Потерянные в Лимбо

"Однажды вы станете достаточно взрослыми,

чтобы снова начать читать сказки"

Клайв Льюис

***

      Сначала вокруг была лишь тьма. Тьма и холод. Они обволакивали тело, заставляли в себе утонуть, увязнуть, словно эта тьма была дёгтем, а холод — снегом. Тело чувствовало странный мороз, но не мёрзло, глаза не видели ничего, кроме мрака, но не боялись.              Где-то далеко во времени и пространстве оставлены все тревоги. В этой обнимающей со всех сторон ледяной темноте спокойно. Здесь закончились мучения, болезненная агония, разрывающая грудь изнутри. В этом месте отпустили все страхи. Нет, не страх отпустил, а настоящий ужас, именно это было до прихода сюда.              А сейчас темно. Тихо. Спокойно. И нет больше ничего.              После попадания сюда не хочется никуда бежать, перестают быть важными ответы на вопросы. Здесь к нему приходит полное, пустое, но жизненно необходимое забвение. Именно от него становится легко на душе, именно с его помощью появляется хотя бы шанс отдохнуть.              Сейчас, на глубине этого холода, похожего на дно чёрной старой реки, он позволяет себе просто лежать. Ни один мускул на лице, ни кончики пальцев, ни глаза — ничего не двигается в теле, медленно идущем к илистому дну.              Лбом чувствуется, как слегка щекочут кожу двигающиеся в воде волосы. Больше нет ничего. Спина касается дна — покой.              Неизвестно, сколько прошло времени. Неизвестно, что это за место. Это было похоже на воду, но ею не было. Это было похоже на смирение, но было принятием неизбежности случившегося — это не одно и то же.              Он ведь боролся до конца, да? Он сделал всё, что мог, это точно. Он так яро сражался за что-то… Или кого-то. Сейчас уже неважно. Главное, что он потратил все силы, всего себя на то, чтобы достигнуть цели. И пусть он уже и не помнит, что это была за цель, но отчётливо чувствует: этот покой заслужил.              В этом необычном месте искажаются ощущения. Не понятно, где начинается и заканчивается тело. Не понятно, сколько часов или дней, а может, лет он шёл бесконечно ко дну, дав всему себе отдых.              Впрочем, сколько бы ни прошло, а кажется, этого хватило. Нужно двигаться дальше. Куда и откуда, не знает, но внутри что-то призывает начать плыть наверх.              Так долго падать в прохладной пустоте ко дну… Интересно, сколько часов у него уйдёт на то, чтобы выплыть на поверхность? И есть ли эта поверхность вообще?              Стоит ему лишь двинуться в приятном мраке, как ощущения накатывают со всех сторон. Что-то жёстко колет бок и бедро. Открывая медленно глаза, чтобы осмотреться, он видит перед собой лишь голубо-серые стебли острой высокой травы.              Над головой и этим кажущимся мёртвым, но нетронуто спокойным полем, тёмное небо. Тучи цвета черники сгустились, но не проливаются дождём, не слышно грома. Тишина и покой.              Он усаживается в траве медленно, осторожно, боясь вызвать в теле боль. На голой бледной коже такие же чернильно-пурпурные, как и тучи, синяки. Откуда они взялись? Как он тут оказался? Почему без одежды?              Если прислушаться к собственной памяти, всё, что он помнит о самом себе, это лишь имя. Арсений. Оно точно принадлежит ему? Сейчас ощущается немного чужим. Не может вспомнить даже то, как выглядит собственное лицо.              Взглядом пробегается по собственным рукам, по голому телу. В памяти пусто, но откуда-то есть знание того, что проснуться голым и с синяками по всему телу — это явно не хорошо. Нужно чем-то прикрыться, осмотреться получше, понять, где он, куда идти. Нужно найти кого-то и попросить о помощи.              Странно, но Арсений почему-то спокоен. Несмотря на то, что понимает головой, что что-то не так, его не трясёт, не лезут на глаза слёзы. Даже вопросы, которые появляются в голове один за другим, не так сильно сейчас волнуют, отмахивается от них Арсений легко. Будто это уже не важно.              Вот он поднимается на ноги, возвышается над окружившей его травой, смотрит по сторонам и не видит ничего, кроме всё тех же зарослей. Трава даже не качается на ветру, будто бы всё это поле и Арсений вместе с ним под каким-то куполом, в вакууме.              Поблизости не виднеется никаких поселений, глаза не находят света окон или фонарей, уши не слышат шум дороги, мчащихся вечно туда-сюда машин. Арсений здесь совсем один. И почему-то это вызывает не страх, а разочарование. Он должен был здесь кого-то найти?              Лёгкий испуг вызывает вылетевшая на него будто бы из ниоткуда большая бабочка. Синяя, с потёртыми крыльями. Лазурная пыльца переливается на кончиках крыльев малахитовым. Арсений разглядывает с интересом чёрный узор на крыльях, ворочая бабочку, севшую к нему на палец, рядом со своим лицом.              — Кажется, мы здесь совсем одни, — с подбадривающей улыбкой шепчет бабочке Арсений. — Давай кого-нибудь поищем вместе.              Арсений пересаживает бабочку к себе на плечо — мурашки бегут по коже от того, как многочисленные лапки передвигаются по тонкой коже, щекоча. Видимо, не желая оставаться там, где её оставили, бабочка переползает на ключицу, но и там не останавливается.              Немного хмурясь, Арсений следит взглядом за перемещением чешуекрылой, та добирается до груди с левой стороны и замирает, чуть дёргая потёртыми и потрёпанными на краях крыльями.              Через несколько секунд происходит то, что даже Арсений без памяти считает странным. Кажется, такого быть не должно. Замершая бабочка начинает растворяться, отбрасывая от себя искры света, которые загибаются дугой и проникают прямо под кожу Арсения, прямо в его сердце.              Грудь впитала в себя весь свет — и спокойствие куда-то подевалось. Вопросы о том, как он тут оказался, что с ним случилось и почему ничего не помнит, начинают волновать в разы сильнее, чем то было минутами ранее. Свет бабочки распалил что-то в груди и там теперь всё дёргается от этого огня, а руки пробивает дрожью.              — Сначала приходит морфос, затем анимус, — говорит сзади чей-то голос.              Арсений спешит повернуться к источнику шума, мотает головой из стороны в сторону, пытаясь хоть кого-то найти, но не видит ничего, кроме того же сине-серого поля острой травы.              Под ногами шуршит что-то, а потом слышится короткое высокое мяуканье. Резко смотря вниз, Арсений находит валяющегося в траве, перекатывающегося с бока на бок кота. Светло-коричневая шерсть, только лапки с кончиком хвоста белые, будто в носочках.              Что-то подсказывает, что говорящие коты — это безумие, но больше никого вокруг не видно.              — Привет? — нерешительно здоровается Арсений, присаживаясь на корточки рядом с валяющимся котом. — Это… Это ты сказал?              После ещё нескольких мгновений валяния по траве с довольным мурчанием кот всё-таки смотрит ровно ему в глаза своими зелёными глазищами. И смотрит так красноречиво, с долей насмешки, что Арсению хочется забрать свой вопрос обратно. Видимо, даже кот понимает, что вопрос был глупым.              Но, раз уж он понимает, что тот вопрос был глупым, он должен понимать и другие вопросы. Или Арсений сходит с ума?              — Ты дикий? Тут живёт рядом кто-нибудь? — с надеждой спрашивает Арсений, зарываясь пальцами в пушащуюся кудряшками шерсть на щеках кота.              — Не знаю, что ответить на эти вопросы, чтобы не развести философию, которая заберёт у нас кучу времени, — со вздохом отвечает тот же голос.              — Если тут поблизости кто-то есть, можешь отвести меня к нему? — просит Арсений, уверенный, что кот общается с ним силой мысли.              — Поблизости с тобой уже кто-то есть, зачем вести? — голос звучит растерянно.              — Нет, прости, — улыбается виновато Арсений, задабривающе почёсывая спинку. — Я имел в виду… Кого-то, кто не является котом.              — Ты правда думаешь, что с котом говоришь сейчас? — голос слышится прямо у уха, а боковым зрением Арсений видит чей-то резко приблизившийся профиль.              Испуг бьёт в сердце, заставляя его сжаться, а потом зайтись тревожной дробью. От нависшего со спины незнакомца Арсений отшатывается в обратную сторону, едва не придавив своим телом кота. Пытается отодвинуться по траве подальше и одновременно с этим спрятать свою наготу.              Всё ещё часто дыша от испуга, смотрит во все глаза на появившегося из неоткуда незнакомца, а тот лишь голову набок поворачивает, сверкая горящим в глазах любопытством. Малахитовая накидка оттеняет зелёный цвет глаз, делает их визуально глубже, необычнее.              — И правда думал, что с котом говоришь, — тянет, опираясь двумя руками на трость или, скорее, посох из длинной коряги. — Чудик, — заключает с мягкой усмешкой незнакомец.              Внимательно следя за каждым действием, не решаясь пока задавать вопросы, Арсений наблюдает за тем, как тонкие пальцы во множестве переливающихся бликами колец стягивают с головы капюшон, позволяя вывалиться на лоб и уши вороху русых кудряшек.              Он выглядит молодым, на лет двадцать примерно. Интересно, сколько лет Арсению? Почему-то кажется, что они ровесники.              Стоит незнакомцу сделать шаг в его сторону, протягивая руку, как в груди вздымается бурей тревога. Дёргаясь резко от попытки приблизиться, Арсений жмётся спиной в заросли травы.              — Тише-тише, — успокаивает незнакомец, тут же отступает на шаг назад, выставляя свободную руку в жесте, демонстрирующем безобидность. — Я тебя не обижу, я хочу помочь разобраться.              — Откуда ты взялся?              Арсений решает задать этот вопрос первым, потому что уверен, что увидел бы тёмно-зелёную накидку среди серо-голубой травы. Но парень появился будто бы из неоткуда.              — Я сидел тут рядом, как только ты сюда попал. Только ждал, когда решишь двигаться дальше, — пожимает плечами незнакомец, мягко улыбаясь. — Я здесь для того, чтобы помочь тебе. Скоро всё поймёшь, обещаю.              — Я умер, да?              Этот вопрос срывается с губ как-то нетерпеливо. Арсений, не дослушав толком успокоения, начал говорить. Скоро всё поймёт — кажется, он всё понял, как только открыл глаза. Только не озвучил эту мысль для себя же. Не дал себе на ней зациклиться.              Незнакомец вздыхает тяжело, смотрит на Арсения пару секунд молча, будто бы пытается что-то в его глазах найти. Может, страх или злость, чтобы успокоить. Но у Арсения нет этого, только желание разобраться, потому что от путаницы в голове начинает зудеть неприятно в висках.              — Да, — всё-таки кивает незнакомец.              — Как это?.. Моё тело не выглядит старым, — бормочет растерянно Арсений, снова осматривая себя. — Эти синяки… Меня убили?              — Ты ничего не помнишь? — немного хмурится незнакомец.              — Только своё имя, — качает резко головой, поднимаясь на ноги. — Арсений. Вроде как… Вроде, моё имя. Но я даже в этом не уверен. Прости, пожалуйста, но у тебя не будет чего-то, ну…              Арсений переминается неловко с ноги на ногу, зажимается, когда на него смотрят с ног до головы, а потом заглядывают в глаза как-то потерянно.              — О, да, конечно, — спохватывается его Помощник, быстро снимая с себя накидку.              Несмотря на то, что Арсений справился бы с одеждой сам, а ему всё-таки помогают. Ощущать на себе тёплые руки, заворачивающие в ткань накидки, оказывается приятным.              — Спасибо, — выдыхает облегчённо Арсений. — О боже… Ты же не?.. Ты же не боже?              — Я же не боже, — прыскает со смеху незнакомец.              — А то я что-то на «ты» и как-то…              — Всё нормально, — прерывает Помощник, махая руками. — Мне больше на «ты» нравится. Меня, кстати, Шаст зовут, — протягивая руку для пожатия, улыбается миролюбиво. — Ну или Антон. Как больше нравится, как удобнее. Мне и так, и так хорошо.              — Очень приятно, — нерешительно пожимая руку, кивает Арсений. — Выходит… Это жизнь после смерти? Здесь я останусь на вечность? Тут спокойно, но… Как-то пусто.              — Давай по дороге до Укрытия я тебе всё объясню и расскажу, — бережно разворачивая за плечи в нужное направление, говорит Антон.              Арсений делает всего пару шагов по траве и останавливается, глядя вниз. Переминается неловко на месте, поднимая взгляд к Антону, смотря вопрошающе.              — Трава ноги колет, — неловко поправляя рукава зелёной накидки, шепчет Арсений. — Запасной обуви, как я вижу, у тебя нет…              — Хочешь, чтобы я тебя на руках понёс? — выпучивая глаза, спрашивает тут же Антон.              — Что? Нет! — щёки обдаёт жаром от того, как краснеет. — Я, вроде, не выгляжу слишком тяжёлым, может, на спине, но… Нет-нет, не стоит.              — Арсений, — расплываясь в умильной улыбке, тянет Шаст, щуря глаза. — Я тебе кое-что объясню. Это пространство — проекция, созданная на основе твоего сознания, — обводя ладонью поле, объясняет Антон. — Конечно, здесь существуют ограничения, не всё, что представишь, воплотится, но думаю, если ты захочешь мягкую траву под ногами…              Не дождавшись даже конца фразы, Арсений представляет себе мягкую траву и, стоит моргнуть, та оказывается под ногами. Он зарывается в мягкую зелень пальцами стоп, довольно улыбаясь, а Антон почему-то смотрит на него удивлённо.              — Никто на моей памяти так быстро не справлялся с изменением среды, — хлопая ресницами, шепчет Антон. — Ну да ладно, пошли дальше. Начало уже хорошее. По пути к Укрытию навестим ещё одно место. Это формальность, но всё же необходимая.              — Так много вопросов, даже не знаю, с какого начать, — признаётся тихо Арсений, идя вслед за своим проводником. — Шаст — это фамилия?              — Решил начать с этого вопроса? — смеётся звонко Антон, разворачиваясь к Арсению плавным прыжком. А идти продолжает задом наперёд.              — Почему нет? — неловко жмёт плечами Арсений.              — Не фамилия. Скорее второе имя? Или, ближе к правде, прозвище.              — Потому что много где шастаешь? — с расползающейся на губах улыбкой, спрашивает Арсений.              — Наверное? — тянет со слышимой неуверенностью Антон.              — Не знаешь, за что получил своё же прозвище? — прыскает со смеху Арсений.              — Ой, да какая разница вообще? — отмахивается от этой темы Антон так легко, что сразу становится ясным, как сильно его причина возникновения собственного прозвища волнует. — Мы вообще-то должны говорить не обо мне, — показывает двумя руками на себя, продолжая идти спиной вперёд, — а о тебе, — переводит свои ладони в сторону Арсения, улыбаясь, поджимая губы. — Что ты о себе помнишь?              — Только имя, — клянётся Арсений, вздыхая. — Правда. Я ничего не скрываю.              — Я тебе верю, верю, — успокаивает Антон.              Когда они доходят до маленького куста, Шаст останавливается. Вытягивается весь, прикрывая глаза, втягивает глубоко воздух, словно принюхивается. Пока он стоит на месте, кот, который, видимо, с ним как-то связан, проходя мимо Арсения, трётся о торчащие под накидкой голые ноги. Долго у него не задерживается, убегает к хозяину, трётся коротко мордой о голень Антона, а затем, коротко мяукнув, уносится вправо от куста.              — Видимо, нам туда, — усмехается уголком губ Шаст.              Он кивает Арсению в сторону, и они продолжают путь.              — Как ты себя чувствуешь? Не паникуешь? — осторожно спрашивает Антон, каждый звук вымеряет так, будто бы от лишнего Арсений может потрескаться, как тонкое стекло.              — Я пока ничего не понимаю, кроме того, что я умер и ничего не помню, — честно говорит Арсений. — Не понимаю, должен ли я паниковать. Наверное, должен?              — Ты выглядишь потерянным больше, чем напуганным, — сводя сочувствующе брови, шепчет Антон. — Но мы со всем разберёмся, обещаю. Перед тобой работник, за плечами которого ни одной потерянной души, — гордо заявляет он, вскидывая подбородок и указывая на себя большими пальцами. — И ты у меня не первый с потерянной памятью, так что положись на меня.              — Как скажешь, — с улыбкой тянет Арсений, перешагивая камень с нарисованными белым мелом узорами. — Выходит, это моё сознание?              — Э, нет. Это пространство, построенное на основе твоего сознания, это не одно и то же. Мы называем это место Лимбо.              — Похоже на «Лимб», — хмурится озадаченно Арсений. — В религии так называлось пространство, в которое попадали мёртвые, не заслуживающие ада, но и не способные попасть в рай, вроде не крещённых.              — Вот это меня всегда забавляет в работе с людьми, потерявшими память, — посмеивается тихо Антон, идя рядом с Арсом за своим котом. — Вы не помните ничего о себе, зато вот такая информация откуда-то всплывает в вашей памяти. Это забавно. В каком-то плане Лимбо похоже на то, про что ты только что сказал. В каком-то плане. Это рубеж. Промежуточный пункт между миром живых и мирами мёртвых.              — «Мирами»? Их несколько?              — Да, есть Покой — то, что ближе всего по описанию к раю. Есть Гниль, что-то вроде адской тюрьмы, куда отправляются души, не заслуживающие второго шанса. Ещё есть Раскаяние, своего рода чистилище, пространство, где душам даётся шанс искупить грехи, очиститься. А Лимбо — это промежуточная станция, передышка между жизнью и посмертным.              — Кто решает, куда отправится человек после Лимбо? Духи вроде тебя?              — Духи? — удивлённо хлопает глазами Антон.              — Или как вы называетесь? — нервно спешит вставить Арсений. — Ангелы?              — Нас называют Проводниками или Помощниками, но, если сильно захочется звать меня ангелом, — заискивающе тянет Антон, срываясь на смех. — Прости мой юмор. О чём ты спрашивал? А, кто решает, куда дорога, точно. Мы Проводники, а не судьи или палачи. Мы лишь встречаем человека здесь и доводим до развилки, а когда человек оказывается на Перепутье, куда бы он ни пошёл, дорога приведёт его к той «двери», которую он заслужил. То есть, Перепутье не даст хорошему человеку с убитой самооценкой завести себя в Гниль. Как не даст и эгоистичному… Прости, ты как относишься к нецензурной лексике? — резко вжимая голову в плечи, смотря на Арсения нерешительно, спрашивает Антон.              — Я за то, чтобы вещи называли своими именами, — улыбается успокаивающе, отчего Шаст тут же выдыхает облегчённо, опуская плечи.              — Спасибо. Так вот, эгоистичному уёбку, который даже после смерти не смог понять, что он, сука, делал не так, Перепутье в Покой не даст уйти, направит куда надо. Моя работа — сопроводить, ввести в курс дела. Лимбо — удивительное место, Арсений! Если у тебя с жизни остались невыполненные мечты, оно поможет их воплотить.              — Я… Не помню, о чём мечтал, — тихо вздыхает Арсений.              — Вспомнишь, обещаю, — сочувствующе улыбаясь, шепчет Антон. — Я должен быть с тобой честен… Должен кое-что сказать.              От таких формулировок даже мёртвому тревожно станет. Вот Арсению и становится.              — Не пугайся только, это лишь одно из объяснений, которые тебе точно нужны, — спешит успокоить Антон. — В общем… Ты должен знать, что потеря памяти после смерти — это не то чтобы норма. Не у всех так. Обычно, приходя в Лимбо, память теряют те люди, которые очень сильно страдали при жизни. Как я уже сказал, Лимбо строит внутри себя отдельное пространство для тебя на основе твоего сознания. И при этом Лимбо — пространство для передышки. Раз здесь ты ничего не помнишь, значит, так нужно было для твоего отдыха.              — А это в свою очередь значит, что моя память — для меня груз, — медленно кивает Арсений. — А тело?.. Почему оно выглядит так? И нужно ли в этом пространстве тело вообще?              — Сначала приходит морфос, потом анимус, — останавливаясь на берегу кристально чистого озера, тихо говорит Антон. — Морфос — это оболочка, твоё тело при жизни, твой сосуд. Кто бы что ни говорил, а морфос, тело, — тоже очень важная часть человека. Благодаря телу ты можешь чувствовать запах свежей выпечки, ощущать мягкость травы под ногами, видеть красоту вокруг себя, ощущать объятия, поцелуи. Главное достижение человечества — искусство, оно бы не существовало без тела, как и не существовало бы без анимуса, без души.              Подмяв края накидки, Арсений усаживается медленно рядом с Антоном на берегу озера, разглядывает его профиль. Шаст выглядит олицетворением таких понятий как «мечтательность» и «романтичность».              Прозрачную гладь озера, которое выглядит неестественно идеально овальным, окружают заросли диких цветов. У дальнего берега на поверхности воды покоятся белоснежные водяные лилии и жёлтые кубышки.              И всё же, здесь слишком тихо. Ни пения птиц, ни кузнечиков, ни жужжания насекомых. Арсений представляет, как тут было бы, если бы пели хотя бы кузнечики со сверчками, и тут же из травы начинает звучать приятное вечернее стрекотание.              — Думаю, ещё не хватает квакающих жабок, — широко улыбаясь, вертя головой по сторонам, говорит Антон.              Арсений решает, что одной жабки хватит с излишком. Хотя… Наверное, ей будет одиноко. Ладно, так уж и быть, Арсений представит двух жабок подружек. Нет, лучше четверых. Почему-то именно эта цифра ассоциируется у него с дружбой.              — Та бабочка, синяя, — вдруг вспоминает Арсений, — это было…              — Да, твой анимус, твоя душа, — с мягкой улыбкой кивает Антон. — К слову, довольно большая у тебя душа, Арсений. Это же не странный комплимент? — тут же меняясь в лице, бормочет Антон. — Прости, если странно прозвучало.              — Не извиняйся, — качает головой Арсений, пряча улыбку. — У неё были потрёпанные крылья, — со сходящей улыбкой говорит, хмурясь. — Но это лишь подтверждает причину, по которой я ничего не помню. Видимо, жизнь и правда была тяжёлой.              — Или последнее время жизни и смерть, такое тоже может быть. Вот жил-жил всю жизнь идеально, а потом одна неделя ка-а-ак ебанёт! — стукая кулаком по ладони, довольно экспрессивно рассказывает Антон. — Иногда человека один день приложить так может, что вся память откажет и… Ой, прости, я не хочу пугать!              — Да не пугаюсь я, не надо извиняться, — снова говорит Арсений, качая головой. — Что это за озеро? Я не могу менять его форму…              — А зачем пытался?              — Оно такое идеально овальное, что мне не по себе. Будто не настоящее, а… Ну да, — обрывает себя Арсений.              — Это не просто озеро. Это Хранилище Слёз. Оно есть в пространстве Лимбо каждого человека и… И моему коту не стоит пить из него, — оттягивая кота подальше от воды, бурчит Антон. — Прости, у кого-то никаких манер нет. Это мой фамильяр, ну, как помощник Помощника. Я помогаю человеку, но это чудо-юдо лучше чует пространство, знает, куда надо идти. Он помог мне найти тебя в траве. А теперь привёл к Хранилищу Слёз. И до Укрытия он доведёт. В общем, он всегда откуда-то знает, куда идти. Чует небось своим усатым носом, — поднимая кота к своему лицу, потираясь носом о мордочку, улюлюкает Антон.              — Как его зовут? — наблюдая за нежащимся с котом Антоном, спрашивает Арсений с улыбкой.              — Я назвал его Поз, — пожимает плечами Антон. — Не знаю, почему-то это имя пришло в голову, когда понял, что это мурчащее чудовище меня направляет куда надо, — Антон укладывает кота спиной на свои ноги, чешет пальцами мохнатое пузико.              Арсению кажется это имя странноватым, но почему-то есть уверенность в том, что такое имя он уже слышал. Значит, действительно существует такое.              — Это озеро, — кивает вперёд Антон, обнимая кота на своих ногах, — поможет нам понять, какой ты человек. Если хороший, то оно исцелит твоё тело от этих синяков, — заверяет Антон.              — А если плохой? — боязливо спрашивает Арсений.              — Тогда вода разъест тебя, — кивает с отсутствующим взглядом Антон. — Но я тебя в воду бросать не собираюсь! — спешит сказать. — Ты потрогай ногой, если почувствуешь, что жжётся, то не надо лезть. А если не жжётся, то искупайся — залечишь раны.              Конечно, Арсений не может не спросить, почему это озеро называется Хранилищем Слёз и является обязательным пунктом на пути по Лимбо для каждого попавшего сюда человека. Арсений старается убеждать себя в том, что ему нужно это знать, необходимо во всём тут разобраться, но понимает, что на самом деле тянет время.              Ему и правда интересно узнать всё об этом мире, но сейчас он задаёт много уточняющих вопросов, даже там, где это совсем не нужно, ибо и так понятно. Лишь бы выиграть ещё пару мгновений, лишь бы не лезть в воду, которая, возможно, начнёт его плавить заживо. Ну ладно… Не заживо. Замертво.              Либо Антон и правда не замечает, что вопросы превращаются в оттягивание минуты истины, либо тактично делает вид, что не замечает. Сложно сказать, но он продолжает отвечать.              По рассказу Шаста это озеро называется Хранилищем Слёз, потому что является таким буквально. Этот водоём состоит из слёз самого Арсения и других людей, плакавших из-за него.              Глядя на то, как много здесь воды, Арсений мысленно ужасается. Что за человеком он был, если из-за него люди столько выплакали? Или насколько тяжело было ему, раз столько наплакал он сам?              — Это не только слёзы горя, — объясняет Антон. — Это самые разные слёзы, Арсений. Слёзы радости, слёзы, до которых ты довёл человека, рассмешив. Ну и… Думаю, тут есть уже и те слёзы, что люди выплакали по причине твоей смерти. Слёзы утраты. То, что здесь так много воды, не значит, что ты доводил всех людей в своём окружении до истерики или издевался над кем-то.              — Но я не помню, поэтому мне страшно, — тихо признаётся Арсений.              — Ты не помнишь, но я уверен, что твой характер сохранился, так всегда. Прислушайся к себе. Ты такой человек? Издевался над кем-то? Зло шутил над другими? Ты бы мог так поступить?              Судя по тому, какую волну отрицания и возмущения в Арсении поднимают эти подозрения, — нет. Он не был на такое способен, он не такой человек. Издёвки над кем-то его сейчас в теории не забавляют, значит, и при жизни бы не стал.              Эта мысль твёрдая, ощущается уверенно, непоколебимо. Избавляет от сомнений.              Белый песок щекочет голые стопы, когда Арсений поднимается на ноги. Шуршит ткань снимаемой накидки. Немного неловко… Но Антон уже ведь видел его без одежды. Оборачиваясь через плечо, Арсений видит, как Шаст отводит взгляд в сторону, чтобы не смущать, — это вызывает робкую улыбку.              Первый шаг — вода касается стоп, накрывает их собой. Вода тёплая, будто бы нагретая жарким июльским солнцем. Да, точно, это ведь слёзы, они всегда горячие…              Слёзы его не обжигают, не щиплют кожу, нет никаких неприятных ощущений и жжения. Значит, Арсений в себе не ошибся.              Зайдя в воду по пояс, поворачивается к Антону и улыбается успокаивающе, кивая. Это даже иронично, что успокаивать нужно ему, но Шаст действительно выглядит встревоженным. Больше нет страха и недоверия, Арсений не сомневается в том, что Антон здесь для помощи ему.              Оттолкнувшись ногами ото дна, Арсений заплывает на середину озера. Смотрит с нескрываемым восторгом на движущиеся под водой собственные руки, на сходящие с бледной кожи синяки. Слёзы действительно его лечат. Поразительно.              Чисто из любопытства Арсений опускает взгляд к ногам, чтобы посмотреть, видно ли здесь дно: всё-таки озеро кристальное, прозрачное. Толща воды и правда просматривается легко: белый песок, болтающиеся собственные ноги, чтобы держаться на плаву, оставаясь на месте, и дёргающаяся тень от собственного тела, на котором больше не осталось синяков.              Неожиданно глаза Арсения находят что-то на дне, но тень не даёт разглядеть, приходится отплыть немного вбок. Щуря глаза, разглядывает на дне серый камень. Обычный булыжник. Стоит лишь моргнуть, как он меняет форму, превращается в идеальный прямоугольник, в бетонный блок. Странно, Арсений не представлял это…              Что-то резко утягивает под воду. Прямо за ноги. Будто бы змеиный хвост оплёлся вокруг щиколоток и потянул на дно.              Как бы Арсений ни пытался извернуться, как бы ни дёргался под водой, змеиный хвост продолжает утягивать на дно. Пузыри последнего воздуха выходят отчаянным криком с просьбой о помощи изо рта. Руки хватаются за водяную толщу, но выбраться не получается.              Чуть поодаль слышится шум воды, что-то хватает сзади под руки, тянет куда-то в сторону. Арсений перестаёт сопротивляться, едва замечает у своего лица пальцы в кольцах — Антон.              Он вытаскивает Арсения из воды, падает спиной назад, на песок берега, продолжая крепко держать в своих руках. Арсений пытается откашляться, выталкивает из себя воду, едва не задыхаясь.              — Что это было? — хрипяще спрашивает Арсений, отползая подальше от воды.              Сжимается всем телом испуганно, обнимает колени руками. Дёргается испуганно даже от звука падающих в песок капель воды с собственного тела.              — Там что-то было! Оно чуть не утянуло меня на дно, — тараторит, с ужасом бегая глазами по глади воды.              — Там ничего не было, — говорит, как кажется Арсению, полную глупость Антон, заворачивая в зелёную накидку дрожащее тело.              — Было! Что-то схватило меня за ноги и потащило ко дну, — задыхаясь, доказывает Арсений. — Ты же видел, ты же наверняка видел, как резко меня утянуло!              — Там ничего не было, Арсений, — повторяет шёпотом Антон, заглядывая твёрдо в глаза. — Я видел всё вокруг и дно, когда нырнул за тобой. Там ничего не было.              — Но я точно чувствовал…              — Возможно, при жизни у тебя был страх глубины, — натягивая на голову Арсения капюшон, бормочет Шаст. — Это обратная сторона Лимбо… Здесь не только мечты могут воплотиться, но и страхи догнать, достать и… Это опасно. Поэтому людям необходимы Проводники, — прикрывая глаза, тяжело вздыхает Антон. — Лимбо помогает людям разобраться со всем, что осталось с жизни. С мечтами, желаниями, целями. И страхами, болью, ошибками.              Дождавшись момента, когда дыхание Арсения выровняется окончательно, когда взгляд перестанет быть таким напуганным, Антон продолжает объяснять. Он говорит, что прибывание в Лимбо — отдых, а вот пребывание в нём, путешествие по нему — уже выявление истины.              Некоторые люди тут не задерживаются. Их здесь ничего не держит. Арсений предполагает, что это скучные, пустые люди. Раз уж у них нет ни страхов, ни мечт, с которыми надо было разобраться. А Антон говорит, что как раз наоборот.              Проще всего путешествие по Лимбо даётся счастливым людям. Они достигли целей, которые себе ставили, они приняли себя и мир, полюбили. Счастливые люди, добрые, светлые проходят по Лимбо, как по спокойной аллее цветов. Ничто их не трогает, потому что их разум спокоен. Они проходят по Лимбо от места, где появились, до Перепутья по одной тропе.              Таких людей единицы. Даже ублюдков, у которых их мир при Лимбо выглядит как самая жуткая страшилка из-за уродства сознания, больше, чем таких: абсолютно счастливых.              — Значит, я всё-таки плохой человек, — сжимаясь всем телом, пряча лицо в сложенных на коленях руках, разочарованно шепчет Арсений.              — Нет, вовсе нет, — резко качает головой Антон, поднимая осторожно лицо Арсения к себе. Заглядывает прямо в душу. — Разве твой мир похож на страшилку? Посмотри, Арсений. Тут ведь так красиво. Впервые вижу, чтобы рядом с чьим-то Хранилищем Слёз росло так много настолько красивых цветов.              — Но на меня что-то напало в воде, и я ничего не помню!              — Вспомнишь, — обещает твёрдо Антон. — Может, нам предстоит огромная работа, может, у тебя осталось с тысячу невыполненных желаний, может, у тебя были фобии, это не значит, что ты был плохим человеком. Знаешь, что? — резко сощуривая на Арсения глаза с хулиганской хитринкой, усмехается Антон. — Вспоминать свою жизнь в Лимбо — это дико интересно! У тебя буквально есть возможность прожить всё ещё раз! Самые яркие моменты своей жизни, да, среди них есть самые яркие плохие, но и самые хорошие. Разве ты не заинтригован?              Глядя нерешительно в подбадривающий блеск зелёных глаз, смотря коротко на мурчащего рядом будто бы так же подбадривающего кота, Арсений сдаётся. В хорошем смысле этого слова.              Антон прав. Им предстоит большая работа, нужно как-то вспомнить свою жизнь, а Арсений пока ни малейшего представления не имеет, как это сделать. Нужно собраться. Толку сидеть и дрожать осиновым листом на ветру, когда для движения вперёд нужно, чёрт побери, двигаться?              — Как дойти до Укрытия и что оно из себя представляет? — вставая резко на ноги, спрашивает Арсений.              — Ты только посмотри на него, — тянет Антон, склоняясь к коту. — Быстро собрался, да? Не зря анимус такой большой был.              — И всё-таки это звучит как-то смущающе, — брякает Арсений, резко отводя взгляд от сюсюкающегося с котом Антона.              Не сдерживая в себе тихого смеха, Шаст встаёт на ноги прыжком, но не идёт вслед за ведущим дальше своим фамильяром. Оглядывает оценивающе Арсения с ног до головы.              — Поз, пожжи, кс-кс, — подзывает обратно кота. — У Арсения с волос течёт. Разведём костёр, чтобы просушиться, что думаешь? — переводя взгляд к Арсению, интересуется Антон.              — С радостью. Только… Подальше от воды, — косясь опасливо на гладь озера, шепчет Арсений.              — Без вопросов, — соглашается тут же Антон и, уходя в сторону, откуда они пришли, машет ладонью, чтобы Арсений с котом шли за ним. — М, хотел спросить, если ты, конечно, не против. Когда ты пошёл ко дну, как ощущалось? Будто бы что-то оплелось вокруг ног и потащило вниз?              — Да, — хмурится потерянно Арсений. — Я не говорил об этом. Как ты понял?              — Просто догадался по твоим словам, — качает головой Антон, чуть ускоряя шаг.              Прозвучало совсем неубедительно. В любом случае сейчас Арсений не хочет настаивать на ответах. Он уверен, что Антон его спас от того, что было под водой. А если он знает что-то, что не хочет сейчас раскрывать Арсению, это его право. Всё-таки Шаст — существо этого мира, а Арсений — временный гость. Всё, что ему нужно знать, Антон ему откроет.              Внутри что-то сопротивляется этой мысли. Видимо, у Арсения такое смирение и слепое доверие не в характере. Это даже забавно: узнавать себя вот так, споря с самим собой.              Останавливаются посреди поля, когда озеро скрывается из виду. Арсению достаточно представить рядом с собой костёр, как тот, обложенный кругом камней, разгорается совсем рядом.              — Оперативно, — мягко усмехается Антон, хлопает коротко по плечу.              Похвала от него ощущается приятно, щекочет теплом грудную клетку изнутри, согревает румянцем щёки.              — Ты хотел узнать про Укрытие, — усевшись рядом с огнём, кряхтит Антон. Выставляет ноги и ладони вперёд, греется. — Как ты уже мог понять, Лимбо не такое уж безопасное место. Здесь вот так, в виде каких-то монстров, стихий, бедствий человека могут догнать его страхи, грехи, сомнения. А Укрытие — это часть твоего Лимбо, где ничто-ничто тебя не посмеет тронуть. Безопасная зона.              — Звучит так, будто там очень заманчиво остаться, — разлохмачивая мокрые волосы, бормочет Арсений.              — Но в таком случае ты застрянешь здесь в одиночестве навечно.              — Уже были такие случаи?              — Не-а, — отчего-то весело усмехается Антон. — Рано или поздно всем надоедает сидеть в Укрытии, поэтому приходится двигаться дальше. У тебя там нет никакого развлечения, Помощник, если не может вытянуть из Укрытия, уходит к другому человеку, а ты остаёшься один. Ну и сидишь вечность один, без развлечения и что? Зато в безопасности, да? Беречь себя важно и нужно, но не в крайности же впадать. На моём веку был человек, у которого из жизни тянулся страх выходить из дома. Э, забыл как это называется. В общем, он, как добрался до своего Укрытия, так и заперся там, не выходил. Это ведь тоже уже не здорово, да, Арсений? Бояться выйти из дома, потому что там, на улице, может произойти что угодно. Ну или бояться, что дома что-то случится, пока тебя не будет.              — И как ты помог этому человеку? Как он выбрался из Укрытия? — любопытствует Арсений, то сгибая, то разгибая пальцы ног перед костром.              — Ну… Вообще-то я не смог помочь, — бубнит Антон. — Я уже почти справился со своей работой, клянусь! Я смог убедить, что всё будет в порядке, а потом пришла эта… Коллега, — кривясь, выдавливает из себя Шаст, — и просто… Она схватила моего человека за ноги и потащила его из дома силой! Сказала, мол, я закопался, — кривляясь, дразнит Антон. — Коза.              — Не завидую тому человеку, и надеюсь, та твоя коллега не решит взяться за меня, — честно говорит Арсений, выставляя перед собой ладони.              — Я на неё пожаловался начальству, больше не влезет, — бубнит недовольно Антон, гладя лежащего на его ногах фамильяра. — А она потом меня ещё ябедой назвала! А что я должен был сделать, она влезла в мою работу!              Во время наблюдения за этим бубнежом Антона у Арсения едва получается сдержать улыбку. Ну и чудо его Проводник, вот честно. Они выглядят ровесниками, но при этом Шаст ведь паранормальная сущность, неизвестно сколько ему лет или веков, а ведёт себя всё равно как-то умилительно по-детстки.              — Разборки с начальством и коллегами, — тянет Арсений. — Выходит, даже у паранормальных сущностей с этим проблемы.              — Не, ну, а чё они? — надуто продолжает Антон, супясь. — В общем, обещаю, с тобой мы доработаем до конца и никто не влезет. Сколько бы времени ни понадобилось, я тебе помогу.              — Время не ограничено? — немного взволнованно уточняет Арсений.              — Сложный вопрос… Тут вообще со временем всё странно. Оно идёт иначе, не так, как в мире живых. Иногда бывает так, что за секунды здесь в мире живых проходят недели, а иногда наоборот, за года здесь в мире живых проходит лишь день.              — Это зависит от чего-то? Или время искажается случайно?              — Мне кажется, ты был каким-то учёным, — деловито кивает Антон. — Или журналистом. Так много вопросов, Арсений, так много вопросов.              — Соскальзываешь, потому что сам не знаешь ответ? — дёргает бровью Арсений.              — Подловил, — неловко смеётся Антон. — Я правда не знаю, от чего зависит время здесь. Вот сколько людей уже через меня прошло? Может, сотня, может, пять сотен, но сколько людей умирает в мире живых каждый день?              — Сто шестьдесят шесть тысяч, — чуть хмурясь, отвечает неожиданно даже для себя Арсений. — Примерно. По статистике. Не знаю, откуда я это знаю, — тут же спешит сказать. — Не думаю, что я журналист или учёный. Во мне не отозвалось это предположение. Видимо, это не так.              — Но мы точно знаем, что ты очень любознательный, — мягко улыбается Антон, с интересом разглядывая что-то в лице Арсения. — А ещё думаю, ты был верующим человеком. Обычно более спокойно реагируют на то, что мертвы, люди, которые веровали. Для них это не такой шок: оказаться здесь. Как думаешь, ты веровал?              Прикрывая глаза, Арсений прислушивается к себе. Повторяет вопрос Антона самому себе. Приходит покой, в груди становится тепло.              — Думаю, да, — смотря на Антона, улыбается уголками губ Арсений. — Но я не хочу спрашивать про то, существует ли Бог как какая-то сущность.              — Потому что сам веришь в это так крепко, что не нужны подтверждения?              — Нет, — тихо усмехается Арсений, опуская взгляд к огню. — У меня было своё понимание того, что есть Бог. Своё определение, исходя из которого я… Нашёл Бога ещё при жизни.              — Могу я спросить, что это за определение? Или это личное? — ненавязчиво интересуется Антон.              — Кажется, довольно банально, — снова прикрывая глаза и откидываясь спиной на траву, шепчет Арсений. — Свет в людях. Доброта. Любовь. Жизненный огонь. Веселье. Знания.              — Церковь не поощряла науку большую часть времени своего существования.              — В моём определении Бога нет слова «церковь». Если даже это не что-то абстрактное, даже если Бог — некое высшее существо, создавшее всё, я уверен, он бы не был против знаний. Если бы я создавал что-то, я бы хотел, чтобы другие поняли, как это работает. Если бы я написал книгу, я бы хотел, чтобы люди поняли её смысл.              — Теперь понятно, — шёпотом отвечает Антон.              Почему-то его улыбка в бликах костра выглядит грустной.              — Ты добрый человек, Арсений. Ты не первый добрый человек, которого я встретил в Лимбо, и есть кое-что, что вас всех объединяет.              — Вера в Бога?              — Нет, — качает головой Антон. — Израненность анимуса. Израненность души.              Трещит огонь костра, находит темнота ночи. Единственное, что нарушает тишину, — мурчащий на ногах Антона кот.              Есть в их молчании что-то тоскливое, болящее, но при этом родное. Молчать рядом с Антоном Арсением ощущается привычно и спокойно. Иногда тишина и совместное молчание тоже лечат. Главное помнить, что иногда.              — На озере мне показалось, что я чуть не захлебнулся, — вставая с травы, усаживаясь, шепчет Арсений. — Разве это возможно? Я могу умереть второй раз?              — Сильный страх, фобии, сомнения — они могут заставлять тебя переживать состояние, близкое к смерти, множество раз. Я буду тебе помогать, Арсений. Но ты не забывай о том, что ты должен с этим сражаться, а не ждать, когда тебя вытащат из опасности.              — Я сопротивлялся, — качает головой Арсений. — Я пытался освободить ногу, выплыть. Но это было что-то… в разы сильнее меня.              Антон ничего не отвечает. Даже дыхание его, которое было слышно в тишине, будто бы стихает. Он лишь кивает отстранённо, врезаясь пустым взглядом в языки пламени.              И всё-таки он знает что-то, о чём не говорит вслух.              — Стемнело, — вынырнув из своих мыслей, оглянувшись по сторонам, говорит Антон. — Значит, ты устал. Нужно передохнуть.              — Даже после смерти нужен сон? — измученно вздыхает Арсений.              Антон смотрит на него удивлённо, высоко вскинув брови.              — Видимо, тебя бесила необходимость сна при жизни, — неверяще хмыкает Шаст. — Это не столько сон, сколько передышка в безопасном месте. Кроме безопасности, Укрытие насыщает тебя энергией, необходимой для путешествия по Лимбо. Поэтому важно туда добраться и возвращаться туда время от времени.              Больше Арсений не препирается, встаёт на ноги, сворачивая костёр одной только своей мыслью. Разве что представляет в своей руке факел. Нужно же чем-то светить, не пробираться же по этой темени.              Антон рядом шутит про то, что Арсений как будто в каменном веке умер: какой к чёрту факел? Там люди, между прочим, придумали керосинки, лампочки, электронные фонарики, телефоны. А Арсений с факелом.              Ну и ладно. Может, Арсению нравилась эстетика Средневековья, раз это первым в голову пришло. Но фонарики, так фонарики. Чтобы не мелочиться с ручным фонариком, представляет кучу уличных фонарей, но в моменте же переключается на другую фантазию. Та была слишком скучной.              — Ты явно сумасшедший, и мне это точно нравится, — с удивлённой улыбкой тянет Антон, оглядываясь по сторонам.              Теперь весь лес рядом с полем светится от висящих на ветвях плодов. Грушевый сад, на ветках которого висят вместо груш лампочки. Мерцающие разноцветные ягодки черники и земляники под ногами.              — А это что такое? — выпячивает глаза, выдвигая вперёд подбородок, Антон.              Из-за стволов деревьев грушевого сада к ним выходит двойка светящихся в темноте ярко-салатовым оленей. Останавливаются рядом, вспарывают передними копытами землю, нетерпеливо переминаясь на месте.              — Я подумал, верхом будет быстрее, — довольно улыбается Арсений.              — Верхом на оленях???              — Почему нет?              — Ты чокнутый, — заверяет Антон, зарываясь пальцами в горящую ярким светом шерсть подошедшего к нему оленя.              — Почему-то из твоих уст это звучит как комплимент, — смеясь, тянет Арсений.              — Это он и был, — коротко усмехается Антон. — Боже… Ни в чьём сознании не было так красиво, Арсений. У меня появляется малодушное желание задержать тебя здесь подольше.              Арсений лишь посмеивается тихо, забираясь на спину крупного оленя. Оглаживает пальцами рога, почему-то они мягкие, на них пушок. Интересно, у настоящих оленей так же? Или это додумка Арсения?              Больше Антоновому коту не нужно дожидаться, когда его там догонят двуногие. Он срывается на быстрый бег, ведя скачущих сзади вслед за ним Антона и Арсения вглубь леса.              То, как оглядывается по сторонам Антон, с каким восторженным блеском в глазах разглядывает маленькую фантазию Арсения, греет душу. Арсению удалось так восхитить духа, обитающего в таком пространстве, как Лимбо. Это по-тёплому льстит.              — Очень часто Укрытие обретает вид дома, в котором человек жил большую часть своей жизни, — по пути рассказывает Антон. — Или вид места, в котором ты чувствовал себя безопаснее всего. Так что мы должны найти там хоть что-то, какие-то зацепки, чтобы вернуть тебе хотя бы крупицу воспоминаний.              Интересно, как выглядит дом Арсения? Он совершенно не помнит. Надеется, что, когда увидит, когда окажется там, почувствует себя на своём месте, сможет вспомнить что-то ещё.              Они скачут верхом на светящихся оленях средь деревьев с мерцающими плодами. Настоящая сказка, из которой не хочется выбираться. А выбираться придётся, Арсений чувствует это отчётливо уже сейчас.              Потеря памяти, потрёпанные крылья его бабочки, монстр под водой — всё указывает на то, что во время открытия для себя собственных воспоминаний настанет очень тяжёлый момент. Арсений надеется, что сможет принять этот удар с достоинством. Для него это важно.              Олени замедляют свой бег, как и кот впереди. Лес закончился, а перед глазами посреди заросшего поля появляется обычная серая, совершенно невзрачная восьмиэтажка с одним лишь горящим окном.              Когда слезают с оленей, те уносятся обратно в лес. Там они растворятся светлячками, потому что Арсений так представил, но на собственную фантазию сейчас не смотрит. Антон провожает любопытствующим взглядом животных, восторгается в голос, когда те растворяются, но это всё проходит словно бы мимо Арсения.              Замерев, затаив дыхание, он смотрит на горящий оранжевым прямоугольник окна, зашторенного изнутри. В рыжем свете танцуют в обнимку две тени. Держатся за руки, то отходят друг от друга на шаг, то снова приближаются одна к другой, обнимаясь. Арсений слышит музыку. И звонкий смех.              «Арс, ну все ноги отдавишь!» — слышится эхом сквозь смех и музыку у самого уха.              С губ срывается короткий, острый, как новое лезвие, вздох, пронзающий всю грудную клетку резкой болью. А из глаз тут же вырываются слёзы.              — Арсений, — осторожно касаясь плеча, окликает Антон. — Дыши…              Взгляд возвращается от обеспокоенных глаз к окну, но там больше не видно теней. Только лишь пустой оранжевый прямоугольник.              Арсению хватает трёх глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоить дыхание. Утирает быстро ладонями слёзы с лица.              — Я услышал родной голос, — шепчет он Антону, а от этого снова наплывают слёзы.              — Кого?              — Кого-то, кого очень сильно любил, — с трудом выдавливает из себя Арсений, крепко жмурясь. — Пойдём… Нужно двигаться дальше.              — Послушай, — ловя за руку, останавливает Шаст. — Не топтаться на месте — да. Но и торопить себя не надо. Нельзя убегать от страхов, но и от других чувств тоже. Есть то, с чем нужно бороться, но и то, что нужно прочувствовать.              — Я тороплюсь не побыстрее отсюда выбраться, Антон. Я хочу быстрее вспомнить, — чуть сжимая чужую руку и отодвигая её от себя, твёрдо говорит Арсений. — Когда я только очнулся, меня едва ли всё это интересовало. Когда в тело здесь вернулась душа, я испугался того, что скрыто за потерей памяти. Но теперь…              — Любовь — это сильная мотивация, — мягко улыбается Антон, понимающе кивая.              — С ним что-то случилось, — дрожащими губами шепчет Арсений.              — С «ним»?..              — Да, — твёрдо и упрямо кивает Арсений, зыркая резко на Антона. С вызовом. С готовностью нападать, защищаясь. Но Антон, кажется, лишь уточнил, потому что сейчас лишь кивает, смотря прямо в глаза. — Если бы с ним всё было хорошо, мне бы не стало так больно от этого воспоминания. Я должен узнать, что с ним случилось. Должен вспомнить.              — Хорошо, — кивает снова Антон. — Пошли.              Арсений до двери подъезда, заросшего плющом, не доходит, а добегает. Дёргает нетерпеливо за ручку, но дверь оказывается закрытой. И как бы Арсений ни представлял, что дверь открывается, та, черти бы её побрали, не открывается.              — Введи код, — облокачиваясь на стену рядом с дверью, кивает на кнопки Антон.              — Я не помню!              — Ты даже не попытался, — с толикой осуждения тянет Шаст, скрещивая руки на груди.              — Думаешь, это так легко? — начинает раздражаться Арсений.              Пока его возмущение превращается в эссе на тему «Не так легко вспомнить то, что забыл», Антон, словив за запястье, подносит его руку к кнопкам домофона. Арсений не обращает на это никакого внимания, продолжает причитать, а сбоку неожиданно слышится пиликанье и роботизированное «дверь открыта».              Переводя поражённый взгляд к двери, Арсений тянет неверяще за ручку. И правда. Дверь открыта. Его пальцы сами ввели код?              — Как я и сказал, морфус — важная часть человека. Мышечная память, — стуча по виску, деловито сообщает Антон, проскальзывая внутрь подъезда. — Не так легко вспомнить, не так легко вспомнить. Твоё тело помнит достаточно, хоть бы шанс ему дал.              Арсений провожает удивлённым взглядом спину поднимающегося по ступенькам, барахтящего недовольно Антона, а сам так и стоит, держа дверь. Подносит пальцы к кнопкам, а те и правда на автомате начинают нажимать. И снова: «Дверь открыта».              Судя по горящему окну, им нужен четвёртый этаж, крайняя дверь справа. Если там нужен будет ключ, откуда Арсений его достанет? Впрочем, это не самый волнующий сейчас вопрос.              Теперь Арсений уверен в том, что его душа ранена из-за того, что что-то случилось с его любимым человеком. Может, не только этим, но этим наверняка больше всего. А если под случилось имеется в виду, что он погиб от чего-то, в таком случае может ли быть ранняя смерть Арсения самоубийством?              — Антон, — останавливает, ловя за руку, на последнем пролёте до нужного этажа. — Опять же не знаю, откуда я это знаю, но я точно знаю о том, что в большинстве религий самоубийство считается грехом. За такое попадают в, как ты назвал, Гниль?              — В Раскаяние, — качая головой, вздыхает Шаст. — Ну, это если, опять же, человек не был конченной скотиной. А такие тоже иногда себя убивают. Если самоубийца с тяжёлой жизнью, но хороший человек, то в Раскаяние. Чтобы очиститься от тоски, уныния и боли.              Арсений кивает медленно, уводя взгляд в сторону. Звучит не так страшно.              — Ты не самоубийца, Арсений, — обрывает все мысли Антон.              — Почему ты так в этом уверен?              — Посмотри на свои руки, — ловя кисти Арсения в свои ладони, чуть поднимая их, просит Антон. — Что ты видишь?              — Обычные руки… Теперь даже без синяков, — растерянно отвечает, поднимая взгляд к глазам Антона.              — Вот именно. Обычные руки. А у тех, кто на себя руки накладывает, простите за каламбур, руки в Лимбо чернеют. Это выглядит почти как перчатки по локоть, только черной становится кожа, и от неё идёт дым. А у тех, кто убил кого-то другого, руки в крови убитого, и Лимбо не даст их отмыть. Твои руки чисты, Арсений. Ты не убил ни себя, ни кого-то ещё.              — Но как тогда?.. Может, несчастный случай, та же авария, — тихо вздыхает Арсений, качая головой.              — Тебя бы утешило, если бы ты был самоубийцей? — сводя брови, неуверенно спрашивает Антон.              — Как будто бы… да. Как будто это было бы для меня проще.              При взгляде на Антона Арсений снова замечает этот взгляд. Видит, как хмурясь и кусая губы, Антон бегает нервно глазами. Он что-то знает.              — Ты хочешь мне что-то сказать? — стараясь звучать мягко, спрашивает Арсений.              — Не то чтобы я хочу это говорить тебе… Не то чтобы хочу говорить кому-то, — нервно сглатывая, бормочет Антон. — Но у меня уже есть довольно богатый опыт, я уже говорил. Со многими людьми в Лимбо успел встретиться. С разными смертями…              Арсений не задаёт никаких вопросов, не поторапливает, лишь смотрит в обеспокоенные глаза Антона выжидающе. Коротко качнув головой, а затем снова начиная кусать губу, Антон резко зажмуривается. И что там такого, что так переживает сказать об этом?              — Я уже слышал пару раз вот такое, — сдаваясь, признаётся Антон. — Слышал, как люди надеялись на то, что убили себя. Слышал, как говорили, что, как чувствуют, им было бы такое проще принять. Всего шесть таких людей было, которые так говорили. И объединяло их одно.              — Я не хочу тебя поторапливать, Антон, но ты тянешь…              — Мученическая смерть, — выпаливает Шаст, отступая на шаг назад. — Смерть за свои убеждения, принципы, за что-то. Довольно жестокая… Проще принять самоубийство тем людям, которых долго и жестоко убивали.              Отступая на шаг назад, Арсений опускает резко взгляд к собственным босым ногам. Сердце в груди мечется всполошенной птицей. Разбивается о рёбра испуганная бабочка. Дыхание сбивается.              Так ощущается правда.              — Я пытался придумать, как сказать это мягче, но не смог сформулировать по-другому, — виновато шепчет Антон. — Мне очень жаль, Арсений…              Много боли. Тело лежит разбитой грудой окровавленных костей. А потом его рывком утягивает вниз. Под воду.              В ушах приглушённые водой крики и бултыхания. Будто бы его и сейчас окунули под воду. И тянет что-то ко дну за ноги.              В реальность Арсения возвращает громкий гул грома. Выглядывая из окошка лестничной клетки, смотрит на небо, считая про себя. Спустя пятнадцать секунд небо озаряется вспышкой. Молнии не видно за густыми тучами. Но от блика молнии сквозь тучи просвечивается что-то более пугающее.              — Ты это видел? — шепчет едва ли слышно Арсений.              — Да, — напряжённо отвечает Антон. — Будто бы… Паутина?              — На всё небо, — отступая от окна, кивает Арсений. — За тучами. Пошли быстрее в Укрытие, Антон. Мне кажется, моё Лимбо не самое безопасное… Путы паука на всё небо, это не к добру.              — Если это какой-то страх, то с ним придётся бороться, Арсений… Даже если у тебя арахнофобия, а пиздиться придётся с огромной паучихой, — пятясь от окна, бормочет Антон.              — Это не арахнофобия. И не паук с паутиной. Может, из-за потери памяти, а может, хер знает от чего, но моё сознание искажает реальные вещи, превращая их во что-то странное.              — А может, всё-таки арахнофобия? — волочась следом за Арсением, настаивает Антон почему-то с надеждой.              — Паутина… Не понимаю, — резко хмурится Арсений, дёргая ручку двери квартиры. — Слава богу, хоть тут открыто. Забегай.              — Приглашаешь в гости? — посмеивается Антон, заходя в квартиру Арсения, в Укрытие, задом наперёд.              «Что за дурная привычка у тебя? Пока в люк какой не провалишься, смотреть надо, куда идёшь!».              — Смотри, куда идёшь, — вторя зазвучавшей в голове собственным голосом фразе, бурчит Арсений, заходя в квартиру следом и закрывая дверь на средний замок. Мышечная память, да?              — Знакомый запах, — отпуская кота погулять по комнатам, говорит Антон. — Может, все воронежские квартиры пахнут одинаково? — весело усмехается, проходя вглубь квартиры.              — Воронежские? — хмурясь, переспрашивает Арсений. — С чего ты взял, что мы в Воронеже?              — Ну ты же… Не говорил, — резко хмурится Антон. — Может, перепутал тебя с кем-то. Сам посуди, сколько через меня уже людей прошло, — беззаботно пожимает плечами Антон. — Ну что? Обследуем твой дом в поисках воспоминаний, зацепок? Или сделаем маленькую передышку?              Арсений решает пока немного осмотреться. Вся квартира погружена в рыжий свет, всё выглядит мягким, тёплым. Почему-то в голову лезет слово «осень». В квартире и правда что-то от неё есть. Оранжевый свет, мебель разных оттенков осенней листвы: от жёлтой, до коричневой с красной. В воздухе стоит аромат травяного чая с чабрецом и мелиссой, немного щекочет ноздри терпкий, сладкий запах мёда.              Боковым зрением замечается двигающийся силуэт сбоку, отчего Арсений немного испуганно дёргается, но тут же облегчённо выдыхает. Это лишь его собственное отражение в зеркале прихожей во весь рост.              Лишь сейчас он может разглядеть себя, рассмотреть собственное лицо. Голубые глаза, тёмные, как вороньи перья, волосы, нос кнопкой, выразительные губы. Да, это его лицо, Арсений вспоминает.              — Красавец-красавец, даже не сомневайся, — тянет сзади голос Антона, развалившегося в гостиной на диванчике с котом.              На собственном отражении Арсений видит загоревшиеся немного румянцем щёки и расплывшуюся на губах смущённую улыбку. Что ж, он себе самому нравится.              Проходит на маленькую кухню. Комната кажется смутно знакомой, на губы лезет грустная улыбка.              Моргающая лампочка над плитой, разросшиеся в целые кусты комнатные цветы на подоконнике. Скатерть красная в белую полосочку. Проржавевшая микроволновка между серыми шкафчиками у плиты.              «А ты говорил, микроволновка убивает всё полезное, — тянет смешливо родной голос. — А сам сидишь с наглой рожей и бутеры с плавленым сыром трущишь!».       «Это колбаса и сыр за пятьдесят рублей, в них изначально ничего полезного не было, — с полным ртом бубнит в ответ Арсений. — Не грей там котлеты!».              — Ты слышишь мои воспоминания? — тихо спрашивает Арсений у подошедшего Антона.              — Никогда не слышу воспоминания людей в Лимбо, — качает головой Антон. — Но с твоим Лимбо явно что-то не так…              — Слышишь, получается?              — Слышу ругань по поводу…              — Микроволновки? — усмехается весело Арсений.              — Что? Нет, — хмурится Антон. — По поводу сидения на подоконнике, — тычет в сторону пальцем. — Ты не разрешал сидеть на подоконнике. Нет, не сидеть — курить…              У Арсения появляется всё больше вопросов и одно предположение, которое он не решается озвучить. Только сердце подпрыгивает нехорошо от одной лишь мысли.              — Пошли в комнату, мы обязаны найти больше, — ловя Антона за пальцы, утягивает за собой Арсений.              В своей комнате Арсений планирует найти столько воспоминаний, сколько только может в одной комнате быть.              Пальцы Антона в собственной ладони ощущаются привычно и правильно. От этого чувства на глаза Арсения снова начинают лезть слёзы.