почему ты не можешь полюбить?

В общежитии непривычно тихо. Обычно в это время кто-нибудь обязательно шумит на кухне и в ванной, мешая всем остальным спать, но неделя выдалась такой адской, что от усталости каждому хочется только спать. Сынмину тоже хочется, но совершенно не получается и он просто пялится в стену уже неизвестно сколько времени. В голове как кинолента всё проматываются и проматываются последние события – вынужденное молчание в социальных сетях, даже на день рождения Минхо, уход Уджина, разговор с компанией о переносе релиза альбома. Из последнего в памяти самой чёткой картинкой вспоминается выражение лица Чана, которое Сынмин за последние несколько дней замечал слишком часто, чтобы пропустить. Чан старается это скрыть, но Сынмину, привыкшему наблюдать со стороны, уже совсем не сложно временами видеть то, что кто-то другой может не заметить. Иногда Чан оглядывается на всех так, словно боится потерять. Мимолётно и не так часто, чтобы это стало слишком явной привычкой в обычное время. Сейчас, когда Чан всё-таки потерял одного человека, такие взгляды участились. Сынмину это не нравится, потому что это заставляет его сердце болеть. Потому что в такие моменты Чан наверняка вспоминает и времена стажировки, когда приходилось слишком много раз прощаться с теми, к кому уже привязался, в конце концов приходилось даже бояться привязываться. Снова и снова оставаться в одиночестве на протяжении многих лет не может не вызывать страхов и отвратительных навязчивых мыслей. И может быть стоит найти подходящие слова и подходящий момент или даже просто подойти и сказать, что Сынмин никогда и ни за что не бросит Чана, может быть от этого ему станет лучше – но Сынмин всё никак не решается. Да и надо ли это Чану? Или ему достаточно того, что при каждом тяжёлом разговоре с сотрудниками компании Сынмин обязательно становился рядом, почти незаметно касался ладонью спины, чтобы попытаться хоть как-то успокоить и показать, что он не один? Настолько ли он сильный, как пытается показать другим, когда продолжает отстаивать интересы теперь уже восьми человек почти в одиночку? Сколько веры, а сколько сомнений на самом деле в его словах и самим парням о том, что у них всё получится? Сынмин вздыхает, переводит взгляд на соседнюю двухъярусную кровать, сейчас пустую сверху, на закрытую шторой нижнюю часть, где Минхо что-то бубнит во сне. Почему-то слишком холодно. Везде, даже в кровати под двумя одеялами. Это осень или Сынмин медленно сходит с ума? Хёнджин на кровати внизу хмурится во сне и Сынмин поправляет на нём одеяло, прежде чем тихо выскользнуть из комнаты в кухню. Он ставит чайник, в моменте решая заварить ромашковый чай – может, хотя бы уснуть получится – и забирается на стул с ногами. Входная дверь хлопает почти одновременно с щелчком закипевшего электрического чайника. Сынмин обжигает самый кончик языка и ругает сам себя за оплошность – ещё бы набрал сразу полный рот кипятка, чтобы точно всех подвести. В ближайшие дни ведь придётся перезаписывать песни, распределять вокальные строчки заново. Сынмин успевает загрузиться по полной до того, как в кухню заходит вернувшийся Чанбин. С уходом Уджина ответственность за вокал навалилась и начала давить на плечи ощутимой тяжестью с новой силой. Он примерно представляет какие места в уже готовых песнях придётся исправлять – спасибо переслушанным до дыр старым записям и хорошей памяти, а ещё тому, что на стрессе вместо сна у Сынмина было слишком много времени подумать – и он справится с любой задачей, конечно, он должен справиться, ему никуда от этого не уйти и уходить не хочется, но где-то на краю сознания всё равно свербит мысль о том, что его будет недостаточно. Его голоса будет недостаточно, его умений будет недостаточно, а строчек станет больше и работать надо будет сильнее, лучше, безошибочно. – Бессоница? – Угу. Чанбин тоже не стал включать свет на кухне и хорошо, потому что Сынмин уверен – стоит посмотреть на его лицо и сразу посыпятся обеспокоенные вопросы. Хотя, Сынмин уже не уверен кто из них сейчас хуже выглядит. На мгновение кухня снова погружается в тишину, но Сынмина интересует ещё один вопрос. Чанбин наливает себе воды, Джисон, безнадёжно пытаясь поменьше шуметь, проходит мимо них в сторону ванной, но кроме их двоих должен был вернуться ещё один человек. – Чан не вернулся с вами? – Нет. Я уже не знаю как заставить его вылезти из студии. Сынмин вздыхает и в этом весь его ответ. Это вполне ожидаемо – то, как Чан ударился в переработки по ночам, стоило возникнуть такой задаче, как необходимость переделать готовый материал, хоть и нет ни смысла ни нужды переделывать всё целиком и полностью. Просто.. хотелось бы как-то помочь. Но что может Сынмин, когда он должен уже спать и завтра снова работать, что он может, когда Чан, как всегда и (почти) везде принимает всю ответственность за распределение строчек в песнях в первую очередь на себя? Будет ли достаточным аргументом для Чана его обеспокоенность за него, когда невозможно предугадать как отреагируют фанаты на предстоящий альбом в представлении от восьми человек вместо девяти? Чана наверняка уже вдоль и поперёк изгрызли эти мысли о неизвестности и от него осталась только обманчивая оболочка, которую он износит ещё больше, закапываясь в работу до ненормального. Их всех доводят эти мысли. Только кого-то меньше, кто-то лучше справляется, а кого-то подбадривает сам Чан, как, например, позавчера, когда Сынмин обнаружил Чана и Джисона, уснувших в обнимку на диване в гостиной. И Сынмину просто страшно за Чана чуть больше, чем за остальных. – Спокойной ночи, – говорит Чанбин, выдёргивая из липких и противных бесконечных рассуждений обратно в липкую и противную прямо сейчас реальность. – Спокойной, – отвечает Сынмин и теряет счёт времени тому, сколько ещё дожидается возвращения Чана на холодной кухне до того, как всё же сдаться и уйти спать. *** К концу пятого часа бесконечного прогона хореографии по новой расстановке Сынмин хочет только одного – простоять как минимум полчаса под горячим душем и лечь пластом после этого на любой ближайшей поверхности. Минхо пересматривает последнюю запись танца вместе с Феликсом и Чаном, Феликс хмурится под конец записи и что-то недовольно бубнит, видимо, про самого себя. Чан хлопает его по плечу, Минхо, уже громче, отвечает «мы с этим ещё разберёмся» и у Сынмина нет больше желания наблюдать за ними. Он откидывает голову на диван, почти стучась о коленку сидящего там Чонина, и закрывает глаза, уже просто надеясь, что сейчас они все получат разрешение свалить из комнаты для практики. Так и получается. Только Хёнджин, Феликс и – неожиданно – Джисон высказывают намерение остаться ещё на час-другой. Минхо пытается их уговорить оставить проблемные моменты до завтра, в самом деле, ведь уже одиннадцать вечера, но слипшуюся троицу не переспорить. Сынмин подхватывает свои вещи, когда возражений больше ни у кого не возникает, и идёт с остальными, но у лифта тормозит, оглядываясь. Чан сворачивает в сторону своей студии, а не в сторону выхода. Как бы ни хотелось помыться и завернуться в одеяло, Сынмин очень упорно делает вид, что что-то забыл и отмахивается от предложения Чанбина подождать его в машине. Как только они уезжают, Сынмин уже через пять минут заказывает еду навынос, в маленьком ресторанчике вниз по улице, благо тот ещё работает в такое время. Чан в наушниках даже не слышит как Сынмин открывает дверь и заходит к нему, шурша пакетами. Он устало трёт глаза, поправляет вылезающие из-под шапки волосы и Сынмин на какую-то жалкую минуту позволяет себе просто посмотреть на него, зависнув. – Хён, – Сынмин аккуратно касается его запястья, останавливая щёлканье мышкой, и снимает с головы наушники, ловит ответный растерянный взгляд, – Поешь, пожалуйста. – Сынмин? Почему ты ещё не уехал? – А ты хоть раз сегодня ел? Я проснулся, когда тебя уже не было в общежитии и даже если ответ на мой вопрос да, я знаю, это было слишком давно. Ты бы поел, если бы я уехал или сидел бы тут голодный ещё неизвестно сколько? Чан поджимает губы, следом за Сынмином напрочь игнорируя тот факт, что его – старшего и лидера группы – сейчас отчитывает тот, кого бы следовало отчитывать самому. Но Сынмин упрямый и Чан это знает, а Сынмин знает, что может надавить на него, когда это нужно. В конце концов, у них никогда не было типичных отношений с разделением ролей по возрасту. Они едят в тишине. Сынмин молча подкладывает Чану в тарелку кусочки курицы и овощей, лишь один раз хмуро взглянув на него, пересекая первую и последнюю попытку запротестовать. И снова он отталкивает Чана хмурым взглядом, когда тот пытается помочь собрать пустые контейнеры и пакеты после еды. – Может, всё-таки домой? – Нет. Но пока ты ещё здесь, можешь проверить уехали ли остальные. Сынмину не нравится то, какой внезапно острой обидой отзывается внутри него отказ Чана. И ведь это нормально, что он не может заставить его делать так, как хочется ему, но неужели Чан не видит насколько он беспокоится именно за него? Почему он должен проверять остальных, когда самый свихнувшийся трудоголик, которого приходится оберегать от голодного обморока, потому что сам он упрямо игнорирует всё, что не касается работы, сейчас стоит прямо перед ним? – Хорошо. До завтра, хён. В пустом и полутёмном коридоре Сынмин прислоняется спиной к стене, чтобы выдохнуть и затолкать поглубже собственные сомнения, обиды и чувства, не такие уж, видимо, нужные Чану, вот только получается до отвратительного плохо. Он всё равно делает так, как Чан попросил и в итоге выволакивает одного оставшегося в зале для практик Хёнджина, тащит в общежитие как котёнка за шкирку и зачем-то ещё проверяет спят ли все остальные. Сказывается ли изнурительно длинный день или наконец получается выключить до невозможности надоевшие мысли, но Сынмину удаётся спрятаться от бессонницы и вместо неё быстро упасть в поток снов, хоть и тревожных, но это лучше, чем очередную ночь смотреть в потолок. *** Когда Хёнджин снова начитывается твитов паникующих и грустных от последних новостей фанатов и трясущимся голосом снова спрашивает у Чана смогут ли они, то Сынмин понимает, что внезапно чувствует себя слишком спокойно. Нет больше того страха, что маячил рядом все эти дни, хотя да, он всё ещё боится неудачи, не зная, что будет после этого камбэка, сколько ещё добираться до успеха и каким он будет, этот успех? Когда можно будет выдохнуть и сказать, что они смогли? И не встретят ли они на пути к этой мечте трудности ещё хуже, чем сейчас? Он всё ещё боится. Но упрямо верит в каждого из восьмерых, в каждого, кто со временем становится ближе, держится за остальных теснее и крепче. Странно здесь только то, что, сколько бы Сынмин ни волновался и верил в каждого, сколько бы ни заботился, чаще всего его мысли всё ещё застревают именно на Чане. Связано ли это с тем, что Сынмин никогда не получал от него столько внимания к своим навыкам, как другие? Чан вечно гонится за перфекционизмом не только в себе – оттачивайте движения, пойте громче, держите ритм – и каждому хоть раз доставалось по голове за ошибки, но только не Сынмину. Наверное, Чан видит, как Сынмин, если ошибается – сразу же принимается это исправлять, наверное, Чан уверен, что Сынмин прекрасно знает свои слабые места и ничего не упустит. Наверное... Или Чан просто не боится его потерять. Нет, это не может быть правдой. Это очень глупая, совершенно неправильная и дурацкая мысль, ведь тогда Чан бы с самого начала не подходил к нему, не просил бы присоединиться к группе. Не признавался бы, что искал глазами в зале для практик именно его во времена общих занятий с другими трейни. Он ведь может сказать Сынмину, если ему надо над чем-то поработать. Почему он молчит? Почему не выделит пару минут для разговора, как это бывает с кем-то другим? Неужели так сложно снова обратить на него внимание, как когда Чан выбрал именно его для дебюта? Для достижения поставленной слишком много лет назад цели, чтобы выбирать кого попало. Сынмин слышит всхлип и понимает, что слишком долго пялился в никуда, потеряв нить диалога. Да, они втроём – он, Хёнджин и Чан – ведь убирались на кухне после совместного ужина, который получился совершенно случайно, потому что Сынмин даже не помнит когда они собирались так последний раз, потом Хёнджин заварил чай, достал телефон и... Чан всё ещё не умеет утешать плачущих людей. Он суетится, ищет салфетки и повторяет тупые фразы, которые совсем не помогают успокоиться. Сынмин злится. На Хёнджина за то, что снова он удостоился внимания Чана, на Чана за то, что у него самого глаза на мокром месте и он только мельтешит, совсем не помогая, и на себя – за то, что чувствует все эти отвратительные вещи, которые делают из него какого-то мудака по отношению к людям, которых он, вообще-то, любит. – Хён. Чан оглядывается на него и смотрит так, словно забыл, что он тоже здесь, пока Сынмин молчал. И это больно. Но Сынмин проглатывает эту боль, толкает её как можно глубже и говорит: – Иди спать. – Но... – Мы все устали, хён, но ты больше всего. Ложись. Я посижу с Хёнджином. Чан обессиленно опускает плечи, поджимает губы, но внезапно успокоившийся Хёнджин громко шмыгает носом в тяжело повисшей тишине и точно также просит его уйти спать. Сынмин пересаживается на стул рядом с Хёнджином, берёт его руки в свои и хочет что-то сказать, рассказать о своей в них уверенности, как группе и как в семье тоже, но в горло словно засунули большой, давящий комок. – Ты в порядке? Хёнджин смотрит обеспокоенно, так, как будто не он только что пережил истерику, как будто это Сынмину сейчас нужна поддержка, чтобы не сойти с ума. Неожиданность словно отрезвляет. – Это я у тебя должен спрашивать. Ты же знаешь, что.. – Просто накопилось, зато теперь мне стало легче. Может, стоит почаще рыдать? – фыркает Хёнджин, – Но я знаю. Я вижу, что никто больше не бросит группу – в последнее время это ощущается как-то острее. Мне.. Нам всем просто нужно время. И мы будем в порядке. – И зачем я вообще остался тебя утешать? Хёнджин тихо смеётся. И стискивает его ладони в своих, не дав отстраниться. – Но серьёзно. Ты выглядел слишком потерянным весь вечер, на тебя это уже не похоже. Может, тоже выговоришься? Плакать не предлагаю, когда Сынмин плачет – это уже что-то нереальное. – Иди ты. Сынмин чувствует потребность извиниться за ту свою зависть, за злость, которой его окатило, когда Чан ещё был здесь, но как он объяснит Хёнджину за что он извиняется, не признавшись во всём остальном? А признаваться не хочется, так что он всего лишь произносит: – Нам всем просто нужно время, как ты и сказал. Я буду в порядке. *** Сынмин приходит записываться последним. Или предпоследним? Он снова не выспался и в голове уже всё перемешалось. В любом случае и он, и Чан настолько уставшие, что по мешкам под глазами Чана, например, уже можно проследить сколько дней прошло с последнего спокойного выходного, который был ещё до всей неразберихи с Уджином и предстоящим альбомом. Слишком много. А ведь им ещё скоро возвращаться к расписанию мероприятий вне компании. И к тому моменту они должны закончить перезапись песен, перестановку хореографии к Levanter и параллельно начать то же самое в подготовке к концертам, которые пройдут в конце месяца. Чем быстрее Сынмин сегодня поработает – тем больше часов сна получится отхватить, хотя с запасом на будущее, конечно, всё равно не поспишь. – Привет, Сынмин-а. Возьми, тут уже намечены твои строчки, начнём, как будешь готов. Несмотря на те самые мешки под глазами, Чан даже мягко и коротко улыбается Сынмину и выглядит слишком бодрым. Видимо, запись сегодня в основном шла гладко. А ещё за спиной у Чана три стаканчика из-под кофе. Сынмин понимает, что слишком завис перед ним, когда Чан пихает его коленкой в коленку, всё ещё держа в руках листы бумаги. Уже в рубке звукозаписи он распевается для разогрева и периодически ловит на себе взгляд Чана, который всё делает что-то в компьютере, но иногда переводит глаза от экрана. За это Сынмин любит процесс записи. Конечно, в первую очередь он любит это потому, что раскрывает возможности своего голоса для их собственных песен, делает одну из самых важных вещей в своей жизни – полностью отдаётся пению, передаёт для слушателя те эмоции, которые кажутся подходящими ему, как вокалисту, а Чану, Чанбину и Джисону – как авторам. Рассуждать об этой причине он может долго, но есть ещё вторая: это время, когда Сынмин целиком и полностью получает внимание Чана. Пусть даже чаще всего они начинают спорить обо всём, где только могут столкнуться, по поводу исполнения песни. Пусть он раздражает Чана своим упрямством, пусть он записывается дольше всех, всегда чувствуя необходимость довести каждую ноту до идеала, пусть у Чана изначально бывают другие ожидания на его вокал, но Сынмин не будет уступать здесь своё мнение и будет игнорировать то, что Чан – старший, лидер и ему итак хватает других забот. Где-то ещё Сынмин может смолчать по этим причинам, но только не тогда, когда это касается его голоса. Эгоистично. Изначально, да, но после всех этих усилий ещё никто не жаловался на результат, совсем наоборот. Так что эгоистично больше то, что, скрываясь за этой большой и заметной причиной, Сынмин держит в секрете то, как впитывает в себя каждое их с Чаном взаимодействие и каждый спор, потому что ему этого не хватает в любое другое время. Каждую одобрительную улыбку и хмурый взгляд, каждое недовольное закатывание глаз и наслаждение его голосом, каждое согласие и несогласие с предложенными Сынмином правками, каждую эмоцию Чана Сынмин забирает и прячет под замок в свою грудную клетку. Сегодня запись идёт так гладко, что под конец Сынмин начинает искать где-то подвох. И не ошибается – повторяет фразу «ещё раз» для перезаписи последней, казалось бы самой маленькой и нетрудной части столько раз, что Чан не выдерживает и объявляет перерыв. Сынмин пьёт тёплую воду, сверлит глазами строчки на бумаге и опять же не радует Чана, когда он возвращается. – Я думаю, что эти строчки всё-таки стоит отдать Минхо. Он справится лучше. – Почему меняешь решение сейчас? Мы же это уже обсуждали. Все были вполне согласны с распределением, что тогда, что сегодня, пока мы работали до тебя. Сынмин пожимает плечами и снова всматривается в Чана через стекло – это как напоминать себе, крича в голове, о том, как Чану тяжело и без его внезапных предложений – и поджимает губы, понимая, что только добавляет ему (и Минхо тоже) работы, вместо того, чтобы просто.. согласиться и спеть. Но мысль про Минхо действительно пришла только сейчас, когда Сынмин несколько раз пропел эту часть. Он выходит из рубки, суёт Чану под нос листы и складывает руки на груди. Смотрит сверху вниз ему в глаза, стойко выдерживая не самый тёплый взгляд, и говорит: – Голос Минхо здесь лёг бы лучше. Правда, подумай ещё раз. – Сынмин, – Чан вздыхает и дёргает своё ухо, скорее всего, чтобы не вспылить, – Я считаю, что ты справился прекрасно, давай выберем из записанного. – Нет. – Ким Сынмин. – Я найду Минхо сейчас сам и поговорю с ним. Извини, хён, можешь ничего больше не говорить, но придётся вам ещё поработать. Чан машет рукой – недовольно, мол, делай, что хочешь – и отворачивается от Сынмина, прокрутившись на стуле, прямо в противоположную сторону, так что он ещё пару секунд пялится в кожаную спинку, прежде чем выйти за дверь и нелепо постучать себя ладонью по солнечному сплетению в попытке заглушить снова поднявшуюся там боль, от того, как Чан, кажется, не видит, когда Сынмин пытается помочь, или не принимает. *** Сынмин понимал, что когда-нибудь кто-то не выдержит, хотя после первого совместного лайва, когда все семеро завалились к Чану на Chan's room, казалось, что всем же от этого стало лучше. В основном Сынмин подогревал фанатам радость от их возвращения дополнительными хорошими новостями и весь эфир Чан даже оборачивался к нему чаще, чем обычно. Улыбался. Но – либо Сынмин, либо Чан. И невозможно предугадать, чей взрыв от эмоционального напряжения будет хуже. Как и невозможно было предугадать, что сломаются в итоге оба одновременно. Прошедшей ночью Чан ночевал в студии вместе с Чанбином, предварительно затолкав Джисона в постель, благо сил для этого много прикладывать не пришлось. Джисон уже дошёл до стадии, в которой засыпал на любой поверхности, если закрывал глаза дольше, чем на пару секунд. И Джисон должен был спокойно вернуться к ним утром – или отправить их в общежитие вместо него, или дожать быстрее работу вместе. Но встревоженный Джисон врезается в Сынмина на выходе из компании, хватается за его распахнутую куртку и тараторит: – Чани-хён там закрылся, у себя, пока Чанбин выходил за едой, и никого не пускает, даже Минхо, кстати, он сдался через пять минут, но это неважно, и вообще Чани-хён не отвечает, что случилось, просто сидит за закрытой дверью, ладно, он хотя бы говорит, что живой, когда Чанбин спрашивает именно об этом, Сынмин... Попробуй ты, я не знаю, что с ним делать. Сынмин гладит Джисона по голове, отводя от двери, чтобы не мешать другим входящим и выходящим, и чувствует, как неприятно эта информация начинает бурлить в нём, проходя через всё тело. Что это ещё за выступление? Чан или охренел, отгородившись от всех, чтобы никто, кроме него не работал, или второй вариант, который Сынмину нравится меньше. Мог ли он наконец взорваться, словив какую-нибудь истерику или нервный срыв, потому что работал как проклятый, обращал внимание на всех, кроме себя, совсем нездорóво запрещая себе хотя бы минуту слабости наедине с самим собой? Сынмин стучит по двери в студию Чана. – Хён, это я, – не получив никакого ответа, Сынмин продолжает раздражаться, больше и больше, – Чан. Открой. Наверное, Сынмин имеет какое-то влияние на Чана. Наверное, поэтому он слышит глухой ответ хриплым голосом: – Я открою, если останешься только ты. Сынмин разворачивается на Джисона, чуть ли не бегающего по потолку от тревоги и Чанбина, который держит его за плечи одной рукой, а со второй позволяет делать, что вздумается – лишь бы только Джисон от нервов не царапал собственные руки. Чанбин молчаливо сопротивляется, оставаясь на месте, но Сынмин качает головой. Это срабатывает и он только ждёт ещё, когда лифт на другом конце этажа закроется и в коридоре Сынмин останется один. – Они ушли. Чан выглядит ещё хуже, чем за все последние дни вместе взятые. Сынмину страшно спрашивать, сколько часов он уже не спал и страшно спрашивать, действительно ли он сейчас плакал, но опухший нос, глаза, искусаные губы, кажется, вполне отвечают на последний вопрос. Замок за спиной Сынмина щёлкает почти оглушающе. Чан опускается в кресло и, уперев локти в колени, взъерошивает волосы, прежде чем замереть в таком положении, не поднимая головы. Сынмин надеется, что ему стыдно настолько же, насколько Сынмину сейчас плохо ощущать внутри водоворот из чего-то ядовитого и всё также оставшегося желания позаботиться. – Скажешь что-нибудь? – Как вообще, – Чан прокашливается и поднимает голову, всё ещё смотря куда угодно, лишь бы не в лицо Сынмину, – Выходить на промоушен, если Хёнджин плачет через день и у него надо забирать телефон, чтобы не доводить ещё больше комментариями фанатов, Минхо вообще ни с кем разговаривать не хочет нормально дольше пяти минут, кроме Чонина, и если это не касается работы, и упарывается в студии над хореографией, Джисон литрами пьёт кофе и дёргается на обострившейся тревожности, Феликс бесконечно вспоминает как его и Минхо исключили на шоу на выживание... И только вы с Чанбином относительно стойко держитесь. – А ты, хён. Ты хоть раз подумал о себе? Вообще-то больно – снова, да когда это уже кончится? – от того, что Чан не волнуется также сильно о нём, как об остальных, но ничего, сердце переживёт обиду за себя. А за Чана – нет. Даже если сейчас придушить его хочется. Заорать о том, что ему тоже может быть тяжело, ему нужно позволить себе быть слабым. Выплакаться, накричаться, да что угодно, лишь бы ещё обратил внимание на себя. И на Сынмина. – А что я? Я точно так же виноват в этом, не углядел. Всё порушилось и я не смог ничего сделать, а я – лидер, моя задача была держать группу целой, такой, какой я её собрал... – Перестань! Ты не можешь быть ответственным за решения другого взрослого человека! И если ты так боишься, что всё разрушится ещё больше, то тебе нужно научиться больше доверять эти страхи тем, кто остался рядом. Больше доверять эти страхи себе и не прятаться от них в ебучие переработки. Ты не можешь исправить всё сам, хён. Тем более не тогда, когда делаешь это во вред себе. – Если бы я был лучше- – Да что ты заладил! – Сынмин повышает голос настолько, что он срывается в конце и Чан испуганным зверьём смотрит на него, вцепившись в подлокотник кресла, но Сынмину кажется, что на секунду в его взгляде мелькает что-то похожее на осознание, – Хочешь стать лучше - становись! Но не доводи себя до такого состояния. Я люблю тебя любым, хён. Я уже люблю тебя таким, какой ты сейчас и мне этого достаточно. Ты можешь ошибаться, ты тоже человек. Но я всегда буду на твоей стороне, надеюсь, сейчас до тебя наконец дойдёт. Сынмин разворачивается, потому что больше не может это терпеть, игнорирует то, как Чан окликает его – слишком неуверенно и с сомнением – игнорирует выступающие слёзы, хлопает дверью так, что будет удивительно, если она не пошла трещинами. Сынмин уходит. И его никто не останавливает.