dogfight

i don't know what you've been told

but time is running out, so spend it like it's gold

i’m stepping to you toe-to-toe

i should be scared, honey, maybe so

             Четыре утра — прекрасное время. Самые поздние ночные учения закончены, а самые ранние пташки ещё в койках.       Иногда Минги жизненно важно побыть одному. Тогда, когда становится невыносимо от того, что все вокруг постоянно находятся под давлением, выход которому не предусмотрен. Словно каждый пилот выплавлен стальным монолитом, а неминуемый срыв — не естественный порядок вещей, а брак производства.       Он знал, на что идёт, смел дерзко мечтать об этом, но всё же не был неуязвимым. И вряд ли когда-нибудь им станет.        Чувствует, как его сердце стучит всё размереннее в ответ на долгие, задерживаемые дыхания. Он открыл узкое окно под потолком и смотрел на лоскуток голубого неба над базой. Всегда странно видеть его пустым и не слышать вокруг ничего, кроме тишины. К ней он привычен меньше, чем к постоянному гулу и реву двигателей.       Скрипучая дверь возвещает о прибытии постороннего. Хоть Минги и не делает ничего предосудительного, всё равно пугливо дёргается.        — Сон? — Юнхо вглядывается в отдалённо знакомые очертания спины. — Ты чего тут забыл?       — Я тебе отчитываться обязан? — сводит желваки и неохотно оборачивается, как-никак ему надо смотреть в глаза, когда с ним разговаривает старший. — Устав не нарушаю.       Из всех людей в мире… Юнхо. Его главный соперник, бывший сосед по койке и ежедневная головная боль. Точнее, зуд в жопе. Одна из причин, почему он занимается дыхательной гимнастикой по утрам в пустой раздевалке. Именно он — виновник единственного нарушения личной дисциплины в досье Минги (за несанкционированные маневры выговоры у него каждую неделю). Довыёбывался на любимчика штаба Чона и соразмерно выхватил.        — Свалишь скоро?       — Только пришёл.       Юнхо оглядывает нетронутое полотенце и складывает стопку своих вещей на скамейку поодаль.       — Херово.       — Я тебе душ принять помешаю или что?       — Я… да какое твоё дело.       Рывком снимает майку и только после этого принимается стягивать ботинки. Нашёл, чем хвалиться, — в группе и помяснее его будут, даже сам Минги крупнее будет. Жетоны звенят, свесившись с его наклонённой груди, пока Юнхо ослабляет шнуровку вокруг щиколоток. Краем глаза замечает, что Минги застыл, оставив губы дурашливо раскрытыми.       — Сон, ты чего вылупился?       — Залипаю. Не спал.       — Люлей от капитана получишь, — ехидная улыбка рассекает покой его лица, — в рейтинге опустишься.        — Ты только на увеличившийся отрыв не дрочи, ладно? Не твоя будет заслуга.       — Зря ты так. Это единственное, в чём на тебя можно было подрочить. На то, как ты вечно за мной тянешься. Язык разве что от усердия не высовываешь.       — Нахуй иди, а. И занимайся тем, зачем пришёл.       — Это ты начал раздавать непрошенные советы по моей сексуальной жизни.       — Подай на дисциплинарное взыскание, лейтенант неженка. Или вернее сказать, фарфоровые яйца?       — Хорош херню молоть. Два часа до подъёма, вали уже на боковую. Мой кофе заберёшь из пайка, дебил блять.       — С хера ли ты такой добренький стал? Мне твоей жалости не надо.       — Ты забыл, что мы ответственны за жизни людей? И управляем птичками, купленными на деньги налогоплательщиков, не для того, чтобы ты катался на них полусонный и делал свои ебучие непредписанные манёвры. Я не знаю, что у тебя в голове, да и знать не хочу, но не хватало, чтобы что-то случилось по твоей тупости.       Наверное, поэтому он всегда будет первым в списке. Хорош и в небе, и на земле. Сраный Чон Юнхо.       — Помоюсь и уйду.       — Угу, — он отворачивается, — поэнергичнее жопу намывай, не раздрачивайся там.       Минги уже было ушёл в душевую, но этот надменно приказной тон вывел его из себя в мгновение. Есть тонкая грань между тем, как старший разговаривает с младшим, и как старший разговаривает с мешком дерьма, который может пинать, когда захочет, потому что тот позволяет. Была бы его воля — никогда бы в жизни руки не поднял и строчил бы рапорт за рапортом. Но сфера его деятельности была катастрофически не совместима с пацифизмом и стукачеством. Каждое снесённое оскорбление приближало его к пилоту на гражданке в глазах остальных, если вообще не к стюардессе в обтягивающей юбке. В академии Юнхо хоть как-то за него заступался. Но теперь, когда он — его прямой конкурент, позволял себе, откровенно говоря, дохера. Их растаскивали друг от друга чаще, чем всех пилотов базы, вместе взятых, ловили с выпивкой и телефонами.       — Вот схерали ты на меня залупаешься с утра пораньше? — откинув полотенце, Минги подрывается к нему. — Я тебя сюда доебывать не приходил.       Стеснения не чувствуют. Голыми они видят друг друга каждый день.        — Я что ли приходил? — Юнхо отталкивает его от себя, сдвинув брови.       — Да хер тебя знает, зачем ты припёрся, — удар в плечо, сокращающий пространство между ними до мизерного.       — А ты хули тут кукуешь? Плачешься?       Минги вздёргивает лицо и тычет своим носом в его, приглушенно рычит с яростью во взгляде:       — Ага. На, блять, посмотри, всё лицо изревел.       Мысленно он уже смирился с ещё одним выговором. А что им сделают, пилоты они всё равно охеренные. Не досчитается пары сотен тысяч, зато постоит за себя и, может, подарит Чону визит в санчасть, если он-таки не отъебётся. Коллеги быстро сообразят, чьих рук этот сувенир, даже если тот не настрочит рапорт.        — Тошно мне от твоего ебала, — больно сжав щеки, Юнхо обхватывает его лицо ладонью и с силой отталкивает в сторону.       — Следов-то не оставляй, эй.       — Так не напрашивайся блять.        Минги ударяет шкафчик за ним, но Чон не шелохнулся ни от резкого движения, ни от раскатистого звона металла. Не впервой. Ему бы избегать Сона как угрозу дисциплине, но он не мог оставить его замашки без внимания. Разве он может упустить возможность преподать этому ушлёпку урок, который тот никогда не усваивает.        Хмыкнув не впечатлённо, Юнхо расстегнул ремень и вынырнул из-под мускулистой руки лейтенанта, непроизвольно задержав на ней свою ладонь. Когда он такой разгорячённый, в нём что-то меняется. Такой он в небе. По-своему сумасшедший, по-своему гениальный.       Подобрав полотенце с пола, Минги уходит. Оставленная в раздевалке тишина давит на плечи, держит зубы стиснутыми. Надо было всё-таки ему въебать.        Юнхо включает душ по правую сторону от Минги. Вода начинает в два раза громче стучать по грязно-белому кафелю. В его распоряжении было два ряда леек. Но он, как настоящий мудак, встал намывать свои яйца рядом. Не доебет, так замучает.       — Тебе тут намазано чем? — смывая мыло с волос, недовольно спрашивает Минги, не глядя на Юнхо. Он и правда старается справиться побыстрее. Надо хоть немного поспать.       — Когда ты меня стесняться начал? Я твою голую жопу вижу чаще, чем родных.       — Спасибо сказать должен. У меня охуенная жопа.        — Правда что ли, — громкий шлепок. Не шумела бы вода, из-за него вполне можно было бы понять тревогу на ближайшем КПП, — значит, знаешь, что смотрят.       — Я не слепой. Я вообще-то из боевых систем перевёлся, — Минги не отстраняется, а Юнхо не убирает руку.       — Нашёл, чем хвалиться. Сразу на пилота не поступил.       — Я знаю в два раза больше, чем ты.       — И всё равно не лучший. Ни в чём.       Минги поджимает губы. Уел. Сука.       — Это изменится.       — В твоих мечтах, — сжимает горящую от удара плоть, не жалея сил. Задница и правда что надо. Странно впервые коснуться кожи, видеть которую безусловно привык.       Минги сдерживает громкий выдох. В академии старшие часто поколачивали младших. То, что делает Юнхо — не очередной урок дисциплины от хёна. Чтобы было больно, бьют не сюда…       Как там говорят? От любви до ненависти? Это рейс в обе стороны? Как же Минги хочет сейчас, чтобы этот мудак коснулся его снова, сжал сильнее. Не рядовой пилотик, пускающий слюни на то, как форма сидит на его бёдрах, едва ли не треща. Ему нужны руки Юнхо, уделывающие его в небе каждый божий день, и его язык, всякий раз находящий новый повод его задеть. Он хочет вцепиться в него до мелкой россыпи лопнувших кровоподтеков на спине, отгрызть кусок, облизать кожу за ухом, въебать понарошку и быть оттасканным за грудки. Ох, Юно. Это лучше любой дыхательной гимнастики. Сейчас он дышит прерывисто, но чуть позже он будет спокойнее буддиста в нирване.       — Тебе стоит прекратить мять мою задницу, если не хочешь, чтобы у меня встал.       Он ему угрожает? Серьёзно блять? Какого хуя он подставляется так, будто это — не безоговорочное признание поражения? Будто бы он выиграл, покорив собой? Нихуя он не выиграл и нихуя не покорил. Юнхо действительно не всё равно, но только потому, что Минги — самый редкостный мудак, встречавшийся ему в жизни. Который продолжает лезть, продолжает цапаться, даже если приходится потом ныкаться, чтобы скулить в душевых. Если он так хочет, чтобы его поставили на место и в этой плоскости, Юнхо не откажет ему. И будет щедр. Как хороший хён.       — Ты до сих пор такой же ебливый, как тогда, когда был кадетом? — хватает за член без прелюдий и предупреждений, проходится взглядом по ложбинкам на тазе, — даже пятнадцати минут от отбоя не ждал.        Минги плюёт вниз, прежде чем ответить:       — Мог бы что-нибудь с этим сделать, а не язык в жопе держать и слушать.        — Что, к примеру? Отстрочить тебе на толчке?       — Мы дослужились до прекрасных комнат, старший лейтенант, — прижимается к его спине, — по углам можно больше не обжиматься.       — Стены всё равно картонные. — А ты подслушиваешь? — откидывает голову на то плечо, откуда слышит его голос.       — Нахера ты мне сдался, — сжимает руку вокруг члена, заставляя широкую спину перед собой выгнуться. Выдавливает из него жалкий, скрипучий стон.       В руках возникает нестерпимый импульс сжать ещё сильнее, но Юнхо прекращает откровенно мучать его и всё же меняет курс на то, чтобы делать как-никак приятно. Пусть кончит для него. Пока он продолжает так шипеть и извиваться, хер он его отпустит.        Минги держит губы сжатыми, но его глотка прямо под ушами Юнхо, он слышит всё, что тот пытается сдержать. Ради своей гордости? Их общей безопасности? Впрочем, какая разница, пока он так жмётся к его спине.        Палец левой руки сам ползёт между ягодиц. Он совсем немного его подразнит. Так, чтобы колени подогнулись. Как тебе такой несанкционированный манёвр, а, Сон? Юнхо не даст ему упасть, но с радостью лишит последних точек опоры, превратит в безвольную, мычащую тушу в своих руках. И пусть больше не выёбывается, что у него есть хоть какие-то шансы против Юнхо. Старший лейтенант Чон всегда будет первым, а лейтенант Сон — выскочкой-неумёхой под ним.        Минги со всей силы заезжает затылком Юнхо по подбородку, когда кончает, и тот совершенно не даёт ему опомниться, толкая на пол — ничего такого, что эта здоровенная детина не выдержит. Это не перегрузка в несколько джи, всего лишь оргазм. А тот, кажется, и сам не против такого принуждения: располагается на коленях, зная, что от него хотят, но не делая для этого ровным счётом ничего. Чего другого Юнхо ждал, будто не знает, каким лентяем он может порой быть. Его липкие руки оставляют следы на челюсти, губах, а затем и на волосах Минги, держась за которые, он прижимает его к своему паху. Как удачно, что всё это тут же смывает льющаяся вода.        Его губы замечательно смотрятся вокруг члена. Там им и место. Сосать он подготовлен не так блестяще, как вести воздушный бой, да и Юнхо всё же хочет оставить за ним возможность говорить. По-своему, он его бережёт.       Однако этой безмолвной заботы Минги совершенно не ценит, насаживаясь на член так жадно, словно напрашивается себя от него оттянуть. Такой радости Юнхо ему не подарит, пусть давится на здоровье, если хочет. Раз так, он запросит устный рапорт после вылета и не пропустит ни одного хриплого звука из его рта.       По собственной, не вполне характерной для него инициативе Минги берёт в ладонь его мошонку, иногда специально делая слишком больно, а иногда деликатно изучая его чувствительность. Юнхо дёргается каждый раз, когда он замедляется и сжимает губы сильнее, чем стоило бы. В глазах, которые он иногда поднимает, ничего доброго. Как бы не откусил. Вцепился пальцами в его бедро, наверняка оставит гряду полос. Там, где даже кожа офицера нежная. Там, где никто посторонний не коснётся.        Пробравшись пальцем под челюсть, Юнхо думает о том, что нагнул бы его прямо в раздевалке. Оттрахал бы лицом к входной двери, заставил бы сесть в самолет со своей спермой внутри. Хочет проучить его, хочет доказать, раз и навсегда, кто главнее, хочет пометить собой повсюду. Минги может сколько угодно огрызаться, но управа на него всё же нашлась. Теперь они оба знают, чего он стоит.       Мышцы глубоко в бёдрах колотит истеричная судорога, а дыхание, несмотря на закалку многих лет, всё равно становится отрывистым. Юнхо сжимает кулаки, но предательский стон, неожиданно высокий, вырывается из его горла. Минги проглатывает всё. Юнхо протягивает ему руку, но тот поднимается на ноги сам.        Становится прямо под лейку душа и молча намыливает тело, словно ничего не произошло. Юнхо отступает и делает воду своего душа холоднее. Более тщательно, чем стоило бы, натирает ладони мылом.        — Когда у тебя увольнение будет? — спустя невыносимо молчаливую минуту-две поверх журчащей воды спрашивает Юнхо. Знает ответ, своими руками заполнял журнал, но всё равно спрашивает.        — В середине месяца.       — Притащи с воли резинки. И смазку, если не хочешь, чтобы я тебя разорвал.       — Я не буду с тобой трахаться, если ты из себя альфача продолжишь строить. Мы в порнухе что ли?       — Не заводит? — старший лейтенант Чон впервые за долгое время застан врасплох.       Минги поворачивает голову, прежде проведя рукой по мыльной груди.        — Я знаю, что мне иногда въебать хочется. И ты знаешь, что иногда гандонишь, особенно в небе. Я не против выпустить пар. Очень даже за. Но не выташнивай вот эту хуйню. Актёр ты так себе, у меня член скукоживается от таких словечек.        — Уёбок, — сквозь зубы произносит Юнхо, и этом нет привычного полусерьёзного заигрывания.       — Чего блять? — губа Минги опускается вниз в непонимании. Сейчас-то он что не так сказал?       — Пиздец я тебя сейчас ненавижу. Посмотри на себя: искренних эмоций захотел, притворства не сносит. В каждый хуй, который к тебе приставляют, влюбляешься?       Минги отбрасывает мыло в сторону. Перемирие длилось рекордно недолго.        — Ты себя слышал? В такое, — окидывает взглядом с головы до ног, — при желании не влюбишься. Тощий и злой, как собака. Это я твои замашки ненавижу. С тобой летать невозможно, и соседом ты тоже, откровенно говоря, был херовым.       — Давай на колени.       — Уже встал? Опять? Охереть, Юно. Тебя всей базой вылизывают, а ты такое любишь?       — Сам-то, сучонок, — он кивает вниз.       В каком-то смысле, диком, глубоко утробном и чужеродном одновременно, Минги был восхищен собой и Юнхо. Тем, что сам он достаточно силён, чтобы выдержать что угодно, что Чон решит ему преподнести, и ни одной мышцы у него от этого не сведёт. Тем, что, толком не спавшие, они возбуждаются с пол-оборота, чуть ли не рыча в глотку друг другу. Может быть, сейчас они и правда немного больше звери. Или наоборот, никогда ещё не были настолько человечны друг перед другом.       — В следующий раз я отхуесошу тебя так, что ты прямо в форме обкончаешься. Если хорошо попросишь, я оближу.       — Да не нравится мне это!       — Я вижу.       — Не делай из меня фетишиста. Я просто хочу тебя выебать. Так, чтобы ты отгул умолял себе выбить прямо подо мной.       — Ну… потерпишь.       — Ведёшь себя как сука, лейтенант.       — И не планирую ничего менять, пока у тебя стоит, — произносит это уже у головки.       — Сон, я сейчас…       Юнхо стискивает пальцы ног, и намётанный глядеть радаром глаз пилота замечает это незамедлительно. Минги выпускает член изо рта, прижимается губами к его животу, ниже пупка, давит и выдыхает горячо:       — Вижу. Похуй, я не против.        По себе знает, что Чону под силу вытерпеть восьмичасовой вылет. То, что сейчас он не может сдержаться, даёт чёткое понимание о том, какой он разъёбанный. И это понимание сводит с ума. Минги хочет его таким больше всего, хочет довести его ещё раз и потом пару раз сверху. Он и сам хочет так же. В небе каждый из них — сам себе хозяин, а сейчас — пополам ловчий, пополам уже подбитый истребитель. Сука…       — Правда? — сквозь плотно сжатые губы бормочет Юнхо.       — На какой забористый хентай ты бы ни дрочил, Чон, я реальный, и я намного хуже, — даёт знать, что всё прекрасно понимает, проводя языком по низу живота. Именно там, где сейчас всё вот-вот нахер взорвётся.        Минги отводит спину назад, выгнув её и подставив грудь навстречу Юнхо. Бёдра от этого сами разъезжаются шире по мокрому кафелю. Преодолев недолго длившиеся сомнения, открывает рот и высовывает язык.        Сначала каплями. Потом струйкой, скользящей по языку, ещё помнящему вкус спермы. Солёная. Резкая. Тёплая.       Он закрыл глаза, сглотнул и снова открыл, чтобы видеть, как Юнхо стынет на глазах, как его щеки стыдливо пылают, а руки опускаются в капитулирующем бессилии.        Если Минги сейчас кончит от этого, ни один из них этого точно не забудет. Впрочем, ему никто не запрещает сделать то же, что делает Юнхо. В его случае это не будет сверхстимуляцией, которая охватила Чона, но это всё равно будет крайне приятно. Они будут на равных.       Не переставая чувствовать солёный вкус во рту, Минги сжимает мышцы в паху, чувствуя, как его собственный мочевой пузырь отвечает: струёй по внутренней стороне бедра, смешивающейся на его коже с той, что оставляет Юнхо. Он застонал, впервые не кусая губ, а Чон был слишком увлечён, чтобы заткнуть его.       Моча стекала по ногам, смешиваясь с водой на полу, но Минги не сводил глаз с лица Юнхо — с его распахнутых век, открытого рта, дрожащих губ. Во взгляде сквозит стыд. За то, что он это делает. За то, что не может остановиться. За то, что его тело предало его.       Старший лейтенант смотрел с жадностью и неверием: на мокрую грудь Минги, на его бёдра, на лужу между ними, исчезающую в стоке недостаточно быстро, чтобы игнорировать её существование. На то, как Сон расслаблен, позволяя моче Юнхо течь по себе — по рёбрам, в пупок, вниз, где его собственный член дёргался от переизбытка ощущений. Как он придвигается ближе, чтобы встретить собой последние капли.       Они это делают. Охуеть. И это охуеть как горячо. Во всех, мать его, смыслах: он сейчас треснет от теплового удара, как раскалённое стекло на десяти махах.        Он снова кончает после Минги, а тот накрывает его головку своим ртом, упустив немного спермы, которая теперь стекает по его груди. Кажется, это ему правда нравится.       — Я же говорил, что я хуже, — сглотнув, произносит Минги. Его колени пунцовые от кафеля. Придётся теперь ходить качаться в длинных штанах с потными яйцами.       Юнхо выкручивает душ на максимум. Его плечи опущены, и фирменная стать куда-то подевалась. Задумался о чём-то, двигая руками по телу на автопилоте.        Минги взъерошивает волосы и откидывает назад ставшую лёгкой голову. Если они не сдержатся ещё раз, он на себе дыру протрёт этим казённым мылом. Пена медленно ползёт по его шее, по рельефу торса, стремится к бёдрам. Сейчас ему и правда спокойно. Кто знал, что такой чудесный антистресс всё это время был за стенкой. Надо было раньше невзначай провести рукой между его ног.       — Ненавижу. Тебя и всю эту хуйню, — цедит сквозь зубы Юнхо и ударом прислоняет мыло к груди Минги.        Какого хера он чувствует, что упустил всё превосходство, что имел? Почему, буквально помочившись на него, он чувствует, что проявил критическую слабость, после которой потерял остатки контроля?       — Ага. Я тоже ненавижу. И это — самая блядская часть, — укусом Минги оттягивает его губу и намеренно грубо целует.        Ногти Юнхо впиваются в его руки, тонут в расслабленных бицепсах, мыло так и остаётся зажатым между их телами. Сон вынимает его, чтобы соприкоснуться горящей кожей. Углубляет поцелуй, не пряча зубов, практически душит своими ладонями. Юнхо ощутимо осел и стал таким пассивным, что это даже немного забавно.        — Если поставлю засос на твоей шее, как будешь оправдываться? — отстранившись, Минги проводит пальцем линию от его губ до шеи, на которой зреет щетина.       — Только попробуй.        Шлепок по мокрой заднице, которого Юнхо, кажется, совсем не ожидал, так и не собравшись с мыслями. Минги однозначно что-то в нём сломал. Отсосав и подставившись под струю, блять.        — Давай-ка завязывай таблом клевать. Тебе в самолет ещё сегодня, гордость базы.       — Я собью тебя в первом же раунде, — рычит Юнхо у сухих губ, — в небе проведёшь меньше времени, чем передо мной на коленях. Если в кабине не отрубишься, распиздяй.       — Тебе придётся поймать меня на прицел очень быстро. Потому что ты только ракеты долго наводишь, прежде чем выстрелить, — Минги подмигивает и отходит в сторону, чтобы до конца смыть с волос мыло, — а у меня для тебя всегда найдется пару тепловых ловушек.       — Сучонок. Блядский жопастый сучонок.       — Повторяешься, — выключает воду. — Я всё ещё заслуживаю кофе из твоего пайка или мне ещё раз твой член в рот взять?       Юнхо тянет руку к его шее. Хера с два он будет раскручивать историю, что он к нему в сучки набился. Юнхо не такой, и, что более важно, Минги не такой, хоть и позволяет себе над этим стебаться. Всё намного сложнее, и это блядски бесит.       Тот не без удовольствия перехватывает его руку и насаживается на средний палец губами, быстро пряча во рту фалангу за фалангой. Так же быстро выпускает обратно. С улыбкой пожимает плечами.       Вот так. Легко и просто. Какой же он… невозможный. Юнхо абсолютно точно не выбить из него эту дурь, но он будет рад попытаться. Вероятно, приступит сегодня же ночью. Но сначала подобьёт этого губошлёпа в каждом упражнении. Даже там, где на поражение бить не потребуют. Даже если их распределят в одну команду.       — Лейтенант Сон?       Юнхо заходит без стука. Ну ясен хер, с чего бы старшему уважать личные границы. Гонялся за его жопой все учения и сейчас оставить в покое не может. Не стоит того, чтобы Минги открыл глаза, которые слипались уже несколько часов, или оторвал от подушки затылок, пустивший в ней корни. Слышит, как Юнхо подходит к его кровати. Либо он молчит, либо Минги это всё уже просто снится. Только влажных снов о Юнхо ему не хватало.       В тишине звенит звук расстёгнутой пряжки ремня, и это всё же заставляет Минги открыть глаза и приподнять голову. В темноте мало что видно, хер знает, на что он надеялся, но хотя бы пружинами поскрипел и лишил Чона фантазии присунуть ему во сне.       — Эй, ты чего делать собрался?       — Хочу тебя.       Он не скажет, о чём думал весь день и почему не смог уснуть, как обычно, быстро. Но Минги услышит очевидное отсутствие издёвки. Судя по тому, как они молча разошлись в разные стороны из душевой, он решил, что Юнхо будет теперь избегать его, и успел с этим смириться. Не знает, рад ли ошибиться. Но точно знает, что двое суток без сна не выдержит.       — Я тебя поздравляю. А я хочу отоспаться. Уёбывай.       — Нихуя.       — Э-э-э… хуя? Силой меня взять собрался?       — А ты против? — выдыхает у уха, накрывает запястья Минги своими ладонями, сомкнув тонкие пальцы карабинами.        — Подожди, — резко высвобождает руки и дёргает тазом, — я не выёбываюсь на тебя сейчас. Слезь.       Юнхо крайне повезло, что Минги не видит, что глаза у него сейчас точь-в-точь как у обескураженного щенка.       — Какой же ты тупой.        — Мог нормально сказать, что не хочешь, — сев на край кровати, обиженно выдавливает Юнхо.        — Я сказал?        — Ты ровно так же огрызался, когда потом отсосал мне. Дважды.       В этом есть смысл.        — Похер. Дай поспать, — Минги отворачивается от него к стенке.       — Нет, не похер, — заставляет его плечо снова встретиться с матрасом, — давай условимся.       — Юнхо, бога ради, ещё одно слово, и я никогда в жизни до тебя не дотронусь.       — Я буду трогать тебя сам.       — Я же тебе сказал, блять, порноактёра со мной не врубать. Я тебе обещаю, мы поговорим, но не сейчас. Уходи, пожалуйста, у меня голова уже не соображает. Можешь мои трусы грязные забрать подрочить. Хочешь, эти снимай, только отъебись.       — Ещё чего, — ударяет по матрасу рядом с ним.       На кровать больше не давят два тела, короткие шаги стремительно удаляются от Минги, но быстро замирают.       — Ну и хули дверь с обратной стороны не закрываешь? — скрипуче раздраженно спрашивает он.       — Жду, пока ты передумаешь.       — Неужели так шишка дымит?        — Типа того.        — Блять ладно, — ногой скидывает одеяло на пол, — иди сюда. Но я нихера делать для тебя не собираюсь.       — Ты и в самолете нихера не делаешь для команды. Я привык.