Потерянные в Лимбо

***

      Дверь собственной комнаты. Нажать ладонью на ручку, толкнуть, открыть — должны открыться тайны собственной жизни. Хоть что-то в памяти обязано открыться.              Кем он был? Кого любил? Что ему нравилось?              Комната человека — маленький мир, спрятанный за дверью и четырьмя стенами. Крепость или храм, архив или минималистичная пустота, выставка достижений или художественная галерея — кем он был?              Взгляд Антона сбоку. Смотрит пытливо, любопытно бесконечно. Шаст кивает чуть суетливо, указывая глазами на ручку. Будто бы за этой дверью не только тайны Арсения, а нечто большее. Будто бы там хранятся ответы на все вопросы, будто бы там откроются тайны океана или найдутся утерянные реликвии.              — Давай узнаем тебя, — шепчет голос Антона совсем близко. — Я очень хочу, а ты?              — Тоже, — с мягкой улыбкой отвечает Арсений, наконец нажимая на ручку.              Тихий щелчок, протяжный скрип проржавевших петель. Было ли здесь так запущено при жизни или это искажение этого мира? Арсений может лишь догадываться.              Комната небольшая, но встречает своих гостей огромным количеством деталей, отчего глаза разбегаются, не зная, за что первым делом зацепиться.              В углу — большая кровать, над которой все стены увешены постерами, фотографиями и нарисованными картинками. Постель не заправлена аккуратно, одеяло смятой кучей валяется на краю. Это вызывает в глубине души недовольство, Арсений тут же спешит заправить аккуратно.              «Ты же последний встаёшь, ну заправляй ты кровать!».       «Я не заправляю в надежде, что ты вот-вот вернёшься в постель...».       «Даже не пытайся. Я тебя насквозь вижу. Тебе просто лень».       «Сделаю в качестве извинений тебе самый вкусный в мире кофе», — мурлычет сквозь эхо, будто бы с глубин, родной голос.              Тёплое прикосновение фантомных губ обжигает кожу щеки. Арсений касается пальцами горящего места на скуле, зажмуриваясь. В сердце так плотно смешались боль и любовь.              Что же с ним случилось?              — Так много книг, — тянет Антон, разглядывая заставленный шкаф в углу комнаты. — Даже не удивлён, что ты так много читал. Так много, что ставить было некуда. Посмотри, тут книги пытались запихнуть туда, куда они уже не пихались, — посмеивается тихо, открывая стеклянную дверцу шкафа.              Подойдя к Шасту, к книжному шкафу, Арсений растерянно хмурится. На корешках книг не написаны названия и авторы, там непонятная мешанина дрожащих, будто бы живых букв. Только в слова они не складываются, превращаются вместе в какую-то белеберду, то и дело меняясь друг с другом местами.              Видимо, решая проверить, такой же ли беспорядок внутри книг, Арсений вытягивает одну за случайно попавшийся под пальцы корешок. Если бы он мог прочитать название книг, он бы смог примерно предположить, какой жанр литературы ему нравился. А это тоже часть характеристики, пожалуй.              Оказавшаяся в руках книга открывается бережно пальцами Арсения посередине, но там не то что белеберды, там вообще ничего нет. Пустые страницы. Чем дольше Арсений смотрит на бумагу, тем страннее ему она кажется.              — Может, совсем забыл, что было именно в этой книге? — предполагает Антон. — Или она тебе не понравилось и ты счёл её пустой?              — Нет, мне кажется, тут другое, — бормочет себе под нос Арсений, перекладывая раскрытую книгу лишь в одну ладонь.              Под пытливым взглядом Антона Арсений касается нерешительно пальцами свободной руки разворота. Да, как ему и показалось. Это не бумага…              Разворот страницы прогибается внутрь под натиском пальцев, как карман. Арсений засовывает в книгу руку по локоть, дёргает пальцами по пустому пространству внутри, пытаясь что-то нащупать. И находит что-то мелкое и холодное, ловит в свою ладонь и вытягивает наружу.              При взгляде на раскрывшуюся ладонь Арсений находит кольцо. Золотое, с выведенной надписью. Перед глазами мелькают яркие картинки: великаны, зелень, эльфы и гномы, белый маг, большой глаз Саурона.              — Это «Властелин колец», — промаргиваясь от удивления, улыбается широко Арсений. А, вернув взгляд к страницам, замечает, как начинают сквозь мутную плёнку прорезаться образы, которые рисовало собственное воображение во время чтения этой книги.              Арсений возвращает кольцо обратно, в книгу, закрывает её, ставит на полку и тут же тянется за следующей историей. Забираясь в книги по локоть, в одну за другой, Арсений вытягивает разные артефакты из написанных миров, возвращает себе яркие воспоминания с образами историй.              — Ты сказал, что нам придётся возвращаться в Укрытие раз в какое-то время, чтобы я восстанавливал силы, — ставя обратно на полку очередную книгу, говорит с улыбкой Арсений. — Я обязан вспомнить все эти истории… Но пока хватит, а то голова начинает кипеть.              Антон в ответ лишь кивает, прикрывая осторожно стеклянные дверцы шкафа. Обследование комнаты продолжается.              Натыкаясь взглядом на комод в противоположном от кровати углу, Арсений молится, чтобы там было то, что ему нужно, а именно: одежда. Антон, конечно, поделился накидкой, но под ней на Арсении до сих пор ничего нет. Да и хотелось бы ходить в своей одежде.              Комод в углу оказывается кладезем одежды. И наконец находится бельё с носками, что сейчас ощущается крайне необходимым. До возвращения эмоций, сомнений и мыслей голышом находиться было проще. Как Адам и Ева не стеснялись своей наготы…              Эта мысль заставляет оторваться от изучения одежды в комоде. Мысль, пришедшая с ней эмоция и мышечная память — всё сплелось в один порыв, и вот Арсений делает всего два шага по комнате, оказываясь рядом со столом, над которым висит лампочка, освещая всё помещение золотой охрой.              Пальцы сами тянутся к этой лампе, перемещаются к ножке, закреплённой на стене, ногти цепляют болтающуюся на лампе цепочку. Видимо, у него это было в привычке: прежде чем одеться, надеть эту цепочку.              Осторожно сняв с лампы серебряную цепочку, Арсений поднимает за неё маленький, тонкий крестик. На серебре где-то видны крохотные ямочки, погнутость, концы загибаются кривовато.              Стоит только провести подушечкой большого пальца по шероховатой поверхности, как перед глазами всплывает воспоминание. Арсений в разы меньше, в большой комнате, полностью заставленной маленькими кроватями, лёжа в тишине, грызёт крестик. Детский сад, тихий час. У него никогда не получалось там уснуть. И почему-то от этого страдал крестик.              — Нашли подтверждение того, что ты веровал, видимо, — хмыкает Антон, наблюдая со стороны за тем, как Арсений разглядывает с теплотой в глазах крестик в своих руках.              — Или подтверждение тому, что я грыз религию в буквальном смысле, — посмеивается тихо Арсений, расстёгивая цепочку. — Антон, можешь помочь, пожалуйста?              — Конечно.              Пальцы Антона перехватывают края цепочки. Серебряная линия оплетается вокруг шеи, крестик греет приятно кожу под ямочкой между ключиц. Душа успокаивается, сердце сжимается сладко.              — Мама была глубоко верующим человеком, — шепчет Арсений, пока Антон возится с застёжкой. — И при этом… По-светлому, по-доброму. Мы с ней и бабушкой часто ходили в церковь… Нет. В костёл.              — Выходит, ты был католиком, — застегнув карабин, поправляя бережно цепочку сзади, улыбается Антон. — Может, вы там познакомились со своим родным человеком? На воскресной службе или в католической школе?              — Нет, — качает головой Арсений, оборачиваясь к Антону. — Он… Не был верующим. Кажется, у нас иногда случались на этой почве разногласия. Но потом он понял, что я вкладываю в это, в чём состоит моя вера. Это не было набожностью, религиозностью. Не было одержимостью Библией.              — Судя по тому, чем для тебя был Бог, веровать для тебя — это просто быть хорошим человеком, — кивает понимающе Антон.              — Память возвращается, когда я говорю вот так, но стоит мне попытаться вспомнить что-то более конкретное — ничего. Тёмный занавес, — тихо вздыхает Арсений, снова уходя к комоду. — Эти вещи, эта одежда — оно мне знакомо, — разглядывая майки в одном из выдвижных ящиков, кивает Арсений. — Но вот эти толстовки… Это не моё.              — Получается, вы жили здесь вместе.              — Иногда, — грустно улыбается Арсений, вытягивая одну из толстовок.              Разворачивает её, рассматривая. Огромная чёрная толстовка. Либо его любимый был тем ещё медведем по габаритам, либо предпочитал оверсайз настолько больше себя самого.              — Это не совсем моя квартира, — немного хмурится Арсений, разглядывая другие толстовки. — Это было нашим… Укрытием. Никто не знал об этой квартире. Мы жили с родителями ещё, потом в общежитии, а эта квартира была чем-то вроде домика на дереве, о котором знали только близкие друзья и мы.              — Вам приходилось скрывать отношения?..              — Нас бы не приняли, — беря в руки чёрную толстовку и садясь с ней на край кровати, шепчет Арсений. — Мы думали, нам будет достаточно того, что нас примут самые близкие.              — Они… Приняли? — почему-то осиплым голосом спрашивает Антон, глядя пусто на толстовку в руках Арсения.              — Не помню…              Сжимая покрепче в пальцах черную ткань, Арсений вбирает полные лёгкие чужого запаха. Мужской одеколон с каким-то типичным ароматом типа «Гроза и булыжники» и табачный дым.              Этот запах разрывает изнутри лёгкие, царапает болезненно, будто бы воду вдохнул полной грудью. В груди когтистые лапы рвут сердце на части. Так больно и тоскливо — у Арсения ни шанса сдержать слёзы.              — Там должны быть травы и мёд на кухне, — сдавленно шепчет Арсений, укладываясь на кровати спиной к Антону, прижимая крепче к груди и лицу чёрную толстовку. — Сделай мне чай, пожалуйста…              Без лишних слов, лишь тяжело вздыхая, Антон выходит из комнаты, оставляет Арсения одного, прекрасно понимая, что именно это ему сейчас нужно.              Защёлкивается сзади закрывшаяся дверь. Душераздирающий, болезненный всхлип с рваным вздохом вырывается из лёгких, а руки обнимают толстовку так крепко, что кисти начинает сводить судорогами.              «Всё будет хорошо», — шепчет родной голос, будто сквозь толщу воды, стоит закрыть глаза.              Арсений чувствует фантомные прикосновения, обволакивающие со всех сторон объятия родных рук и тёплое касание губ ко лбу.              Сильнее жмурясь, поднимает лицо, подставляясь фантомным поцелуям в щёки. Подставляя сердце отнюдь не фантомной боли.              Он должен был найти его тут. Они должны были встретиться. Поэтому Арсений чувствовал разочарование, когда проснулся совсем один посреди высокой травы. Они должны были…              Даже смерть их не разлучит. Он Арсению обещал. Он ведь обещал.              С улицы доносятся раскаты грома. Прозвучало так громко и резко, будто прогремело прямо над головой. Испуг от неожиданного громкого звука помогает немного переключиться, вынырнуть из разрывающей боли.              Нужно взять себя в руки. Нужно двигаться дальше. Если его родной человек погиб раньше него, значит, он уже прошёл Лимбо, значит, он уже где-то в другом пространстве. Нужно быстрее всё вспомнить, а потом попросить Антона узнать, где его любовь. И не важно, как, но Арсений отправится туда же, даже если Перепутье будет против.              Переключаться из состояния полной разбитости, краха в боевой настрой, видимо, что-то в характере. У Арсения получается брать себя в руки, получается идти дальше. Он был сильным человеком. Но этого ему не хватило.              Приказывая себе не думать о плохом, не заниматься самобичеванием, Арсений быстро переодевается в свою одежду из комода. Уже через две минуты рассматривает себя придирчиво в напольном зеркале, ворочаясь из стороны в сторону.              — У тебя такое же отвратительное, как и у меня, чувство юмора, — многозначительно говорит Антон, забираясь в комнату с двумя кружками чая.              Арсений только усмехается уголком губ, смотря в зеркале на перевёрнутую надпись на чёрной футболке. «Просто живи».              — Это называется «ирония», — хмыкает Арсений, усаживаясь рядом с Антоном за компьютерный стол в комнате. Греет ладони о чашку чая, вдыхая полной грудью аромат мелиссы. — Здесь очень уютно, правда?              — Да, — мягко улыбается Антон, размешивая чайной ложечкой мёд в своей кружке. — Мне жаль, что вам приходилось прятаться, Арсений, но вы сделали своё собственное укрытие таким уютным и милым, что… Сюда хочется возвращаться.              — А ты видел у других людей Укрытия, в которые возвращаться не хотелось? — любопытствует Арсений, забирая у Антона ложку, чтобы размешать мёд в своей кружке.              — Угу, — неохотно мычит Шаст. — Был мужчина, у которого дом был заставлен чучелами животных. Коллекция такая была. А мне вот чёт… не по себе там стало. Была ещё какая-то старушка из богатеньких. Знаешь, как оно, в доме у богатеньких?              — Минимализм, всё белое, а на стенах висят абстрактные картины? — со смехом тянет Арсений.              — Да, блять! — взмахивает ладонями Антон, вызывая у Арсения смех. — И опера играет на весь дом! То опера, то классическая музыка. Э-э-это какой-то пиздец. Я думал, я там поседею. Это ж жуть настоящая!              Арсений смеётся уже в голос, хлюпает чаем, который пытался глотнуть, булькает в него в итоге только.              — Я думал, это стереотипы, но после этой старушки, — многозначительно вскидывает брови Антон, выставляя перед собой ладони.              — А… Ты рассказывал о том, что у конченных ублюдков их Лимбо превращается в настоящую страшилку, — нерешительно начинает Арсений. — То есть, ты видел таких людей, их Лимбо?              — К сожалению, — кривится Антон. — Это не то, что я бы хотел обсуждать за чаем и…              Он осекается, едва пересекается взглядом с Арсением. Не то чтобы это было каким-то секретным оружием, но строить глазки, выпрашивая, Арсений, видимо, любил. Получается как-то само собой, может, тоже часть памяти морфуса. Ну и тяга узнать всё на свете анимуса.              — Ты что делаешь? — бормочет Антон, надуваясь. — Не хочу я об этом…              Голова Арсения сама склоняется набок, губы чуть поджимаются, глаза раскрываются шире.              — Ты же не кот, чтобы эту моську строить, прекращай давай! — отчего-то вспыхивая красным, восклицает Антон.              — Пожалуйста-пожалуйста, — тянет Арсений.              Из губ Антона вырывается обессиленный протяжный стон со вздохом. Так звучит победа Арсения.              — У кого-то проблемы с чувствованием границ, когда дело доходит до любопытства, — укоризненно тянет Шаст.              — Мне очень интересно, — хлопает ресницами Арсений.              — Боже…              Почему-то и на секунду в груди Арсения не появилось сомнения в том, что Антон ему в итоге всё расскажет. Была лишь уверенность, что надо дожать, и Шаст расколется. Привычно.              — Их Лимбо наполнено монстрами, которые для Помощника оказываются более опасными, чем для хозяина, — бормочет Антон, опуская взгляд в кружку с чаем. — Потому что сам человек будто бы монстр, сам будто бы одно из этих чудовищ, а потому они не нападают на него, а пытаются навредить тем, кто рядом. У нормальных людей — сражение со страхами и грехами, Арсений. А у ублюдков… Принятие. Они воспринимают весь пиздец в своей голове, весь этот мрак как норму. Ну да, насиловал я и продавал оружие, хочешь жить — умей вертеться, возьми то, что тебе нужно. Так звучат их мысли. Когда в Лимбо приходят такие люди помощники нужны Помощникам, а не им.              — Ты не пострадал тогда? — обеспокоенно спрашивает Арсений, разглядывая внимательно Антона.              — Я… Встретился лишь с одним таким человеком, а больше меня к таким не пускали. Я проявил некомпетентность, — с трудом выдавливает из себя Шаст, ковыряя нервно ногти.              Арсений ловит чужие беспокойные пальцы, сжимает их в своих, заглядывая в глаза с поддержкой. А Антон выдыхает тихо, прикрывая веки. Плечи опускаются, складка меж бровей разглаживается. Привычно.              — Он всё помнил. Попав в Лимбо, встретив меня, он говорил со мной так… спесиво, надменно, будто бы я какой-то его прихвостень, — сквозь зубы шипит Антон. — Будто бы я ему что-то должен, будто бы своим существованием ему обязан. В его Лимбо не было улицы, природы, нет. Какие-то бесконечные коридоры дворцов, где вместо колон потолок держали изувеченные человеческие тела. Ему было плевать на них. Он шёл к своему Укрытию, не удостоив этих бедолаг даже взглядом. Там не было ни одного окна. Будто бы всё указывало на то, что этому человеку плевать, что происходит там, за пределами его дворцовых коридоров. Единственная щель в стене была. И из неё начали в коридоры вываливаться деньги, купюры, вымазанные в крови. Но его ничто не волновало. Он приказал мне пересчитать их и сложить в аккуратные стопки. И я не выдержал… Поз пытался меня остановить, — бросая тоскливый взгляд на спящего в кровати кота, шепчет Антон. — Но я был так зол… Я напал на него, Арсений. А это непозволительно, — тяжело вздыхает, тупя взгляд в стол. — Это был первый такой случай, так что мне простили с выговором. Но больше к таким людям меня не подпускали. У меня непереносимость, — чуть морщится, тут же прикладываясь к чаю, громко сёрбая.              В опущенных глазах Антона тлеют угли старой злости, но со временем горячее, выходящее чуть ли не паром из ноздрей дыхание успокаивается. А вместе с ним и злой блеск в глазах.              Не зная, стоит ли, действуя по наитию, Арсений придвигает свой стул впритык к стулу, на котором сидит Антон, и обнимает его бережно за плечи, чуть поглаживая по спине. В ответ на это Шаст пытается шутить, что обычно Проводники успокаивают и поддерживают людей, а не наоборот, но это псевдо язвительное замечание гаснет рядом с тем, что слышится в его голосе на самом деле.              Благодарность. Нужда в поддержке.              Всё, что получает разум, обременяется эмоциями и чувствами. Даже если речь о паранормальной сущности из другого пространства — не важно. Антон чувствует, сопереживает, злится, страдает, устаёт.              — У тебя есть среди своих друг? — сводя сочувствующе брови, спрашивает тихо Арсений, чуть отстранившись.              — Среди Проводников?..              — В целом, среди паранормальных сущностей.              — Разве что Поз, — кивает с грустной улыбкой на кота.              — Тебе… У тебя нет, с кем можно было поговорить по душам? — потерянно заглядывая в грустные зелёные глаза, шепчет Арсений.              — Я говорю с некоторыми людьми. С тобой вот, например, — улыбка выглядит слишком натянутой.              — Но они все уходят. И я уйду. У тебя должен быть кто-то, с кем ты можешь поговорить в любое время, Антон. У тебя должен быть друг.              — Ты очень хороший, Арсений, — улыбается умильно Антон, склоняя голову набок. — Но я в порядке. Правда. Я уже привык.              — Почему бы вам не устраивать с коллегами Проводниками что-то вроде, э, корпоративов? — нерешительно предлагает Арсений. — Корпорация «Лимбо» собирает вас для совместного празднования Нового года.              — Звучит забавно, — посмеивается тепло Антон. — Но такого не будет.              — Почему?              — Ну, как ты сам сказал, каждый день умирает… Сколько?              — Сто шестьдесят шесть тысяч человек. Примерно.              — Примерно, — нервно усмехается Антон. — У нас никогда не будет отпуска, — моментально приунывает на глазах. — Но это не так плохо, — тут же встряхивается, напуская на себя бодрость. — Мне нравится моя работа. Да и в целом, если говорить честно, Арсений… Не думаю, что Проводники захотят сближаться друг с другом вместо того, чтобы работать с новыми душами, приходящими в Лимбо.              — Вы такие трудоголики? — скептично изгибает бровь Арсений.              Может, это и магический в своей сути мир, бесконечно интересный и всегда меняющийся, становящийся уникальным для каждого человека, но это ведь всё равно безумно утомлять должно. Помогать людям с их чувствами, травмами, страхами и мечтами. Разве Помощникам с такой работой не подобает регулярно отдыхать, разгружаться? Так ведь и с ума сойти можно.              — Дело не в любви к работе, — тяжело вздыхает Антон, уводя взгляд в сторону.              — А в чём?.. У вас нет выбора? — тоскливо сводя брови, шёпотом спрашивает Арсений.              — И это тоже не совсем правда… Просто мы надеемся, что однажды сможем уйти. Большая часть из нас надеется, — поправляет самого себя Шаст.              — В другое пространство? У Помощников есть что-то вроде карьерного роста? — непонимающе хмурится Арсений. — И нужно отработать тут определённое время, чтобы уйти в другое место?              — Даже спустя века здесь может не найтись то, что поможет уйти, — с потускневшим взглядом качает головой Антон.              — Я не понимаю. Объясни, пожалуйста.              — Только не строй ту кошачью моську, — усмехается уголком губ, вставая из-за стола.              Антон отходит в сторону, в угол к книжному шкафу, делает вид, что разглядывает там что-то. Однако, Арсений прекрасно видит, что это попытка сбежать от разговора. Попытка, которая ощущается противоречием, потому что глаза и голос Антона хотели не побега.              — Мне не нужно строить глазки, чтобы ты это рассказал, — тихо говорит Арсений, глядя на чуть ли не забившегося в угол Шаста.              — Это с чего такая уверенность?              — Я вижу, слышу, чувствую, что ты хочешь это рассказать, обсудить, — прямо говорит Арсений.              Единственный ответ — тяжёлый вздох. Антон не отнекивается, не препирается, только думает о чём-то молча, кусая нижнюю губу. Он хочет рассказать, нет, ему нужно кому-то рассказать, но почему-то сомневается, стоит ли.              Арсений уже хочет сказать о том, что Антон может рассказать ему вообще всё что угодно, высказать любую свою мысль, поделиться сомнениями. Всё-таки Арсений здесь не навсегда, а Антон останется в Лимбо, так что он мог бы воспользоваться им как священником в исповедальне. Или как психотерапевтом. Как человеком, который хочет помочь.              Пока пытается подобрать слова, призванные подбодрить Антона, склонить к откровениям, он сам начинает говорить.              — Как ты думаешь, почему этой работой занимаемся именно мы? — тихо спрашивает Антон, рисуя пальцем солнышки на пыльных стёклах шкафа. — Почему именно мы — Проводники, Помощники для людей в Лимбо? Откуда мы взялись здесь? Кто мы такие? Людей должны провожать, сопровождать те, кто их понимает. Понимает их чувства, культуру, юмор, сомнения. Откуда это в нас? Почему мы неравнодушны к вам, людям, приходящим сюда, почему не можем отстраниться? Почему кто-то нам нравится, а кто вызывает в нас злость или даже ненависть? Откуда в нас это, Арсений?              На самом деле ответ на все эти вопросы давно крутился в мыслях Арсения. Он знает. Он начал догадываться ещё в тот момент, когда они сидели с Антоном у костра, просушиваясь, прогреваясь после Хранилища Слёз.              — Вы тоже люди, — шепчет Арсений, поднимая нерешительно к Антону взгляд.              Снова тяжёлый вздох, Шаст кивает рвано, не смотрит в глаза.              — Потерянные в Лимбо, — тихо говорит он, рисуя поверх солнца на пыли тучку. — Те, кто не смог пройти дальше. Застрявшие здесь, не дошедшие до Перепутья.              — Почему? — подходя тихо к Антону, спрашивает Арсений.              Шаст будто бы не может сейчас вынести присутствия рядом с собой, снова отходит подальше, жмётся в другой угол, забираясь в кровать к коту. Будто бы зона личного пространства расширилась и никого подпустить ближе, чем на пять шагов, нельзя.              — По разным причинам, — пожимает плечами. — Кто-то не смог разобраться в своих сомнениях. Кто-то не смог победить страх, взглянуть ему в лицо. Кто-то не смог вспомнить. Но ты не волнуйся, — тут же улыбается он Арсению, а от этой улыбки в груди трещит сердце, будто бы по стеклу прошлись. — Я смогу тебе помочь. Ты отлично справляешься, уже что-то вспомнил. Обещаю, Арсений, ты тут не застрянешь.              — Но почему застрял ты?..              — Не смог вспомнить почти ничего, — пожимает плечами нарочито беспечно. — Какие-то размытые отрывки из детства. Имя. А потом словно… Потом было слишком страшно. У меня был хороший Проводник, прекрасный Помощник, но этого недостаточно. Человек должен сам стараться, а я… Боялся выйти из своего Укрытия, смотрел с ужасом на падающие с неба кометы из окна комнаты. Стоило мне выйти, как на меня нападали монстры. Тени шептались, убивали словами и смехом. Я… Не был таким человеком, как ты, Арсений. Вода в Хранилище Слёз жгла меня, ничто меня не исцеляло. После встречи с чудовищами мне оставалось лишь ждать, когда затянутся раны. Я не помню, каким был человеком, мне жаль, что кто-то страдал из-за меня, жаль, что я кого-то обидел, заставил плакать, превратив своё озеро слёз в кислоту. Может, я заслужил это всё, — вяло пожимает плечами, уводя взгляд в сторону. — Здесь я лучше того, кем был там. Я помогаю людям. И ничто не сравнится с чувством, которое я испытываю, когда, уходя из Лимбо, человек говорит мне «спасибо». Это моё личное Раскаяние. Я на своём месте.              Что бы Антон ни говорил, Арсению не верится. Не верится, что он мог быть при жизни плохим человеком. Не верится, что мог ради злой шутки или извращённого удовольствия обижать кого-то, издеваться над кем-то. Не верится, что он заслужил остаться здесь в вечных рабах Лимбо. Не верится, что Антон действительно считает, что тут его место. Не верится, что смирился.              — Понимаешь, почему мы вечно работаем с людьми? — тихо спрашивает Антон. — Для кого-то это побег от разборок с собой. А для кого-то — наоборот, надежда разобраться. Иногда такое бывает: встреча с каким-то человеком помогает Проводнику разобраться в себе. Бывало и такое, что Проводник, потерявший память о своей жизни, возвращал себе воспоминания, встретившись в Лимбо с тем, кого знал при жизни. Кто-то прячется за чужими проблемами, а кто-то верит, что в чужой найдёт решение своей.              Всё это слушать Арсению до боли тяжело. Смотреть на потухшего, но заставляющего себя улыбаться Антона — невыносимо.              — Если ты не можешь ничего вспомнить, — тихо говорит Арсений, оседая на стул медленно. — Всё, что ты говорил… Выходит, ты тоже умер тяжело и мучительно?              Антон отстранённо кивает, смотря пустым взглядом перед собой. Гладит, не отдавая себе отчёта, спину мурчащего на ногах кота.              — Но ты больше не ищешь в чужих проблемах ответы… Ты сдался.              — Принял, — поправляет Антон, качая головой. — Так лучше. Кто-то же должен работать от чистого сердца и с чистыми намерениями, — усмехается тихо, коротко качнув головой.              — Мне кажется, ты обманываешься, Антон… Ты просто боишься вспомнить…              — Не хочу прозвучать грубо, но мне лучше знать, Арсений, — выставляя вперёд ладонь, обрывает Антон. — Давай сменим тему. Я понимаю, что ты хороший человек, вижу, что ты уже продумываешь план по моему спасению, но не надо. Я на своём месте. Меня всё устраивает.              Арсению не верится от слова совсем, но спорить с Антоном не продолжает, видя упрямый настрой. Даже если Арсений продолжит настаивать, это кончится разве что тем, что Шаст отстранится и перестанет вообще хоть что-то о себе рассказывать.              — Ты здесь не застрянешь, — повторяет с подбадривающей улыбкой Антон. — Ты уже справляешься гораздо лучше меня. Уже вспомнил о вере, маме, о книгах и своём человеке. Да ты за день в Лимбо узнал больше, чем многие с амнезией узнают за неделю.              — Я не за себя боюсь, Антон, а за тебя, — признаётся с тяжёлым вздохом Арсений.              Почему-то от этой фразы Шаста аж встряхивает, жмурится от чего-то, сжимая крепче челюсти.              — Я в порядке, — повторяет упрямо, избавившись от неприятной дрожи.              Тут же начинает ворочать головой из стороны в сторону, пытаясь найти глазами, за что зацепиться, чтобы сменить тему. И находит. Указывает пальцем на висящие у кровати постеры. На одном нарисована группа людей в огромных смешных шляпах, на другом — миниатюрная девушка, держащая почему-то вместо гитары швейные ножницы.              — Это твои любимые музыкальные исполнители? — интересуется Антон.              — Видимо, — тихо вздыхая от смены темы, кивает Арсений. — Но тут не то, как они выглядели в жизни… Опять же — искажение сознания.              — У тебя интересная голова, которая всё переворачивает и необычно фантазирует. Это выглядит безумно интересно, круто, но нам приходится играть в расшифровщиков. Нужно же как-то понять, что за этим спрятало твоё сознание. Иначе мы не вернём тебе память, а спровоцируем какое-нибудь психическое расстройство, — усмехается уголком губ тихо. — Девочка со швейными ножницами и какие-то шляпники.              — Шляпники… Да, — немного хмурится Арсений. — Так и называлась группа. Только на английском. Да, точно, — расплывается в удивлённой улыбке, а на плакате проявляются лица участников группы.              — Ого, так я их знаю, — хлопая в ладоши, широко улыбается Шаст. — Я их слушал. Одно из немногих воспоминаний, которые мне вернулись, это посещение их концерта. Мы ходили с друзьями, на следующий день говорить не могли, голоса сорвали, — смеётся смущённо, потирая затылок. — А ещё у нас болели ноги и… Головы. Мы напились прямо на концерте, — с толикой укора усмехается Антон, качая головой. Будто бы сам на себя негодует.              — Если ты был на их концерте, значит, ты умер не так давно по меркам времени мира живых, — нервно заламывая руки, говорит Арсений.              — Не знаю, Арсений. По ощущению я здесь уже целую вечность. Лет десять минимум. Уже ни одной песни и не вспомню. Может, что-нибудь напоёшь? — щуря хитро на Арсения глаза, тянет Антон. — Порадуй меня, ну же. Ты же их слушал, постер висит.              — Не помню ничего, — неловко буркает Арсений. — Не так уж я их и слушал, это… Это он их слушал, — заканчивает тихо. — Когда начинаю говорить, какие-то мысли вылезают на поверхность, хотя секундой ранее я точно этого не помнил, не знал. Тебе тоже нужно говорить о себе, Антон, тогда ты можешь вспомнить ещё…              — Арсений, — прерывает с тоскливой улыбкой Шаст. — Не надо. Я уже сказал… Я здесь целую вечность. Я похоронил надежду уже много раз, в последний раз — окончательно. Не надо её раскапывать, осквернять могилы — нехорошо, знаешь ли.              — Антон…              — Я на своём месте, — повторяет Шаст. — И давай вернёмся к постерам. Давай, начинай говорить об этой девочке-швее, чтобы вспомнить.              При взгляде на второй постер в голову ничего не идёт, снова тёмный занавес застилает память. Бабочка в груди сжимается израненно.              — С этим исполнителем что-то не так, — шепчет Арсений. — Попытка вспомнить… Вызывает во мне сопротивление.              — Значит, что-то болезненное, — кивает медленно Шаст. — Но ты сможешь вспомнить, нужно лишь больше времени, не всё же за раз. Давай. Укладывайся, — хлопает ладонью по кровати. — Я могу уйти на кухню, могу рядом остаться. Как хочешь.              — Мне правда нужно спать? — морщится Арсений.              — Просто полежи, пока не почувствуешь, что полон сил и желания двигаться дальше.              Ну, Арсений и ложится. Хотя не сказать, что он чувствует себя дико вымотанным. Но немного уставшим, конечно, да. Любопытство и решительность, судя по ощущениям, всегда придавали ему силы, насыщали дополнительной энергией.              В любом случае пререкаться с Антоном и без отдыха выдвигаться дальше исследовать Лимбо, где что угодно может стать монстром и попытаться на тебя напасть… Нет, Арсений лучше полежит до полного восстановления сил. Не потому что боится сражаться, а потому что понимает, что для сражения нужны все силы, которые у него только есть.              Вот Арсений улёгся, отдыхает в обнимку с мурчащим во сне котом на кровати, а Антон бродит по комнате, разглядывая разные предметы. Мычит что-то себе под нос. Может, напевает одну из старых песен «Шляпников», сам того не замечая?              Хочется поговорить с ним побольше именно о нём, а не об Арсении. Хочется помочь ему разобраться, так же, как он помогает сейчас всем, кроме себя.              Наблюдая за перемещающимся по комнате Антоном, Арсений чувствует, как спокойно становится на сердце. Будто бы он тоже там, где должен быть.              Коротко, но с завидной периодичностью, Антон комментирует то, что находит в комнате. Спрашивает у Арсения, не художник ли он какой-нибудь, ибо в комнате находится много забавных рисунков. Арсений говорит, что это не его, эти карикатурные зарисовки, насмехающиеся над чем-то, принадлежали его человеку.              — Карикатурные зарисовки? — потерянно спрашивает Антон, глядя на рисунок, который только что показывал Арсению. — Я чего-то не понимаю… Тут же просто зарисовки котов.              Смятенно хмурясь, Арсений вынимает осторожно маленький лист бумаги из рук Антона, рассматривает: нет здесь никаких котов. На прямоугольнике формата А5 нарисован маленький комикс, где один мужик в дорогом костюме целует другого в задницу, на которой нарисован флаг.              — Какие коты? — потерянно спрашивает Арсений, поднимая взгляд к Антону.              — Светлый и сфинкс.              — Почему ты видишь не то, что вижу я?..              — Ты видишь совсем другую картинку? — удивлённо хлопает глазами Шаст. — Странно.              Больше Антон ничего не говорит, забирает у Арсения рисунок и откладывает его в ящик стола, тут же его прикрывая. Почему-то у него дрожат руки.              — Как думаешь, в Лимбо есть собственное телевидение? — кивая на маленький телевизор, стоящий на столике чуть ли не впритык к нижней части кровати, спрашивает Арсений.              — Это нужно спрашивать у твоего сознания, — тихо усмехается Антон, тут же подходя к телевизору.              Указательным пальцем тыкает в круглую кнопку, включая. Усаживается в ногах Арсения, глядя вместе с ним на помехи, переливающиеся тремя цветами: белым, красным и синим.              — Жутковато, — заключает Антон.              — Может, переключить канал? — предлагает Арсений.              Пальцы Антона забираются за край телевизора, нажимают нужную для переключения канала кнопку.              На экране наконец появляется хоть какая-то картинка, но она скорее заставляет почувствовать себя некомфортно, чем радует. Кажется, это новости: обычная студия, женщина за столом, на фоне репортаж. Но всё выглядит как-то жутко.              Глаза женщины зарисованы жирной оранжевой лентой с полосками. Звука нет, только шипение. А изо рта при каждом слове вылетают мыльные пузыри. На фоне, где идёт репортаж с места событий, показывается падение с неба комет. Картинка иногда исчезает, сменяясь чёрным экраном с жирной красной надписью «ЬЖОЛ».              — Достаточно, — тянет Антон, спеша выключить. — Жуть какая…              — Лучше не скажешь, — прерывисто вздыхая, соглашается Арсений. — Лучше просто в тишине полежать, да даже поспать…              Из-за этого полминутного просмотра телевизора они с Антоном остаются в комнате в тишине в состоянии неприятного аффекта. Вроде, полная бессмыслица, а почему-то Арсения мутит, а Антон всё вздыхает прерывисто, теребя кольца на пальцах.              Может, Укрытие — безопасное место, в котором тебя не достанут монстры, но это не значит, что здесь не найдётся чего-то, что тебя напугает. Хоть пока и не понятно, что именно они увидели. Но сердце болезненно ноет.              Чтобы избавиться от горького послевкусия, оставшегося с попытки посмотреть телевизор, Арсений решает «прочитать» ещё одну книгу. Вытаскивает из шкафа, открывает на середине, улёгшись животом на кровать. И сует руку по локоть в вязкие пески книжного разворота.              — Что там? — любопытствует Антон, тут же подсаживаясь сбоку на кровать.              — Баночка с подписью «Выпей меня», — улыбается мягко Арсений. — Это «Алиса в Стране Чудес».              — Вроде как, детская книга.              — Детская она лишь для взрослых, которые не умеют читать, — хмыкает Арсений, рассматривая страницы книги, на которых чернильными разводами рисуются иллюстрации и появляется текст. — Под «читать» я имею в виду не механичный процесс перевода буквы в звуки, — многозначительно смотря на Антона, тянет Арсений.              Меж некоторыми страницами книги прорастают цветы. Видимо, это закладки… Арсений открывает на одном из цветочных разворотов, видит, как одно предложение на странице светится. Наверное, так здесь отображаются моменты, которые Арсений при жизни выделял как цитаты.              — У меня положение безвыходное, но я буду брыкаться, — зачитывает светящуюся фразу вслух Арсений.              — Кажется, Алиса — это твой персонаж, — усмехается тихо Антон, укладываясь рядом на живот, бок о бок с Арсением. — Почитай, что там ещё выделено.              Арсений перелистывает на другую страницу.              — Интересно будет посмотреть, что от меня останется, когда меня не останется.              — Позитивненько, Арс, — прыскает со смеху Антон, дёргая в воздухе ногами.              — Вот ты смеёшься, а что, если я был в депрессии? — возмущается Арсений.              — В депрессии… С книжкой «Алиса в Стране Чудес». Выделял цитаты, думая о смысле жизни…              — Ой, иди к чёрту, — беззлобно закатывает глаза Арсений, пряча улыбку.              — Если так, то ты был той ещё королевой драмы. О, смотри, — тыча во фразу на другой странице, расплывается в улыбке Антон. Зачитывает вслух: — Ну и зачем я столько ревела? Будет так странно утонуть в собственных слезах. Впрочем, сегодня всё странно.              Арсений надувается, переводя взгляд от строчек к Антону.              — Алиса в Стране Чудес или Арсений в Лимбо? Две палочки «Твикс», выбери, на чьей стороне ты, — с широкой улыбкой, проговаривает дикторским голосом Антон.              — То есть, о себе ничего вспомнить не смог, а рекламу «Твикса»…              — Лучше молчи. И вообще, — резко вскакивая с кровати, идёт задом наперёд к столу. — Я на кухне нашёл не только мёд и чай, а ещё это-о-о, — поёт довольно, тряся пакетиком с шоколадными батончиками.              — Нашёл заначку моего любимого человека и даже спросить разрешения не посчитал нужным? — нарочито строго спрашивает Арсений.              — Ему стоило лучше прятать, — фыркает Антон, падая на стул у стола. — Я нашёл это в первом же шкафчике, к которому потянулись руки. Сладости — это моя слабость, — признаётся по секрету, вытягивая из пакета как раз батончик «Твикс». — Тут, в Лимбо, проблемы со сладким, знаешь ли. И вот ещё одна причина, по которой я уже обожаю твоё Лимбо, — трясёт с довольной улыбкой открытым «Твиксом». — Ну что? Правая или левая? На чьей стороне ты?              — Они одинаковые, — не сдерживая улыбку, закатывает глаза Арсений.              — А вот и нет! На правую палочку карамель ложилась волнами, а на левую струилась. На правую шоколад наливался вертикально, а на левую — сверху-вниз, — поучительно выставляя в сторону Арсения указательный палец, рассказывает Антон.              — И зачем это только в твоей голове, — тянет с улыбкой Арсений, разглядывая Антона, щурясь.              Снова видит, как Антона встряхивает. Как передёргивает плечами, жмурясь. С ним явно что-то происходит, что-то нехорошее…              — Шаст, — окликает осторожно Арсений, подползая к краю кровати, усаживаясь.              — В порядке, я в порядке, — мотает резко головой. — Всегда так, когда вспоминаю что-то из жизни. Неприятное чувство. Держи, — отдавая Арсению одну палочку, ломано улыбается Антон.              — Ты не дал мне выбрать, — с грустной улыбкой шепчет Арсений.              — Ты же сказал «левая», или мне послышалось?              — Вроде, не говорил…              Антон отходит к столу, упирается в него ладонями, чуть сгорбливаясь. Плечи и спина поднимаются под одеждой тяжело при вдохах.              — Мне кажется, как бы мне тут с тобой ни нравилось, а работа с тобой не очень хорошо на меня влияет, — честно признаётся Антон. — Я могу ошибиться. Может, лучше передать тебя другому Проводнику?              — Я бы не хотел, — спешит сказать Арсений, вскакивая с кровати.              — Потому что хочешь мне помочь? Я не хочу этой помощи, Арсений, — впиваясь пальцами в край стола, выжимает из себя Шаст.              — А если помощь тебе станет необходимым для моего выхода из Лимбо желанием? — нерешительно делая шаг в сторону Антона, шёпотом спрашивает Арсений. — Что, если помочь тебе станет желанием, которое необходимо выполнить, а ты этой помощи не хочешь? Что случится тогда?              — Твоё Лимбо замкнётся, а мы окажемся здесь в ловушке, — резко качает головой Антон. — Поэтому не желай такого, Арсений, — смотрит резко в глаза твёрдо и решительно.              — Если мои воспоминания, моё Лимбо откликается в тебе, это ведь может значить…              — Не. Надо, — цедит сквозь зубы, раздражаясь.              Арсений отступает на шаг назад, опуская лицо, пряча взгляд.              — Ты не принял себя в этом мире, Антон… Правда в том, что ты до сих пор дико напуган тем, что не смог вспомнить.              Арсений уходит к двери, подзывает к себе кота и переводит острый взгляд к Антону.              — Я готов двигаться дальше, — говорит твёрдо. — И не вздумай сбежать. Ты пообещал, что доведёшь меня до конца. Обещания не нарушаются.              Взгляд Антона становится бесконечно виноватым. Опуская глаза, он лишь отрывисто кивает.              Конечно, от боли и страхов прятаться проще, чем сражаться с ними. Этот малодушный соблазн спрятаться от всего, убежать Арсений прекрасно понимает. Понимает, но не разделяет.              Выглядывая через окно кухни на улицу, Арсений видит очистившееся от туч рассветное небо. И теперь, без пуха черничных облаков отчётливо видит огромную паутину из толстых нитей, с которых капает что-то отвратительное, вязкое, чёрное.              Кажется, паутина стала ближе к земле. Арсению нужно вспомнить всё до того, как она накроет его Лимбо и словит в себя. Арсению нужно вспомнить всё, разобраться, чтобы быть готовым ко встречи с огромным пауком, сущность которого пока остаётся неразгаданной.              В прихожей находится пара собственных поношенных кроссовок. Обувшись, сделав размеренный вдох-выдох, Арсений переступает порог квартиры. Покидает Укрытие.