненные, которые, он уверен, сейчас ниже температуры его оттепляющей души, и ему вправду жалко его. Он же столько всего пережил. — Харків, подойди, будь ласка, — от такого неожиданно нежного и мягко голоса у Кирилла быстро пробегают мурашки. Он оборачивается, всë ещë не до конца веря, что это сказал Львов, и сразу же, как заколдованный, повинуется зачаровавшему голосу. У Лëвы взгляд такой ласковый и трепетный. Харьков садится рядышком, изумлëнно смотря на таяние льдинок в голубых глазах. А потом его обнимают. Он чувствует, с какой же нежностью Львов прижимает его тело к себе. Кирилл теряется, все заготовленные слова испаряются. И он сидит, не двигаясь и боясь, что это не окажется реальностью. — Вот теперь точно всë хорошо… — тихо произносит Лëва, поглаживая его волосы, даже на немного прижимаясь к ним своей щекой. Они сидят так множество минут. Харьков забывает о времени, в голове мерцают только пряди блондинистых волос и прижимающие бледные аккуратные руки. И, конечно, глаза. Сейчас их Кирилл не видит, так как повëрнут спиной, но он чувствует, какое волшебство происходит в их радужках. Проходит ещë минута, и он наконец понимает, что никакие разговоры больше не нужны. Нашлось решение получше.

***

Наверное, первое, что сказал бы каждый человек, оказавшись на его месте, — это то, что он сильно лицемерит. Абсолютная ложь. Он делает всë без притворства, с настоящей искренностью. Зажигается спичка. Жужжит радиоприёмник. Харьков закуривает сигарету, продолжая рисовать карту будущей Советской Украины. Развешиваются коммунистические плакаты. Превозглашается Республика Советов. Свергается Центральная Рада. Кривят и сжимают губы в презрении Киев и остальные. Устанавливается большевистская власть. Строится небоскрëбное здание Газпрома на площади Дзержинского. С непониманием и скрытой злостью глядит Юго-Восток. Холодеет и твердеет взгляд Москвы на его вопрос, пока он улыбчиво мерцает зелëными глазами. Столица УССР. Третий город Советского Союза. Его город развивается. Сотни тысяч человек приезжают, он становится одним из лучших в стране. Гудит місто. Люди мëртвые от голода валяются на тротуарах. Он без запинки читает неадекватные планы руководства, а его область со страхом пытается найти в радужках глаз красный цвет. Щëлкает фотоаппарат. Харьков без сожаления отдаëт свою роль столицы Киеву. Тот скрывает своë пренебрежение за твëрдым взором, и их напыщенные речи обдают присутствующих холодом. Он не играет роль. Он делает всë так, как считает нужным. Также, как и всегда. То, что будет правильным в это время. По улицам разъезжает советская техника. Подписано соглашение о передаче города. Львов по-польски материт его и Советский Союз самой отборной руганью, а Кирилл лишь думает про то, как же красиво звучат любые слова этим голосом и смотрит в окно. На здание, на стенах которого вешают плакат с красным лозунгом. Про Лëву можно говорить до бесконечности. Их нынешние отношения — что-то вроде стояния рядом с ямой. Одно неосторожное движение — и ты упадëшь. А если упадëшь, то уже неизвестно: ударишься ли ты о дно ямы или провалишься в бездну. А Харьков еле держиться, чтобы туда не свалится. Он вновь замечает себя на чëм-то не том. Противным и мерзким. По крайней мере, лицо Львова искажается этой гримасой каждый раз. А красивые льдышки начинают морозить во многие разы больше. — Хорошо, что я начинаю тебя разлюбливать, — искренне признаëтся он. Сжимает губы и специально поднимает взгляд. От льда в глазах очень холодно, но у Харькова уже выработался иммунитет. Поэтому он приподнимает красивое личико повыше. Пронзительный взор — лучшая насильственная оттепель. Но сейчас, кажется, помимо этого, у него добавилась ещë и злость из-за этих слов. Иначе свой поступок Кирилл объяснить не может. Звонк. Часть лица будто обдаëт жаром. Боль приходит не сразу. Щека краснеет с небывалой скоростью. Львов сидит неподвижно, видимо, осознавая свои действия. Харьков чëтко видел это, рука ударила машинально. И он не осудил бы его, в любом случае. Но как-либо рассматривать свой поступок он тоже не собирается. — Znaj swoje miejsce, Харьков, — особенно злостно Лëва выплëвывает его имя на русском. Кирилл также стоит не шелохнувшись, вспоминая это странное сравнение с ямой. И то, что к краю он сейчас очень близок. Громко хлопает дверь. Он провожает одевающегося Львова с алеющим ожогом на шее безразличным взглядом. И немым вопросом, как им дальше жить. — Хотя бы по политстатье не сядь, пока меня не будет, — видя его равнодушие, Харьков всë-таки добавляет слова поубедительнее, — Лëв, время сейчас неспокойное… — Да у вас всегда время неспокойное… — высказывается Галицкий, складывая руки в раздражении. Когда он впервые в жизни увидел столицу Галиции, то подумал, что он скорее воплощение грациозности и гордости, чем города. Гордости не надменной, а благородной. Перед которой он сам не против склониться в восхищении. И даже сейчас он всë больше убеждается в этом. Харьков, не смотря ни на что, в любой период своей жизни готов ему подчиниться. Лëва — никогда. Он, как главный город Западной Украины, смотрит на кровь под ногами и прямо в глаза людям, которые это сделали. Но головы не опускает. Белая рубашка расстëгивается на одну верхнюю пуговицу. «А ещё — воплощение красоты», — думает он. Или к культурным столицам это идëт как обязательное. Хотя про того же Ленинграда Кирилл может сказать очень мало. И вся эта идеальность — недостойному ему. Сильно забывшемуся в своих действиях. Снова жужжит радиоприёмник. Кирилл морщится и не знает куда себя деть от нервозности и беспокойствия. Да какая, блять, война?! Всë шло нормально же. А сейчас столько проблем добавится. Смотря на Лëву, он думает, что ему вновь сильно перепадëт. Он же так близок с границей. Мда. — Успокойся, — твëрдый голос под ухом и правда успокаивает лучше любых средств. Теперь Лëва хватает его за подбородок, приподнимая. — Поможешь? — насмешливо спрашивает. И сам не до конца понимает смысла того, что он несëт. А Львов понимает. Отдëргивает руку, чуть не пятясь назад и включает леденящий душу мороз. На каком-то душевном уровне Харькову и правда кажется, что он делает что-то не то. Что-то плохое и отвратительное для нормальных людей. Но как жаль, что души у тех, кто находится так высоко, — нет. Поэтому ему откровенно плевать. Главное — не дойти до точки. Не упасть в яму. Чтобы тот всю его оставшуюся жизнь не смотрел на него с отвращением. Вокруг звучат выстрелы. Он бережно придерживает Лëву, не давая ему упасть. Перезаряжается оружие. Кирилл аккуратно несëт его, стараясь не смотреть в затуманенные глаза. Поскольку ассоциации возникают другие. Не подходящие для этого момента, и от того омерзительные. Он закусывает губу, прогоняя все мысли и воспоминания. Затуманенные. Харьков тщательно смакует эти слова про себя, всматриваясь. Глаза столицы Галиции — поистине зеркало души. Всегда его выдают, но не всем дано это узнать. Большинство видят лишь лëд. Потухшие. Сереющие. Чувства вины за это нет. И может быть, даже в каком-то далëком будущем, где у них всë хорошо, тоже не будет.

***

Достаëтся синяя пачка. Закуривается сигарета. Харьков смотрит на небо и думает, как же непривычно видеть его мирным. Рушат то чëртово воинское кладбище в центре его города. Люди радуются освобождению. Он тоже радуется. Чувство растекается по всему телу, будто открывая второе дыхание, и Кирилл подмечает, что с таким настроением он готов подорвать ещë десятки немецких складов и сотни солдат. Четвëртая попытка. Целых три раза. Проклятое число, из-за которого ему потом не дадут звание Города-Героя. Вообще, Советы во многом проебались по отношению к его городу, но когда наступила долгожданная свобода, у Харькова, конечно, даже мысли о таком не мелькнëт. Израненные руки с какой-то дешëвой сигаретой в руках сильно трясутся, а он лишь надеется, что не умрëт сейчас от счастья. Иначе это будет совсем уж глупо. Вливаться в жизнь страны — странно. Всего несколько месяцев назад тут шли бои, а его пытали и убивали в сотый раз. Но Харьков пытается. Делает всë то же, что и всегда. Дни пролетают незаметно. Они тяжëлые и лëгкие одновременно. Читается газета одним летним днëм. Пересказывается радостная новость. Львов освобождëн. Спустя 11 месяцев и четыре дня от освобождения его города. Ну что вы, он не считал дни. Времени не было. Он не знает, как поступить. Увидеть его или нет. Как смотреть ему в лицо? Что говорить? Кирилл не знает, но повторять свои прошлые ошибки не хочется. Поэтому он едет к нему. Где-то на этом моменте должен раздаться щелчок, как от нажатия кнопки фотоаппарата. Харькову кажется, будто он не изменился. Те же блондинистые волосы. Немного более бледная кожа. Гораздо более потухшие глаза. Может, где-нибудь на теле есть шрамы. Но в целом всë также. По внешности, правда, сильно не определишь. Звонк. Щека вообще не болит. Да и обращать внимание на это он бы не стал. Его очень крепко прижимают к стене комнаты и целуют до кровавых подтëков. У Лëвы решения проблем всегда самые лучшие. — Лëва… — очень тихо произносит он, тянясь руками к его лицу. — Przygłup, — ругается на него Львов. С такой любовью, что аж до тошноты, потому что тело просто не выдержит. — Коханий мій… — и нежно обнимает ещë сильнее. Кирилл в ответ шепчет слова любви. Всë как в тумане, настоящий мир не воспринимается, только происходящие с ним чувства. Слышится топот солдатской обуви и громкие звуки оркестра. Горловка облокачивает свою голову на его плечо и, кажется, роняет слезинку. Хотя Харьков сильно в этом сомневается. Если плачет Вика — то он уже должен реветь. Говорят торжественную речь. Он всматривается в лица, пытаясь найти взгляд тëплых льдышек. Чтобы окончательно понять, что дальше будет только лучше.