почему ты не можешь полюбить?

Сынмин хлопает дверью и Чан обессиленно опускается обратно в кресло, так и не попытавшись действительно Сынмина остановить, зарываясь пальцами в волосы, сжимая их до боли. Хочется сломать что-нибудь, потому что сломался сам. Не выдержал, проявил слабость, облажался. Надо было не впускать Сынмина. Почему он вообще впустил его? Наверное, потому что среди всех остальных Сынмин всегда был тем единственным, кому не нужна поддержка и наставления – и за это Чан его всегда уважал – наверное, потому, что Чан слишком устал притворяться сильным и поддался секундному порыву открыться кому-то. Нет, не кому-то, а именно Сынмину. Когда он просил спустить его, Чану показалось, что Сынмин поймёт. Казалось, что он всегда понимал ту ответственность, лежащую на плечах того, кому дали возможность собрать их вместе и вести через сложный путь в индустрии музыки. Но он ошибался. Получается, что вся та безмолвная поддержка, которую Чан замечал, конечно же, замечал, была не столько от того, чтобы помочь Чану быть сильным лидером, а от того, что Сынмин.. просто заботился о нём, как о человеке? И всегда видел Чана практически насквозь, молча пробираясь через те стены, которые Чан воздвиг вокруг себя, лишь бы никто и никогда не разглядел в нём ни единой слабости? И неужели сейчас Чан и правда выглядит так плохо? Кто ещё из остальных видит это, но игнорирует, потому что всем сейчас нелегко, или, может быть, потому что бессознательно привыкли считать Чана сильным, тем, на кого можно всегда опереться, несмотря ни на что? «Я уже люблю тебя таким, какой ты сейчас» резануло по сердцу острее всего и всё ещё отдаётся эхом в голове. Сынмин выглядел так, будто вот-вот либо врежет Чану либо заплачет – но он хлопнул дверью и ушёл, оставив Чана снова одного, заставляя и дальше разбираться с бардаком в голове. Нет, не так. Чан не тупой и он умеет слушать, так что та отчаянная просьба Сынмина перестать скрывать свои страхи явно не значила, что Сынмин специально бросил его в одиночестве. Сынмин копил в себе то, как ему плохо видеть Чана загнанным в работу, загнанным в самого себя, Сынмин накричал на него, потому что Чан продолжил с ним спорить... Чан снова сделал ему больно, снова не осознавая этого, пока не стало поздно, а Сынмин ведь сказал, что любит. Два раза сказал, что любит его, даже зная, что он не такой идеальный, каким пытается быть перед другими. Чан мог бы догнать Сынмина. Чан должен догнать его и извиниться, но что будет толку от этих извинений, если после он снова вернётся к работе? Он не может не вернуться. А Сынмин, наверное, его и не простит. Не простит, пока Чан не начнёт не только вовремя отдыхать телом, но и послушается остальных советов. Не прятаться в собственных страхах. Не возлагать всю ответственность только на себя. Но Чан настолько привык с этим жить, настолько боится, что если забудет попытки быть идеальным, то все прошлые усилия рассыпятся, как карточный домик от одного неверного движения, что не может заставить себя жить без тревожности. Без прогона каждого своего действия в голове по нескольку раз, чтобы убедиться, что всё правильно. Без бесконечной работы, без исправления малейшей неточности, которая ему не нравится. Чтобы никто не мог увидеть его слабости и усомниться в том, что он справляется. Поэтому Чан поднимается с места – игнорирует неприятную тяжесть в ногах при каждом шаге и как может затыкает все неприятные мысли, надеясь, что скоро они утихнут окончательно – натягивает наушники, оживляя уснувший компьютер, и пишет Чанбину с Джисоном, чтобы они возвращались. *** Сынмин показательно игнорирует Чана. Это было ожидаемо, но всё равно болью отдаётся где-то под рёбрами. Сынмин не смотрит на него, когда Чан всех хвалит после загруженного дня. Сынмин не садится с ним в машину. Сынмин уходит из кухни каждый раз, когда Чан туда приходит и не важно – поел он уже или только собирался. Отворачивается к стенке, когда они ложатся спать. И так всю неделю. Поэтому Чан, за неимением лучшего решения, продолжает закапывать себя в работу. Вот только делает он от этого хуже лишь себе или Сынмину тоже? Растёт ли его разочарование от того, что Чан не смог вот так просто к нему прислушаться? Он не может измениться в ту сторону, в которую его подталкивает Сынмин. Не сейчас. Сейчас у него горят дедлайны, сейчас на нём семеро потерянных парней – как было и будет всегда – он не может позволить себе расслабиться. Но Сынмин был прав. Он словно нашёл через тот разговор в Чане какой-то переключатель, которым в ярости щёлкнул и оставил осознавать всю ту усталость, которую Чан за годы привык игнорировать, как только наступал период усиленной работы. От него сбежала даже бессонница и теперь он был готов засыпать на любой поверхности, прямо как Джисон недавно. Это заметил даже Хёнджин, когда зашёл в свой перерыв проведать его в студии и Чана чуть не стошнило от явного беспокойства в его глазах, которого раньше он не замечал. Однако и сон не помогал спрятаться от бесконечно жужжащих в голове, расплодившихся ещё больше обычного, тревожных мыслей. И Чан злился. Может, это было неправильно, но он злился на Сынмина за то, что он позволил себе вытащить наружу и облечь в слова его страхи, обидеться на то, что Чан не доверял им до конца. Хотя Чан доверял. Он жизнь положил бы за всех парней вперёд себя, но, кажется, Сынмину это не нужно. Или... Сынмин бы принял его желание защитить всех, но если бы Чан не забывал при этом о себе? Если бы Чан не сомневался, что, оступившись, его всё равно подхватят сзади и не дадут упасть? Это была забота. Забота, которую Чан не умел принимать, привыкший добиваться всего в одиночку с раннего возраста. Беспокойство и вера в него, которую Чан упорно отпихивал, не задумываясь, под тяжестью собственных стремлений не дать упасть никому другому. Чан не думал о себе. Сынмин подумал за него. И всего одним разговором разворошил все упрятанные чувства, заставляя ощутить не только желание довериться ему наконец полностью, показать свои слабости, даже если страшно, не только благодарность – после отступившей злости – за то, что Сынмин принимает его любым, но и что-то ещё. Что-то тягучее, чему Чан пока не находит названия, но отчего хочется стать может и не идеальным, но точно таким, чтобы больше не видеть в глазах Сынмина тот океан боли и беспокойства, от которого невыносимо штормит. *** Перезапись альбома была закончена, но выдыхать с облегчением было ещё рано. Просто работа в студии теперь изменилась на большее количество часов в зале для танцевальной практики. По сосредоточеному лицу Минхо не поймёшь – от разочарования с присутствующих до сих пор мелких ошибок то там, то тут он сегодня гоняет их уже по пятому кругу или от благого намерения. Он не придирается только к Сынмину. И к Чану не посылает грозных взглядов, пока он не оступается всё-таки в самом конце, почувствовав мимолётное головокружение. Чан отходит выпить воды в зазвучавшем заново интро и прислоняет прохладную бутылку ко лбу. Минхо делает тише, но не выключает музыку полностью. Чан дёргается, когда он бесшумно подкрадывается сзади и кладёт ладонь на его плечо. – Ты весь бледный. – Я всегда такой, – нервно хохотнув, пытается отшутиться Чан. Незаметно косится на своё отражение в зеркале. Хотя, кажется, не так и незаметно, судя по закатившему глаза Минхо. – Давай без этого, – он вздыхает, – Иди-ка ты домой. А мы задержимся ещё на полчасика. – Один? Разве я заслужил больше отдыха, чем остальные? – Ты не ошибался ни вчера, ни позавчера. Оступился один раз и то, я знаю, ты на ногах с семи утра. Мы без тебя не развалимся. Чан поджимает губы, не находя нового возражения так сразу. Но что-то сказать надо. Ну правда, куда он пойдёт, пока остальные работают? – Но.. – Хён. Признай, я всё равно здесь главнее тебя, а ты – главный у себя в студии, – и Минхо ухмыляется, дразня, но с проскальзывающей в словах теплотой добавляет, – Ты, конечно, самый старший, но это не значит что я заставлю тебя контролировать всех в одиночку там, где я лучше тебя. Оставь мне эту ответственность. Иначе я начну тебя бить по заднице. И Чан понимает, что именно так – и всегда так было – выглядит поддержка Минхо. Без явной давки на то, что он видит как Чан заёбывается от постоянного контроля, но с намёком, что здесь он всегда его поддержит. Вовремя остановит, точно также как и подскажет, где и когда ещё надо дожать. Нааерное, стоит прислушаться. Даже если это ощущается как переступить через себя и сдаться. Минхо ведь прав, ему просто кажется, что он недостаточно готов. Всегда кажется, что он недостаточно готов. Об этом говорил Сынмин, когда намекал перестать запираться в себе и решать всё самому? Доверить ответственность за команду кому-то ещё? Нет, не так. Разделить эту ответственность. Потому что в одиночку он и правда ведь не может уследить за всем и сразу. Чан вздыхает. И на малую часть отпускает своё упрямство, позволяя усталости взять над ним верх. – Хорошо, я поеду домой первым. Но всё равно не задерживайтесь слишком надолго. Минхо коротко ему улыбается и разворачивается, хлопнув ладонями, чтобы поднять вяло протестующих парней с пола. Ожидаемо невозможно заставить свои нервы успокоиться вот так просто, как просто завернуться в одеяло после горячего душа. Непривычно от тишины в общежитии и Чан знает, что не уснёт, пока хоть кто-нибудь не вернётся. Но спустя пятьдесят пять минут после его отъезда Минхо присылает фотку с усталыми, но довольно уплетающими еду детьми. Дольше всех Чан задерживает взгляд на Сынмине. Он такой же заработавшийся, как все остальные. И всё равно Чан сворачивает диалог, прежде чем вместо внезапного спокойствия его снова захлестнёт волной колючей вины. *** Чан проспал. Безбожно проспал встречу со стаффом, где они должны были в последний раз переслушать песни и точно их утвердить. Пять пропущенных от Джисона и три от Чанбина двумя часами ранее смотрят на него с упрёком, от которого противно крутит желудок. Как можно было не услышать не только будильники, но и звонки? И почему они ушли с утра пораньше без него? Чан выскакивает из кровати и набирает Чанбина, параллельно натягивая первые попавшиеся штаны, но Чанбин, ответивший на звонок, говорит, что всё нормально и он уже через пять минут будет в общаге. И это – все объяснения, которые Чан слышит перед гудками сброса. Он так и зависает, тупо уставившись в погасший экран телефона и до сих пор не соображая, до конца не проснувшись. А вдруг всё прошло не так хорошо, как Чан надеялся? А вдруг вот это «нормально» от Чанбина на самом деле ничего не нормально и что-то снова надо переделывать? И как они с Джисоном объяснили стаффу его отсутствие? Он же никогда не пропускал такие встречи. Он просто не мог. Это в первую очередь его ответственность. Его жизненная необходимость присутствовать и решать самые важные вопросы насчёт качества продюсирования. Его роль брать все замечания на себя. – Чанни-хён! Ты там оделся? – крик Чанбина вырывает его из водоворота тревожных рассуждений, – Я не буду раздеваться. Пойдём обедать! Чанбин выглядит подозрительно довольным и расслабленным, хитро отбивается от всех вопросов о встрече, пока они не усаживаются в ресторанчике и Чан не определяется с заказом. Официантка отходит от них и он снова нетерпеливо ёрзает на диванчике. – Ну? – Поздравляю, – Чанбин отвратительно держит долгую паузу, – Нам всё окончательно одобрили и ничего больше менять не придётся. От облегчения Чан почти стучится лбом об стол. Руки чуть трясутся от взбурлившей внутри на секунду радости вместо тревожности. Хотя после Чан снова хмурится и дёргает мочку уха, отводя от Чанбина взгляд. – А как вы объяснили моё отсутствие? – Джисон с самым уверенным лицом наплёл что-то про то, как ты остался в общаге, потому что одному из мемберов стало плохо. Его спросили: «А почему вы не сообщили о проблеме менеджеру?», а он завёл тираду о том, какой ты сам надёжный и ответственный, зачем вообще кого-то дёргать, ты всё решишь, а мы и без тебя на любой вопрос ответим. Мне даже и слова вставить не дал. Все покивали и мы спокойно разобрались меньше, чем за час. Никаких замечаний. – Вот так просто? – Ну да, – Чанбин пожимает плечами и утыкается в тарелку с горячей порцией лапши, которую ему только что поставили. Как будто у Чана сейчас от его слов не перевернулся весь привычный мир. С другой стороны, если подумать, то он же зря так сильно волновался. Во всей этой суматохе забыл о том, что треки уже были утверждены и поменялась лишь часть звучания. Никаких проблем и не стоило ожидать. Но он со своей привычкой присутствовать всегда и везде, конечно же, надумал себе лишнего. Чан от накатившего облегчения чуть не давится супом чуть погодя. Он вдруг выспался и не надо больше работать над треками с горящей задницей... И Чанбин с Джисоном не развалились на части без его присутствия. Чанбин и Джисон, которые в музыке понимают его, как себя самих и готовы стоять за их песни также упорно, как он. И не только за песни, но и за него самого. Просто Чан почему-то не позволял себе положиться на них настолько же сильно, как, казалось, они полагаются на него. Ему даже хочется извиниться. Только как объяснить, за что он извиняется? – Прости. – Да ладно, хён. Мы же справились, а ты зато выспался, – Чанбин хихикает, – Нам бы тоже извиниться. С утра почему-то решили, что ты уже ушёл в компанию. Чан отмахивается и снова принимается есть. И пусть Чанбин думает, что он извиняется всего лишь за сегодня. Пусть. Не хочется расстраивать ещё и его тем, что Чан такой глупый. И – как будто раньше был слепым – не видел, что его могут защитить точно также, как он стремится защитить их всех. *** Феликс выскальзывает следом за Чаном из другой комнаты. Они встречаются взглядами посреди коридора и тихо шагают в сторону кухни. – Я тебя как раз хотел разбудить, – шепчет Феликс, включая неяркий свет над плитой, и как-то виновато звучит, словно извиняясь за то, что собирался потревожить, – Не могу уснуть. – Можешь рассказать, если хочешь. Или просто посидим. Как будто Чан может уснуть. Сынмин продолжает его избегать. И к нему снова вернулась бессонница. – Вчера.. снова снилось, что я не дотягиваю. Кошмары, появившиеся после терзаний на шоу на выживание – да когда они уже исчезнут без следа? – вернулись к Феликсу после ухода Уджина. После огромного количества хейта, от которого было не спрятаться ни в одном углу интернета, даже там, где мелькали хорошие слова от стэй, поддерживающих несмотря ни на что. Если бы Чан мог, то он бы с удовольствием перерезал всем недовольным провода и разбил телефоны. Нет. Надо держать агрессию при себе. Феликсу это не поможет. – Но это происходит реже. Я знаю.. что вы никогда бы не отказались от меня. Ни ты, ни ребята. С каждым из последних трудных дней я только больше уверяюсь в вашей поддержке, особенно в твоей. И я не собираюсь сдаваться. Просто.. тяжело совсем не думать о негативе, понимаешь? Чан кивает. Сжимает и разжимает кулаки, чувствуя, как его снова откидывает в невозможность не обязывать себя быть сильным для других. Ну как он может позволить себе признаться, что где-то не справляется, когда остальные в нём нуждаются? – И, хён... Тебя мы тоже никогда не бросим, знаешь? – вот это уже сбивает с толку. Будто Феликс залезает в его мысли, – Без тебя нас бы не было, но мы учимся вместе и мы уже не такие, как два года назад. Так что позволь себе выдохнуть. Ты слишком много работаешь. И никогда не отказываешься выслушать. И я вдруг осознал, что ты никогда не приходишь ко мне выговориться сам. Как бы ни хотелось… Но Чан не может. Страх открыться тому, у кого и без его дурных мыслей своих душевных терзаний хватает – пусть даже Феликсу с каждым разом необходимо всё меньше утешений – сковывает все внутренности. Привычно. Знакомо. – Я в порядке, – он намеренно небрежно пожимает плечами, – Главное, чтобы и ты был в порядке. Лучше он сегодня побудет ещё немного самым надёжным, как и всегда вселяющим уверенность лидером. Он выдавливает улыбку, надеясь, что она не выглядит слишком натянуто и приглашающе разводит руки в стороны. Феликс с довольным урчанием пристраивается, обнимая в ответ. Вот только Чану от его крепкой хватки на секунду кажется, что он всё-таки где-то раскололся. Чан задумывается. Не поговорил ли с кем-то ещё Сынмин о том, как его сломало тогда, потому что иначе как объяснить все эти внезапные всплески поддержки от парней? Когда в действиях или разговорах сильным оказывается не Чан, даже если он упирается до конца? Когда все намекают, что всё и правда ведь зависит не только от этой его упорности? Но Сынмин не тот, кто стал бы обнажать его слабости. Даже в попытке помочь. Сынмин сделал всё, что мог. Молча заботился, пока Чан не замечал. Насколько это было больно? Почему он выбрал молчать, если всегда знал, что Чан не такой, каким пытается казаться? Чтобы не признаваться даже Чану, что он-то давно разглядел все его слабости? Если так, то Чан невесело может признать, что Сынмин выбрал отчасти правильную тактику. Наверное. Потому что он закрылся в свою ракушку, когда Сынмин наконец не выдержал и признался. И закрылся бы раньше, если бы они об этом поговорили. Потому что Чан не думает, что его страхи и травмы на самом деле можно любить, как всё то хорошее и надёжное, что он пытается всем показать. Хотя Сынмин говорил обратное. Феликс зевает Чану в ухо. Чан хихикает с этого и отправляет его спать. Ему, наверное, будет спокойнее думать, что Чан тоже идёт спать, так что они прощаются там же, где встретились и расходится по комнатам. Но Чан уснуть не сможет. Он зависает перед кроватью Сынмина до того, как слышит шорох со стороны Хёнджина и пугается возможности быть застуканным. Он ведь не сможет объяснить, почему стоит посреди комнаты глубокой ночью. Одеяло душит. На самом деле Чан искал возможности остаться с Сынмином наедине и сказать, что очень много думал об их разговоре. Что-то понял. Может, рассказать о размышлениях, на которые его подтолкнули не только Сынмин, но и Минхо, Чанбин с Джисоном. Теперь ещё Феликс. Пообещать, что постарается измениться – не в сторону идеальности, как твердил раньше – но каждый раз либо сдавал назад, потому что боялся, что его обещание прозвучит как пустой звук, ведь сам он был в себе не уверен. Его шатало в разные стороны. А когда Чан вроде бы не боялся, вроде бы был уверен в намерениях, то не мог найти предлога. Песни были записаны. Сынмин пропадал на личных занятиях. На совместных репетициях он делал всё так идеально, что даже не придраться. Уходил быстрее, чем Чан мог успеть дотянуться до него и остановить. Каждый раз это напоминало о том, как Чан его не остановил тогда в студии. И каждый раз он возвращался к тому, за что Сынмин его ругал. Так сможет ли он когда-нибудь действительно изменить свои привычки? Или снова просто наврёт Сынмину? Если бы только это было возможно. Но Сынмин наверняка снова всё поймёт. И это будет гораздо, гораздо хуже, чем сейчас. *** Наступает день предзаписи выступления. Первый день, когда фанатам предстоит услышать песню в исполнении восьмерых. Увидеть их на сцене как команду из восьми человек и понять окончательно, что теперь так будет всегда. Чан слишком нервничает и даже не пытается заснуть – знает, что не получится. Вместо этого он сидит на полу у дивана в гостиной и просматривает отложенные на будущие альбомы демо в своём ноутбуке. Если бы Сынмин прошёл мимо, то Чану стало бы стыдно. Но первые шаги за спиной раздаются, когда встаёт Минхо. Четыре часа. Можно будить детей, чтобы собираться. Утро тянется бесконечно медленно, хотя вокруг наступает суматоха, без которой Чан уже чувствовал бы себя странно. Джисон почти дерётся с Хёнджином за очередь в душ, Чонин в хорошем настроении поёт на всю кухню и ему вторит Чанбин, собранный раньше всех Минхо разливает чай и каждую минуту напоминает не соваться ему под руки. Один только Сынмин не отсвечивает во всеобщем шуме и умудряется оказаться готовым к выходу до того, как Чан привычно начнёт подгонять всех, пока не начали опаздывать. Дорогу до предзаписи Чан не запоминает. Возможно, в машине он всё же умудряется ненадолго задремать. Снующие вокруг стилисты, макияж, распевка… Всё сливается в одно пятно. Откуда-то находятся свободные десять минут ожидания. Чан пристраивается в углу и нервно дёргает серьгу в ухе. И почти дёргается, не заметив, как Чонин садится рядом, пока он не протягивает ему термос. – Это что? – Чай. С ромашкой. Ты стрессуешь, хён, может, он хоть немного поможет. – Спасибо. Чонин следит, чтобы Чан действительно выпил хоть немного. И сидит рядом, больше ничего не говоря, пока их не зовут на сцену. Чонин берёт его руки в свои, когда все остальные уже выходят за дверь и на секунду останавливает. Чан уже собирается выслушать что-нибудь о том, как Чонин волнуется перед промоушеном и утешить после, но вместо ожидаемого Чонин говорит с широкой улыбкой: – Мы обязательно справимся. И альбом понравится всем так, как не нравился ни один до этого. Нет времени обдумывать чужие слова, но мозг всё равно коротит – когда этот мелкий успел стать таким понимающим? Когда успел дорасти из неуверенного подростка в того, кто уже не так сильно трясётся перед новым выступлением? Неужели Чан раньше и правда не замечал то, что собрал вокруг себя самых надёжных людей, с которыми не страшно проживать и тёмные времена, с первого взгляда кажущимися кошмаром наяву? Или время сделало их такими? И на самом деле Чану больше не нужно волноваться за других сверх меры и всегда быть готовым поддержать? Может быть, он не заметил, как они все стали сильными. Может быть, они научились этому у него. Хотелось бы, чтобы они научились этому у него, потому что иначе он боится стать бесполезным. И Чонин ведь был прав. Чан понимает это к концу промоушена. Они всё ещё не спят спокойно, но апокалипсиса не произошло. Привычный ритм работы захватил полностью, не оставляя времени на долгие размышления. Привычные, но всё ещё ошеломляющие и придающие сил положительные реакции фанатов заполняли Чана и остальных через край. Казалось, что усталость совершенно не чувствуется, ушла на второй план в этом искрящемся восторге от того, что они вновь смогли, что самое страшное теперь позади. Альбом засветился в чартах. Они забрали награду на музыкальном шоу. Счастье ослепляло. Чан смог доказать, что они могут двигаться дальше в составе восьми человек. Только вот Сынмин за пределами камер продолжает вести себя с Чаном холодно и отстранённо. Он будто живёт со всеми, но только не с Чаном. Чан не сразу понимает, что ему начинает не хватать Сынмина рядом. Не хватает шутливых перепалок. Не хватает возможности подразнить. Не хватает тихих разговоров, совместных обедов, случайных прогулок поздно ночью. До острого жжения на кончиках пальцев хочется к нему прикоснуться. Чан скучает по нему, даже когда они собираются на ужин все вместе, чтобы отпраздновать удачное окончание периода этого камбэка. Сынмин сидит напротив через стол, но Чану кажется, что он далеко-далеко и он не может до него дотянуться. Противное разочарование в самом себе заглушает звучащие рядом смех и разговоры парней. *** – Хё-ён, – Джисон потягивается на кресле в студии, подавив зевок, и явно уже какое-то время пытается привлечь внимание Чана, но, видимо, лень пересиливает желание встать. – Устал? – Да, скоро поеду. Но я не то хотел сказать. Обещай не злиться, ладно? Чан хмурится. Последние пара дней после завершающего мероприятия к камбэку были спокойными. Словно вселенная вернула их на места, позволяя выдохнуть после изнуряющей работы теперь снова в размеренном темпе, хотя расписание было всё ещё чуть загруженное из-за приближающегося конца года. – Что-то случилось? – Случилось, но не у меня. Не знаю, что у вас там происходит с Сынмином, но уже только разве что слепой не увидел, что вы.. не разговариваете. И, если честно, ты на него иногда смотришь побитым щенком. Без обид. А он на тебя не смотрит вообще. И закрывается в себе больше обычного. Вам нужно поговорить. – Я... – Чан ощущает себя беспомощным. Как объяснить Джисону, в чём причина сломавшихся отношений с Сынмином, не раскрывая, что проблема в самом Чане? Не признаваясь, что это он виноват? – Нам и дальше на это смотреть? Или ждать, когда это навредит всей группе? Джисон говорит о том, чего Чан боится больше всего. И Джисон может оказаться прав. Чем дольше Чан тянет, тем меньше будет возможностей вернуть всё на места. Исправить. Знать бы ещё, как это исправить. Он молчит. Джисон вздыхает и выпрямляет спину, посылая Чану такой взгляд, что он чувствует себя вдруг совершенно неправильно, загнанным в угол. – Не хотел я об этом говорить, но... Это влияет на Сынмина больше, чем ты думаешь. Я знаю, он умеет выглядеть так, что всё кажется нормальным. Но это не так. Воздух словно тяжелеет, мешая спокойно дышать. К Чану приходит осознание, снова, которое до этого он отпихивал как можно дальше от себя, что он не должен больше тянуть. Он причиняет боль себе и Сынмину, он уже делает больно и остальным. – Ты сможешь помочь мне затащить Сынмина в студию и оставить тут, чтобы я зашёл после вас? Он от меня убегает. Я даже не знаю, как по-другому заставить.. – Окей, хён, если ты просишь так, – Джисон перебивает, всё ещё выглядит напряжённым, – Я беспокоюсь за вас. Да и не только я… В общем-то, первым это заметил Чанбин. Чан тупо кивает. Он всё ещё не знает, как с Сынмином поговорить и к чему может привести этот разговор – вдруг станет хуже? Но, кажется, теперь у него совсем не получится отвертеться. Джисон достаёт телефон и кому-то звонит. – Сынмини, привет, ты в общаге? Привези мне, пожалуйста, в студию… Нет, Чани-хён ушёл куда-то, сказал, будет занят часа три. Да. Спасибо-о, буду должен, – Джисон выключает телефон и говорит, уже обращаясь к Чану, – Минут через тридцать приедет. Ты выйди, я напишу тебе сообщение. В голове каша. Чан не думал, что Джисон возьмётся решать это дело прямо сейчас и, если честно, захотелось трусливо сбежать. Но так он подведёт не только Сынмина, но и Джисона. Да и самого себя. Опять. Он спускается вниз, чтобы взять американо со льдом. Не себе, Сынмину – как будто это поможет завоевать его доверие обратно. Измеряет шагами угол коридора. Успевает допустить ту страшную мысль, от которой успешно убегал раньше. Он же не переживёт, если и Сынмин захочет покинуть группу. Но Сынмин, насколько Чан понимает, вцепился в них зубами так крепко, что не бросил бы ни под каким предлогом. Хотя Чан думает, что Сынмин заслуживает сиять на сцене в одиночку. Чтобы все смотрели лишь на него одного. И он бы смог, и все бы смотрели, а Чан – всегда был бы в первом ряду. Когда от Джисона приходит сообщение, Чан понимает, что должен смириться с неизбежным. Сынмин его не ждал, а Чан закрывает за собой дверь, щёлкает замком, и так и остаётся стоять у неё, прислонившись спиной. – Кофе? Сынмин подходит на шаг, забирает стаканчик, но отставляет его на стол и снова оказывается перед Чаном с нечитаемым выражением лица. – Выпусти. – Нет, Сынмин. Нам надо поговорить, – никто из них не двигается, разве что Сынмин складывает руки на груди и поджимает губы. Чану кажется, что ему было бы проще, если бы Сынмин снова начал на него кричать. И Чан бы принял всё, потому что заслужил, – Не сядешь? – Нет. Говори. Чан смотрит Сынмину в глаза и сердце сжимается, когда он отводит взгляд. Он слишком долго думал, что сказать, а теперь слова сами по себе появляются в мыслях. – Прости меня. Прости за то, что не замечал твою заботу. Точнее, замечал, но никогда не благодарил. Прости за то, что не настолько доверял, чтобы.. не притворяться сильным. Прости за то, что заставлял беспокоиться. Я не думал, что кто-то поймёт меня так, как ты. Я не понимал раньше, что тебе важно не только быть услышанным, но и выслушать тоже. И не только тебе, как оказалось, но и остальным, видимо, тоже, – Чан давит нервный смешок, – Мне не нравится, когда кто-то видит мою неуверенность. В работе спрятаться проще, чем признаться кому-то о своих тревогах и о том, что на самом деле я не могу решить все проблемы. Я.. боюсь разочаровать. Боюсь, что никому не нужен такой, какой я на самом деле. – Мне нужен, – устало шепчет Сынмин, затем смотрит в глаза, повышая голос, – Ты мне нужен, Чан, целиком и полностью. Но позволь мне видеть тебя настоящего. Мне больно за тебя, потому что ты вечно держишь всё внутри и ставишь других выше себя. Ставишь работу выше себя, лишь бы никого не подвести. Когда-нибудь ты можешь не выдержать. – Я не уверен, что смогу так измениться. – Тогда это всё бесполезно. И твои извинения.. – Я хочу попробовать, – перебивает Чан, увидев на лице Сынмина мелькнувшее разочарование снова, – Ради тебя. Ради себя. Я знаю, что ты прав, я осознал это после того нашего разговора, не сразу, но… Это тяжело. Заставить себя отпустить контроль. – Но ты уже смог поговорить со мной сейчас. Честно и не делая вид, что у тебя всё нормально, – Сынмин ему улыбается и где-то в груди теплеет, а ещё до дрожи хочется его обнять, – Ты можешь выдохнуть, хён, и больше от меня не прятаться. Хорошо? Чан не уверен, что у него получится выключить собственные сомнения, поменять привычки. Разрешить себе делиться с другими своими чувствами и переживаниями. Не сразу уж точно. Но может стоит дать этой попытке шанс? Не убегать хотя бы от Сынмина. Больше не пытаться скрывать от него, когда ему плохо – всё равно ведь уже знает, что от Сынмина ничего не скроешь. Может, так его перестанет душить постоянная тревога. Может, так у него получится стать ещё ближе к тем, кого он любит. Если рядом будет Сынмин. – Хорошо.