Грехопадение
30 июля 2025 г., 01:28
***
За открытой Антоном дверью, что была последняя по коридору, не оказывается ничего, кроме ещё одного — такого же мертвенно белого и длинного. Несмотря на то, что сам по себе вид внутренней части психиатрической больницы вызывает в Арсении тревогу, следующий коридор выглядит менее безопасно. Здесь мигает белый свет, холод до костей пробирается. На стенах — потрескавшаяся штукатурка, трещины которой складываются в очертания знакомой политической карты мира. Куски штукатурки осыпаются на глазах, а по голой стене ползут отвратительные мелкие насекомые. Несмотря на холод, почти мороз в этом коридоре, тут противоречиво душно, не хватает воздуха, как ни углубляй вдохи. В воздухе нет и намёка за свежесть. Сухой и затхлый, колющий голую кожу ледяными иглами. Арсений оглядывается на дверь, чтобы прочитать название отдела на табличке и тут же сжимает зло зубы.«Справедливое и современное».
Как же. Эту табличку хочется сорвать своими руками, разломить и притоптать. Что-то обжигает сильнее ладони — Арсений видит, как расползается тёмная грязь по пальцам. — Тебе не холодно? — спрашивает у Антона, пряча руки за спину. — Немного прохладно… Блять, Арс, ты же в одной майке, — Антон тут же стягивает с себя накидку, закутывает в неё Арсения. Теперь рук не видно, но лучше подстраховаться. Арсений сосредотачивается на маленькой фантазии и уже через секунду находит оставленные кем-то на подоконнике чёрные длинные перчатки. — Может, шапку тоже наколдуешь? — с мягкой улыбкой предлагает Антон, пока Арсений, отвернувшись, натягивает перчатки до локтя, пряча расползающуюся по ладоням грязь мрака. — Будет достаточно капюшона накидки, — успокаивающе улыбается Арс, накидывая капюшон и кивая Антону. — Спасибо. — Не за что. Не мёрзни. Как и когда они шли по коридору замка, сейчас в психбольнице коридор не собирается заканчиваться. За одной дверью — лишь путь к следующей. Обстановка меняется, но коридор не заканчивается. А Арсений продолжает оглядываться на таблички.«Отдел для инакомыслящих».
Стены изрисованы красивой живописью вперемешку с граффити, исписаны литературными цитатами. На глазах пестрящие разнообразным искусством стены замазываются белой краской.«Отдел свободных».
Весь коридор заполнен лесными зверушками и птицами. Бегают рыжие белки и серые зайцы, поют канарейки и играются между собой воробьи. Смеются над чем-то катающиеся спинами по полу лисицы, а парочка филинов смотрит на них благосклонно, снисходительно. Только Антон тянется рукой к милому барсуку, чтобы погладить, как весь коридор пустеет по середине, а все животные и птицы оказываются в клетках у стен. И от одной лишь попытки открыть клетку, все ловушки исчезают. В коридоре остаются лишь перья и пух.«Отдел бесплодных».
С тележкой для еды, обходя палаты, по этому коридору движется уродливая медсестра, монстр с огромной дырой в груди. Из палат доносится громкий женский плач и крики, а медсестра из каждой комнаты выносит что-то и кладёт на тележку. С ужасом Арсений различает в кровавой куче на тележке молчащих младенцев. Объявляя ужин, медсестра-монстр увозит на тележке для еды младенцев в закрытую комнату, из которой через минуту начинает доносится чавкающий мерзкий звук с тяжёлым дыханием. Всё это слишком. Арсений сжимает с силой виски, чувствует, как пульсирует жар в руках, добираясь уже до плеч. В сердце больше нет испуга, лишь бесконечная злость, которая подстрекает разорвать каждого монстра голыми своими руками. Касание Антона к спине — единственное отрезвляющее средство. Они проходят через очередную дверь, но в коридоре абсолютно пусто. Хмурясь, Арсений оглядывается на табличку.«Отдел для любящих».
Нет, в этом коридоре не пусто. Здесь кое-что есть в соответствии с тем, над чем этот отдел «работает». Здесь есть они с Антоном. — Пошли быстрее, — ловя Антона за руку, командует взволнованно. Порывается быстрым шагом к следующей двери. Но сколько бы Арсений с Антоном ни шли, как бы ни ускорялись — дверь в конце коридора становится всё дальше. Место не выпускает их. — Твою мать, — останавливаясь на месте, выругивается Арсений. Пытаться догнать дверь нет смысла. — И что ты хочешь? — обращается раздражённо к собственному Лимбо. — Хочешь, чтобы я ориентацию сменил, блять? — Арс… Ты чего? — встречаясь взглядом с тяжело дышащим Арсений, удивлённо шепчет Антон. — Ты слишком сильно злишься… — А на это нет причин? — горько и зло усмехается Арсений, всплёскивая руками в перчатках. — Ты же понимаешь, что это за место, Шаст. Понимаешь и помнишь, что они сделали с психологией и психиатрией. Что сделали с людьми вроде нас. Ну так скажи, ты совсем не злишься? — приближаясь резко к лицу Антона, шипит Арсений. — Ты поддаёшься влиянию темноты, — хмурясь, говорит Антон. — Ты сам сказал, что на эти вещи, к сожалению, мы никак не можем повлиять. Нам остаётся только сражаться с монстрами паутины, но при этом нельзя уподобиться им. Ты сам это сказал. — Уровень твоей наивности не поддаётся даже паранормальную объяснению, — усмехается косо Арсений, отступая на шаг назад. Антон опешивает. — Может, вся правда всё-таки в том, что с людьми нужно говорить на том языке, который им знаком, который ближе. Который они понимают. — Арс, я тебя не узнаю сейчас, — пытаясь дотянуться до ладони, шепчет Антон. Не узнаёт. Потому что никогда его таким и не знал. Потому что такой Арсений появился уже после его исчезновения. Не узнаёт, потому что никогда его таким не видел. В коридоре снова начинают моргать все лампочки, из тени на стене выбирается нечто. Монстр из гнилой плоти, с топорщащимися откуда не попадя изломленными многочисленными конечностями и изуродованными гениталиями, торчащими из чёрной слизи на спине. Над кривой, будто бы вогнутой головой, вращается нимб из грязных шприцов, из едва разлипавшейся пасти сыплются на пол грязные таблетки. Это отвлекает от ссоры моментально. Пятятся по коридору от медленно надвигающегося на них монстра. Его рвёт таблетками снова и снова, он ловит часть испачканных в рвоте лекарств в четыре ладони, растущих из бёдер. И протягивает настойчиво вперёд. — Вы должны исцелиться, — хрипит монстр, двигаясь в их сторону кривыми, хромающими шагами, перекатываясь по всему коридору, становясь то на одни конечности, то на другие. — Вы очень больны. — Пошёл нахер, — рычит сквозь зубы Арсений, пронзая монстра взглядом. — Не зли его ещё больше, здесь слишком тесное помещение! — вскрикивает Антон, держа перед собой посох двумя руками, защищаясь от атаки заранее. — Нужно выпить лекарство, — чвякая грязной пастью, урчит монстр. Чуть не заваливается на бок, потеряв равновесие из-за подгибающихся переломанных ног. — В жопу. Себе. Засунь, — цедит сквозь зубы Арсений, расширяя резко на монстра глаза. Продолжая пятиться от монстра по бесконечному коридору, вдруг они с Антоном натыкаются на что-то спинами. Неужели дверь или стена, конец коридора? Оборачиваются порывисто — хуже. Сзади них оказались ещё два монстра. Медсёстры. Тут же приходится отбежать на середину коридора, встав спина к спине. Окружили. Белые халаты посерели, пропитались кровью и гноем. Тела медсестёр дёргаются, дрожат нездорово. У одной сгоревшая голова, за ожогами не видно лица, изо рта без губ течёт кровавая слюна. Эта медсестра держит электрошокер, которым раз в несколько секунд бьёт саму себя. Вторая медсестра смотрит на них пустыми червоточными глазницами. Её посиневшие пальцы сжимают хирургические ножницы размером с топор. — Пора пить лекарства, — говорит монстр с десятком изломленных конечностей. — Один маленький разряд и полегчает, — сипит медсестра со сгоревшей от электрошока головой. — Давайте разрежем ниточки на ваших запястьях, — щёлкая ножницами, елейно вздыхает вторая медсестра. Именно она и порывается первой напасть, ловит Арсения за руку, ища красный браслет, но тот скрыт сейчас перчаткой и это даёт фору. Антон успевает пронзить острым древком посоха её грудь. Коридор наполняется яркой вспышкой света, медсестра превращается в кучу пепла, а ножницы со звоном падают на белую плитку. Использование реликвии забрало у Антона много сил. Стоит на колене, тяжело дыша, пытается встать на ослабевших ногах, а медсестра с электрошоком уже оказывается над его головой. Не думая, действуя по наитию, Арсений подхватывает громадные ножницы и пронзает её грудь остриём, словно копьём, пригвождая к стене. Но на этом не останавливается. Злость стучит в висках, и Арсений вынимает из мёртвой груди остриё ножниц, чтобы снова проткнуть им. Тело медсестры уже давно не дёргается, не сипит, но Арсений не может остановиться. Отвлекает новый приказ от монстра, мол, пора пить таблетки. Вынимая резким движением ножницы из груди, на которой не осталось из-за ран кожи, Арсений выпрямляется, долго вдыхая. Но звучит это как рык животного с бешенством. Последний монстр не позволит подойти к себе близко. Торчащие со всех сторон руки и ноги ударят, а потом схватят быстрее, чем Арсений успеет одуматься. Он не сможет приблизиться достаточно, чтобы проткнуть тварь ножницами, поэтому откидывает их в сторону. Приближается медленными шагами к монстру. Дыхание Арсения, дыхание монстра — звучат одинаково. Это последнее чудовище, больше ничего здесь им угрожать не будет. Именно поэтому Арсений решает, что можно использовать реликвию. Концентрируется, как в прошлый раз, в костёле. И ничего не происходит. Арсений пытается снова и снова, сжимает крестик сквозь ткань майки. Не выходит. Раз уж эта сила от Арсения отвернулась — плевать — он использует собственный разум. В руке появляется горящий адским огнём коктейль Молотова. Один замах, звук битого стекла и чёрная тварь уже горит заживо, мечется по коридору, пытаясь стряхнуть с себя огонь. Забирается, воя, на стены, на потолок, машет своими изломанными лапами по все стороны. В груди растекается чувство злого удовлетворения. Монстр обугленной массой падает с потолка. От кривого, переломанного тела идёт дым, а Арсению наконец удаётся сделать глубокий вдох грудью. Вобрав ноздрями дым, выпускает облако из усмехающихся зло губ. Победа. Отряхнув накидку от пепла и грязи, утерев перчаткой кровь медсестры со щёк, Арсений направляется к Антону. Он почему-то в угол забился, смотрит широко раскрытыми глазами то на труп медсестры, то на сожжённое обугленное тело монстра. — Всё закончилось, — успокаивающе улыбается Арсений, склоняя голову набок. Антон почему-то не выдыхает облегчённо. — Путь чист, Шаст, всё хорошо. Можем идти дальше, — протягивая Антону руку, говорит мягко. Отталкиваясь пятками от пола, Антон жмётся спиной ещё больше в угол, смотрит на протянутую ладонь с испугом. Ещё не пришёл в себя, видимо. — Эй, всё в порядке, — шепчет Арсений, мягко сжимая пальцами дрожащие плечи. — Мы справились. Осталось совсем немного. Распахнутые широко зелёные глаза слезятся при взгляде на Арсения. Встречаясь взглядами, Антон выжимает из себя испуганно и осипло одну лишь фразу. Один лишь вопрос. — Кто ты такой? От этого вопроса сердце пронзает такой болью, будто бы кто-то со спины проткнул грудь Арсения теми самыми огромными ножницами. Руки охватывает тремором, но Арсений сжимает крепко пальцы в кулаки, держит слёзы в глазах, стараясь держать спокойное лицо. — Я всё ближе к воспоминанию о том, как стало без тебя, — тихо говорит Арсений. Его голос — самое безжизненное, что есть в стенах это коридора. Даже в трупах монстров живого больше. — Не упрекай меня, не вини меня, не бойся меня. Пожалуйста, — всё-таки голос надрывается. Взгляд Антона меняется, место испуга заменяет бесконечное сожаление. Держась одной рукой за стену, второй — опираясь на посох, Антон медленно поднимается на ноги. При взгляде на Арсения в его глазах бесконечно много боли, тяжёлый вздох срывается с губ, расплывается эхом по больничному коридору. Руки Антона притягивают к себе, обнимая. Это греет осколки сердца, но не собирает их снова в целое. Арсений потерял веру, что что-то способно собрать его по кускам обратно. — Я обещал, что буду принимать тебя таким, какой ты есть, — шепчет на ухо родной голос. — Но для этого обещания тебе нужно сохранить себя. Таким, какой ты есть на самом деле. По грудной клетке гуляет сквозняк. Арсений обещает, что так и будет. Обещает, не замечая собственных скрестившихся за спиной пальцев в перчатках. Антон прикасается губами ко лбу, прерывисто вздыхая. Он — единственное, что ни в коем случае не должно было пострадать. Своими решениями они нарушили всё, их решения стали звеньями цепи, которая потом оказалась в руках, покрытых чешуёй. И эти руки этой цепью начали душить, ломая шею. — Дверь открылась, — вырывает из заволакивающих в тьму мыслей Антон. — Надеюсь, она последняя. Придерживая Антона под руку, Арсений идёт с ним к двери в конце коридора. Больше она не отдаляется, не убегает. Стоит, широко распахнувшись, и ждёт, когда в неё зайдут. За открывшейся в конце коридора дверью оказывается странная палата. Мягкие стены, обитые разноцветными подушками с вышивкой. В этих подушках Арсений узнаёт рукодельные изделия своей бабушки. Она вышивала на подушках красивые цветастые узоры, а они с Олесей продавали часть этих подушек на деревенской ярмарке. Посреди комнаты, обитой яркими подушками, проходит стеклянная стена, разделяя помещение на две половины. На одной — они с Антоном, а на другой, за стеклом — Олеся. Арсений видит её в том же ярком платье, в каком она была в детстве на летнем церковном празднике святого Яна. В лохматых волосах запутались сахарные леденцы в виде петушков, белочек и медведей. Вместо ремней смирительной рубахи Арсений видит её, обвязанной в разноцветные праздничные ленты. Связывают её руки, держа их у груди. Как и в те визиты в реальном мире Олеся сидит, забившись в угол, чуть качается и лишь тонко посмеивается со слезами на глазах. В горле встаёт ком, а на языке мешаются сладость конфет из детства и горечь слёз. — Странно, — шепчет, хмурясь, Антон, протягивая нерешительно руку к переливающемуся мыльными разводами стеклу. Впрочем, едва касается, резко убирает руку. — Что такое? — непонимающе спрашивает Арсений, переводя взгляд от Олеси к Антону. — Это не воспоминание. И не иллюзия, — сильнее хмурясь, качает головой Шаст. — Олесь? — зовёт осторожно. Реагируя на оклик, Олеся поднимает к ним лицо, в пустых глазах загорается искорка, непонятная Арсению. Что-то в синих глазах прояснилось, замечается мысль, сознательность. Упираясь спиной в стык подушек в углу, Олеся медленно поднимается на ноги, смотрит неверяще на них. — Я не уверен, но мне кажется, — начинает было Антон, но резко смыкает губы, качая головой. — Нет, так не может быть. — О чём ты? Взгляд перемещается от Антона к Олесе, подошедшей кое-как на едва ли гнущихся ногах к стеклянной границе-стене посреди комнаты. Неожиданно на её лице расцветает улыбка, но не безумная, не пугающая, а до боли искренняя, живая, облегчённая. — Вы живы, — улыбаясь ещё чуть шире, со слезящимися глазами шепчет Олеся. — Это невозможно, — тупя взгляд в пол, бормочет Антон. Арсений хочет обнять Олесю, просто обнять, как раньше, делает всего два шага, но стеклянная завеса из лунного камня не пропускает, жжёт болезненно, отталкивает от себя. Повторяя отчаянные попытки пробиться за заслон, Арсений лишь травмируется. После очередного раза стена отшвыривает силой от себя, откидывая Арсения в стену подушек. — Какого чёрта? — шипит Арс. Представляет в руке молоток, пытается пробить стекло, вкладывая в удар всю силу, но стена снова отбрасывает его назад, в разы сильнее, чем в первый. — Не живы, — тускнея, шепчет Олеся с задрожавшей крупно губой. — Что это значит? — смотря резко на Антона, осматривающего тонкую переливающуюся перламутром стену, спрашивает Арсений. — Это не воспоминание и не иллюзия, это окно в мир живых, — заключает, медленно кивая Антон. — Но я никогда не слышал о таком… Как это возможно? — Ты хочешь сказать?.. — Это настоящая Олеся, — кивает с пустым взглядом Шаст. — Из мира живых. Но живые не должны видеть Лимбо. У Арсения сбивается дыхание. Он смотрит глазами, медленно наполняющимися слезами, на Олесю. Не верится. Но времени может быть мало, как бы это ни работало, нельзя упустить больше ни секунды. Арсений заставляет себя вернуться в чувства. Вдох. Выдох. Нужно сказать то, что он должен был сказать Олесе. Не разрывая зрительного контакта с потухшими синими глазами, Арсений говорит. Говорит, что Олесе нужна помощь, что они должны были ей помочь, должны были быть к ней более внимательными. Говорит, что нельзя с головой окунаться в фанатичную веру, даже если кажется, что она — единственная опора, ведь в итоге в таком случае эта вера становится отравой. Говорит, что Олеся должна беречь себя, прийти в чувства, сражаться с безумием, поселившимся в голове. Арсений знает, какая она сильная, какая умная. Она со всем справится, если начнёт сражаться. Ей нужно только начать и не сдаваться. Говорит, что Олеся не виновата в том, что случилось. Она не могла на это повлиять, не могла предотвратить. В том, что произошло виноват тот, кто убил, а не тот, кто не смог это предотвратить. Ответственность за действие лежит на деятеле. Арсений распинается, выпаливая всё, что вертится на языке, на одном дыхании. А Олеся слушает его, наконец слушает. Жаль, что лишь сейчас. Грустная улыбка и осознанность во взгляде дарят Арсению надежду в том, что она попытается. В том, что она справится. — Не об этом я просила, когда говорила вам исчезнуть из города, — глухо шепчет Олеся, утыкаясь лбом в стеклянную стену, прикрыв глаза. — Прости, — на дрожащем выдохе шепчет Антон. — Разве вы виноваты?.. Как там? По ту сторону? — отрешённо спрашивает Олеся. — Пока сложно, — с дрожащей улыбкой, пытаясь быть честным, но при этом и успокоить, пожимает плечами Арсений. — Но вот-вот станет спокойно. Навсегда. — Вы этого заслуживаете, — грустно улыбается Олеся. — Ты… Всё ещё в больнице? Какой сейчас год? — Всё тот же, двадцать пятый, — неуверенно пожимает плечами Олеся. — Но мы ещё в конце двадцать четвёртого… Тут иначе течёт время, нам приходится возвращать себе память, — тяжело вздыхает Антон. — Почему ты спросила о том, живы ли мы? Разве в твоём времени тебе уже не сказали обо всём? Олеся смотрит вновь опустевшими глазами на Антона, качает медленно головой. Может, это был вопрос от безумия, от отрицания. Может, это был вопрос с надеждой о том, что весь кошмар, произошедший с ними, — лишь страшный сон. — Никто ничего никому не сказал, — шепчет Олеся. — Потому что никто ничего не знает. — В смысле?.. — Ваши тела не нашли. — Вот оно что, — шепчет, поджимая губы, Арсений, жмурясь. — Скажите мне, где искать, я передам им, — просит Олеся. — Вас нужно похоронить, нужно… — Мы не помним, — осторожно прерывает Арсений. — И даже если бы помнили, знали, я бы тебе не сказал, прости, Олесь. — Почему? — растерянно хмурится Антон, переводя к Арсению взгляд. — Если Олеся скажет им, где тела, а они их найдут, как это будет выглядеть, Шаст? Они решат, что это она нас убила. И закрыли бы глаза на то, что мы пропали уже после её госпитализации. Потому что они обожают закрывать глаза на несостыковки, лишь бы быстрее закрыть дело. — Да, верно, — тут же кивает понимающе Антон, возвращая взгляд к Олесе. — Если бы мне добавили годы в остром отделении, а все вокруг бы верили, что это сделала я, мне было бы плевать. Лишь бы вас похоронили… Арсений зажмуривает крепко слезящиеся глаза. Ему так нужно обнять её… — Спасибо, Олесь, — с разбитой улыбкой шепчет Арсений. — Но побереги себя. Пожалуйста. Спаси себя. Пообещай нам, что будешь спасать себя. — Уверен, что рано или поздно нас в любом случае найдут, тебе не нужно брать это на себя, — поддерживающе поддакивает сбоку Антон. — Дима с Серёжей не остановятся, пока не найдут, — тихо вздыхает Олеся. — Вот видишь, есть кому позаботится о поисках, чтобы похоронить нас, — сквозь боль улыбается Арсений. — А тебе нужно спасать себя. Не наши трупы. Олесь. Пожалуйста. Мы никогда друг другу ничего не обещали, я никогда этого не просил. Но сейчас, прошу тебя, пообещай нам, что ты будешь спасать себя. По бледным впалым щекам текут слёзы, дрожат потрескавшиеся губы. Идя наперекор разрывающей изнутри боли, превозмогая над собой, Олеся кивает. — Обещаю. Губы Арсения растягиваются в дрожащей улыбке, кивает с благодарностью Олесе. Впервые за этот день в сердце любви стало больше, чем злости. Комната, озарившаяся яркий светом, растворяется перед глазами. Всё вокруг наполняет теплом. Когда темнота перед глазами после яркой вспышки света отходит, когда получается зрительно привыкнуть, Арсений с Антоном находят себя посреди своей квартиры. Лимбо само перекинуло их в Укрытие. Лишь сейчас Арсений замечает, что в нём не осталось никаких сил. Стягивает с себя кроссовки, наступая на пятки по очереди. И едва доходит до дивана в гостиной, валится на него мешком с камнями, вымученно, устало вздыхая. — Я немного восстановлю силы и отойду на какое-то время, — неожиданно говорит Антон, уходя на кухню поставить чайник. — Что? Куда? — резко хмурится Арс, приподнимаясь на локте с дивана. — Нам нужна была эта встреча, — возвращаясь к Арсению, взмахивая рукой в сторону, говорит Антон. — И я был рад увидеть Олесю, даже так… Хотя, наверное, я рад по факту, потому что мы смогли хоть немного вытянуть её из безумия. Она… Будто пришла в сознание, понимаешь? — Да, — медленно кивает Арсений. — Я рад, что, пусть и только после смерти, но мы смогли подтолкнуть её к самоспасению. Рад, что она начнёт помогать себе. Но такого быть не должно, — тыча пальцем в воздух, с расстановкой говорит Антон. — Я имею в виду, что живые не должны видеть мёртвых. Живые не должны по какой-то причине иметь допуск к Лимбо. Я слышал об обратном случае, но о таком… Так быть не должно. — Об обратном? — тут же цепляется любопытствующе Арсений, хлопая ладошкой по дивану рядом с собой, чтобы Антон присел. Усевшись рядом с Арсением, Антон с тяжким вздохом, нехотя кивает. — Среди Проводников гуляют слухи о таких случаях. Хотелось бы верить в то, что это какая-то местная страшилка, но всё говорит о том, что это правда. — Мёртвые, получившие «допуск» к миру живых? — Да, — медленно кивает Антон. — Точнее, вернувшиеся в мир живых. И это не про выход из комы, а про реальную смерть, про приход в Лимбо и возвращение в мир живых. Но это очень херовый случай, Арс. Эти люди становятся монстрами. Их называют Демоны Уробороса. Вечно живущие и вечно умирающие, навеки обречённые пожирать самих себя. Нельзя сказать, что они ожили, но они и не мертвы. — Они становятся чем-то вроде призраков? Неприкаянные души, обречённые на скитания? Хотя это больше похоже на Потерянных в Лимбо. На Проводников. — Верно, — кивает медленно Антон. — Когда что-то не позволяет тебе упокоиться с миром, когда ты не можешь вспомнить свою жизнь, ты оказываешься запертым в Лимбо. Но вернуться в мир живых могут лишь те, кто вспомнил всё и не нашёл в Лимбо покоя. Потому что в этом мире нет того, что является их заветным желанием. И либо они мирятся, отпускают это желание, либо… Всё, что им остаётся, это вернуться в мир живых, чтобы его исполнить. — Я думал, Лимбо может подарить человеку исполнение любого заветного желания, — потерянно хмурясь, говорит Арсений. — Любого, — отрешённо кивает Антон. — Кроме одного. Может, поэтому эти люди и становятся монстрами в мире живых, может, поэтому и называются Демонами. Потому что единственное желание, которое нельзя по-настоящему исполнить в Лимбо, единственное желание, которое может быть исполнено лишь в мире живых, — это месть. Отмщение, наказание, самосуд. Называй, как хочешь, ужасной сути этого желания это не меняет. — Вернувшись в мир живых монстром, этот человек может отомстить всем, кого считает виновным? — тихо спрашивает Арсений, опуская взгляд. — Я бы так не сказал, — качает головой Антон. — Вернувшаяся в мир живых из Лимбо душа не только становится навсегда осквернённой и отравленной, но и оказывается прикованной к одному месту. К месту своей гибели. Каковы шансы, что нужный Демону человек окажется в этом месте? — Получается, это не совсем справедливая сделка, — горько хмыкает Арсений. — Ты теряешь всё ради мести, которую не факт, что сможешь осуществить. Как русская рулетка за одним столом с ненавистным тебе человеком. — И никто из вас спустя десятилетия этой «игры» может так и не словить пулю в лоб. Ну, Демон-то точно не словит. Он уже не умрёт. Он не сможет вернуться в Лимбо, он становится осквернённым. По своей воле. — Неужели и правда кто-то идёт на такой риск? — Среди людей, которых проводил я, таких не было. Среди людей Проводников, от которых я это услышал, — тоже. Может, всё-таки это лишь местная страшилка. А мне в любом случае нужно узнать о том, каким образом мы могли общаться с Олесей из Лимбо, — твёрдо кивает Антон, вставая с дивана. — Я пересекусь с другими Проводниками, спрошу у них, посоветуюсь со старейшим из знакомых. А ты просто побудь здесь до моего прихода, хорошо? — Выходить из Укрытия без Проводника, — тянет с улыбкой Арсений. — Я не самоубийца, Антон. — Вот и славно, — заключает довольно, целуя Арсения в лоб. — Попьём только чаю со сладостями. Мне нужно перевести дыхание после использования реликвии. После выпитой с шоколадными батончиками кружки чая, повалявшись позже неизвестное количество времени с Арсением на диване, Антон всё-таки уходит, чтобы навести справки. Арсений подходит к входной двери, проверяет, закрыта ли на замки дверь на всякий случай, и уходит в спальню. В комоде набирает, перевешивая через локоть, чистую одежду. Максимально закрытую. Забрав из выдвижного ящика чистое бельё, чёрные джинсы и голубой свитер с длинными рукавами, Арсений уходит в душ. Стоя под горячими струями, смыв с себя грязь и кровь с больницы, пытается оттереть мочалкой расползающуюся от центра ладоней темноту. Не выходит… Она глубоко под кожей, словно краска для татуировки. Прекратив отчаянные попытки, Арсений выходит из душевой кабинки, замирает перед зеркалом. По плечам тьма расползлась до груди, тянется чёрными линиями по ключицам к месту, куда спряталась, превратившись в искрящий шарик света, бабочка-душа. Тьма вот-вот распространится по всему телу, со дня на день дотянется до анимуса. Нужно переключить мысли. Нужно сбавить градус внутренней злости. Может, тогда получится остановить процесс распространения. Вдруг получится вывести из себя эту дрянь с концами. А пока Арсений натягивает пониже рукава голубого свитера с высоким, прикрывающим шею воротом. Прячет пальцы и горло, где заметна чёрная краска под кожей. Отвлекаться и коротать время до возвращения Антона Арсений решает за книгами. Всё-таки он ставил себе цель вспомнить содержание каждой. Благо книг, содержание которых спровоцировало бы рост темноты, у них дома в печатной форме нет. Лёжа на животе в кровати, Арсений опускает в центральный раскрытый разворот руку по локоть. Вытягивает значимые для истории артефакты, после чего возвращаются воспоминания о дивных литературных мирах, в которых Арсений на время прятался от реальности, чтобы не сойти с ума. Книга за книгой. Вытягивается из глубин страниц золотой компас — одноимённая книга трилогии Филипа Пулмана, история, обратившая внимание Арсения на важность сохранения собственной души, на важность борьбы за неё. Из одной книги к собственному удивлению, прежде чем достать артефакт, рука вытягивает шесть других книг. И лишь внизу этой кучи находится предмет. Интересная подвеска в виде вписанного в треугольник круга с вертикальной полосой посередине. Дары Смерти — сага о Гарри Поттере авторства Джоан Роулинг. Главной моралью этой истории для Арсения стала необходимость наличия в жизни друзей, единомышленников. Погрузив руку в очередную книгу, Арсений морщится с отвращением, нащупав что-то слизкое. Едва вытаскивает руку и смотрит, что он вообще достал, тут же, коротко взвизгнув, закидывает обратно в разворот. Медуза. Холодная, слизкая, бесформенная, противная медуза! Это книга «Доклад о медузах» авторства Али Бенджамин. История о принятии смерти близкого человека, о прохождении одной из самых тяжёлых стадий горя: отрицания. Потом ещё одна книга, из которой Арсений вытягивает кучу других. Ох уж эти серии, саги и трилогии. На дне разворотного кармашка находится серебряный медальон с выгравированным на нём изображением головы волка. «Ведьмак» Анджея Сапковского. Из всей этой серии для Арсения самым важным стала одна лишь цитата: «Выбирая между меньшим и большим злом, я предпочту не выбирать вовсе». Все эти книги, все эти истории, которые Арсений заново для себя открывает, были не только средством краткого побега от реальности, не только удовольствием. Эти истории стали для Арсения тем, что дополняло и укрепляло его принципы, нравственные идеалы. И сейчас, закончив их вспоминать, таким вот магическим образом перечитав, Арсений чувствует наконец внутри себя свет. Выдыхает удовлетворённо и тут же нетерпеливо закатывает рукав свитера — тьма отошла с рук. Не до конца, оставшись маленькими чёрными пятнами в центре ладоней. Но главное, что отступила от груди, не обнимает больше под кожей за плечи. Книги, истории, которые многие называли сказками, стали для Арсения искажённым отражением реальности. Это даже похоже на Лимбо. Книги спасали Арсения при жизни, помогли спасти себя и сейчас. Пусть темнота ещё сохранилась на теле, но она больше не покушается на анимус в груди. Из зеркала в комнате выходит вернувшийся Антон. Вовремя, Арсений как раз закончил со всем книжным шкафом. — Ого, — переступая кучи книг, тянет Шаст. — Мне кажется или их было меньше? — В некоторых книгах были ещё книги, — улыбается Арсений. — Так здесь работает содержание в одном предмете целой серии книг. — Может, засунем обратно? Яблоку негде упасть, Арс. — Хочу, чтобы они стали частью стен дома, — мягко улыбается Арсений. — Дополнительная защита и утепление. — Но если они станут частью стен, ты не сможешь их в любой момент перечитывать. Кажется, Антон не понял его метафоры. Ну и ладно. Пыхтит теперь ежом, перешагивая маленькими шажочками книжные кучки, медленно добираясь до кровати. Выглядит со стороны очень забавно, Арсений не сдерживает смешка. — Я вспомнил, откуда у тебя этот прикид, — расплывается в улыбке Арсений, стоит только Антону завалиться на кровать рядом. — Была какая-то сходка в стиле фэнтези. Мероприятие по мотивам книг, игр и фильмов фэнтезийной тематики. Ты решил, что идти в чём-то обычном — неинтересно. Моя мама сшила тебе этот костюм, Шаст. А мы с Серёжей и Позом сделали посох. Сделали для тебя… Поэтому тебе так важна эта вещь и эта одежда. Они были сделаны специально для тебя. С любовью. Стоило этим словам сорваться с губ Арсения в тёплый воздух спальни, как Антон на глазах превращается в разнеженного кота. Фигурально, конечно, но при взгляде на него сердце окутывает такой сладкой нежностью, какую испытывают, глядя на настоящих котят. Он, довольно урча, подныривает под руки Арсения, обнимая себя ими крепко, прижимая ладони к своей груди. Вжимается спиной в тело Арсения, перекидывая одну ногу назад, через Арсовы. В ответ остаётся только крепче обнимать и целовать в переливающиеся золотом на солнце кудри на макушке и затылке. — Люблю тебя, — шепчет Арсений, скрещивая свои руки на Антоновой груди, укладывая ладони на плечи. — Хочу провести ещё один день дома. Только мы, травяной чай с шоколадом, гитара… — И куча книг на полу, — с улыбкой шепчет Антон. — Я бы превратил их в покрывало, на котором бы мы лежали весь день, смотря в потолок. Говорили бы о ерунде, держась за руки. А потом ты — прямо вот так, лёжа на спине — сыграл бы мне какую-нибудь песню. — Звучит как тот самый один день в Покое, — прикрывая глаза, целует во внешнюю часть ладони Арсения. — Да… А по вечерам танцевали бы на кухне, не боясь, что кто-то увидит. — А по ночам бы гуляли, держась за руки прямо на улице? — И никто бы косо не глянул, — тихо вздыхает Арсений, прижимаясь губами к русым волосам, так и оставаясь. — Никакие люди, монстры и даже крокодилы. — Их бы там не было. Только животные. — Да… Только животные, — с навернувшимися слезами шепчет Арсений. — Поскорее бы оказаться там. — Осталось совсем немного. — Осталось самое тяжёлое, Арс. — Я знаю, — гулко сглотнув, отвечает Арсений. — Ещё немного. Побудем здесь ещё немного. Никто Арсения не торопит. Антон лежит рядом в объятиях со спины, с прижатыми к затылку Арсовыми губами, жалуется смешливо, что своим горячим дыханием Арсений ему дырку в черепе проплавит. Впрочем, когда Арс пытается отстраниться, Антон тут же прижимается своей головой обратно, к лицу, к губам. Сейчас Арсению так плевать на то, что он умер. Так плевать на то, что его убили. И даже плевать, как и за что. Он просто рад быть снова рядом с Антоном. С его родным, любимым человеком. Слушать его дыхание, чувствовать его тепло, обнимать своими руками. Арсений бы умер самой мучительной смертью сотни и тысячи раз, лишь бы снова Антона найти. И даже смерть их не разлучит. — Ты — самое дорогое, что у меня есть, — пряча мокрое от слёз лицо в ворохе кудряшек, шепчет Арсений. — Часть самого дорогого. — Самая дорогая часть самого дорогого, — настаивает Арсений, а Антон тихо смеётся, поглаживая пальцами ладони, лежащие на его плечах. — Ты тоже самая дорогая часть моего самого дорогого, — с тёплой улыбкой говорит Антон с такой же интонацией, с какой впервые в жизни сказал Арсению «люблю тебя». Вдыхая полной грудью, Арсений вбирает полные лёгкие родного запаха. Ни с чем несравнимый запах кожи, мужской одеколон а-ля «гроза и булыжники» и сигаретный дым. От терпко-свежей горечи сердце сжимается сладко. Знакомый и привычный, любимый парадокс. Они дают друг другу столько времени, сколько им обоим вместе нужно. Общаются снова с помощью касания ладоней и пальцев. Всё будет хорошо, я рядом, я тебя люблю. И всё-таки наступает минута, когда в груди появляется чувство, что нужно двигаться дальше. Это чувство приходит к ним обоим в одну и ту же секунду. Срывается в воздух тихий разочарованный вздох с губ Антона и Арсения одновременно. То самое разочарование, когда мама Антона или мама Арсения писала, что пора вернуться домой, потому что она волнуется, а уже поздно. Разочарование, которое было при необходимости отлипнуть друг от друга и разойтись по домам. В чём-то они совсем не выросли. — А книги всё-таки стоит убрать, — чуть не навернувшись на поехавшей под стопой по полу книжке, хватаясь за плечи Арсения руками, говорит Антон. Арсению достаточно взмахнуть ладонью, чтобы книги взмыли в воздух, закрываясь, и полетели на свои полки в шкафу. Теперь там точно нет свободного места. Закрыв стеклянные дверцы, Арсений кивает Антону, что они могут идти. — Постой, — замирает в прихожей. — Ты не рассказал, узнал ли ты что-то от своих. Насчёт связи с живыми. — Вылетело из головы при виде твоей красоты, — трагично вздыхает Антон, дурачась. — В общем, я навёл справки, не то чтобы ответ утешительный, но теперь мы точно можем сказать, что Олеся не пророк, а все её предупреждения и случившееся с нами — лишь совпадение. Есть только один случай, при котором живой может видеть обитателей Лимбо. — Психическое расстройство, да? — тихо спрашивает Арсений, опуская взгляд. — Да, — тяжело вздыхает Антон, выравниваясь, обувшись. — Они могут видеть обитателей Лимбо, потому что их разум из-за серьёзной болезни балансирует на грани живого и мёртвого. Из-за психической болезни они будто бы становятся наполовину жителями мира мёртвых. — Символично, — тяжело вздыхает Арсений, обуваясь. — Это не какая-то сверхспособность, не ясновидение, это звоночек о том, что у человека при живом теле начало умирать сознание, начал погибать разум. — Надеюсь, она справится, — с поджатыми от тоски губами шепчет Арсений. — Она пообещала нам, Арс, теперь это дело принципа, — твёрдо кивает Антон, а его решительность Арсения успокаивает. — Она не подведёт данное тебе обещание, а значит, не подведёт саму себя. Будет стараться. Ты сказал, что ей нужна помощь, нужно принять помощь, а она согласилась, пообещав. Лечение психических заболеваний начинается с признания болезни. Она справится, — заверяет Антон. — Она справится и ещё потом Димке с Серёжей о нашей встрече расскажет. — Лучше бы ей этого не делать, а то опять в психушке окажется, — горько усмехаясь, качает головой Арсений. — Но… Я уверен, она будет осторожной. Она всегда была очень умной. Перед глазами мелькает старое воспоминание, ещё время учёбы в школе, но летние каникулы. Они с Олесей сидели в доме кого-то из деревенских в ожидании, пока бабуля найдёт деньги, которые куда-то спрятала, чтобы купить подушку с вышивкой. А они остались в комнате с дедом, мужем этой старушки. Арсений никогда не был любителем почесать языком с лишь бы кем, с незнакомцами, чтобы скоротать час. А вот Олеся поболтать любила. Но в одну минуту разговор свернул куда-то не туда. «Знаешь, девчуш, ты редкость, — прохрипел дед, разворачивая на коленях газету. — Красивая и одновременно умная. Это парадокс, умная женщина — в целом парадокс, я бы сказал, ошибка природы, Божий промах». У Арсения от такого заявления отвисла челюсть, а Олеся от возмущения раздулась воздушным шаром. «То есть, по-вашему, умных женщин не должно быть?» — на одном дыхании, краснея от злости, выпалила Олеся. «Так точно, — хмыкнул дед, натянув на нос очки. — Все разумные существа созданы для того, чтобы жить себе в удовольствие. А эти существа будут навеки этого лишены. Ибо нет на свете созданий, которые страдали бы сильнее, чем умные женщины». Возмущение Олеси и шок Арсения сменились на растерянное непонимание. «Умная женщина — самое страдающее создание, да, — листая газетку, кивал сам себе дед. — Сердце слишком чуткое, разум понимает, как можно сделать лучше, но никто её не будет слушать, ибо она женщина. Всем её заслугам будет грош цена, все её открытия будут подвержены скепсису, все решения — обесценены. У тебя есть красота, девчуш, козыряй этим и мужики будут думать, что ты у них на побегушках, хотя на самом деле это ты стоишь за их троном. Покажешь, что умная, — они лишь вытрут о тебя ноги». «Нашла! — слышится из соседней комнаты голос старушки. — Та-а-ак, а что у ребят с лицами? Та-а-ак, Гриш, что ты уже наговорил, а?!». Вспомнив этот маленький диалог с дедом Гришей, Арсений думает, что Олеся как будто бы к его совету прислушалась. Не было больше такого, чтобы она начинала спорить с каким-то мужиком о женских правах. Скорее лестью и глупым поддакиванием усыпляла бдительность, а потом верёвки из этого индивида вила. Но а если попадался максимально запущенный случай, Олеся ставила на место таким уже язвительным замечанием, что обиженный мальчик быстро убегал в слезах. Метафорично, конечно, но всё же факт. Да, словом ударить хлёстко Олеся умела. В этих мыслях Арсений неосознанно выпускает Антона впереди себя из квартиры, прикрывает дверь и начинает рыться по карманам в поисках ключей, чтобы закрыть замок. По привычке, по мышечной памяти. Только спустя полминуты понимает, что нет у него никаких ключей и вообще квартиру закрывать здесь не нужно. Едва удерживается от того, чтобы хлопнуть себя ладонью по лбу. Антон уже успел спуститься к подъездной двери, кричит с первого этажа, спрашивая, где там Арсений застрял. — Иду-иду, — отвечает громко Арс. — Пытался найти ключи, чтобы квартиру закрыть. — Ну ты даёшь! — смеётся звонко снизу Антон. На губы лезет едва заметная усмешка. Коротко качнув головой, Арсений делает всего шаг, опускается на первую ступеньку, как что-то толкает его грубо в плечо. Так сильно, что приходится вжаться ладонями в стену, чтобы не покатиться по лестнице кубарем. Возмущённо вздыхая, Арсений оборачивается назад, пытаясь найти то, что его толкнуло. И каменеет. Рядом с ним на лестничной клетке мужчина с крокодильей мордой. Он не смотрит на Арсения, лишь возится с ключами, напевая что-то себе под нос. Арс не успевает прийти в себя, среагировать — Крокодил скрывается за противоположной их квартире дверью. Он жил с ними в одном доме. На одном этаже, на одной лестничной клетке. Он был чертовски близко. Они. Они были чертовски близко к нему. Он наблюдал за ними. Он знал о них с Антоном. Тот момент, уже здесь, в Лимбо, когда Арсений, балансируя по линии разметки на дороге, потеряв равновесие, вцепился в Антона, а Крокодил сверлил их холодным взглядом из магазина. Это уже был намёк от Лимбо. Он заметил что-то, что указывало на отношения. Это он был тем, кого собирались устроить в школу. Арсений перешёл ему дорогу, но это не мотив, не месть. Главной причиной было то, что Крокодил знал о них с Антоном. Видел вечерами танцующие у окна тени. Слышал из квартиры смех. Видел совместные прогулки из своего окна. Они были ему отвратительны. — Арс? — вырывает из мыслей Антон, поднявшийся обратно к нему. — Ты весь белый… — Он жил здесь, прямо в этой квартире, рядом, — шепчет осипло Арсений, указывая на чёрную металлическую дверь. — Он знал о нас. Ненавидел нас за то, что мы… просто были вместе. Арсений чувствует, как снова начинает расползаться от злости и отчаяния тьма по ладоням. Натягивает рукава пониже, пряча пальцы. — Мы мешали ему тем, что просто были, — неверяще шепчет Арсений. — Тем, что просто жили и никого не трогали. Тем, что любили. Дыхание совсем сбивается, а жгущая тьма ощущается на ключицах. — Ты помнишь его? — переводя взгляд широко раскрытых глаз, спрашивает Арсений у Антона. — Помню, что ты ругался с директрисой школы из-за того, что его взяли на работу. Угрожал судом, но в итоге засудить пообещали тебя, — опуская лицо, вздыхает тяжело Антон. — Помню, что он называл Олесю «ведьмой» и натравливал на неё ментов. Помню, что фыркал на тебя из-за разборок в школе, стоило пересечься на лестничной клетке. Тьма под голубым свитером обнимает крепко за плечи, расползается по всей спине. — Ему ничего не стоило выловить кого-то из нас, — дрожащими губами шепчет Арсений. — Достаточно было ударить по затылку, пока кто-то открывал квартиру, и затащить к себе. Всего в двух шагах… Наши квартиры были в двух шагах. Наше укрытие было в двух шагах от логова убийцы. — Арс, — окликает мягко Антон, ловя Арсовы кисти своими ладонями. — Его обозначили «героем», он посчитал, что всё, что он делает, — подвиги, — упираясь взглядом в пустоту, неверяще бормочет Арсений. Оседает на ступеньку, прячет голову в руках, завёрнутых плотно в рукава. — Вот, почему крокодил… — Почему? — садясь на корточки напротив, держась за Арсовы колени, обеспокоенно спрашивает Антон. — Мифология. Символизм. Крокодил — это коварство, лицемерие, обман. У египтян крокодил был неопределённым образом. Это был демон-разрушитель, которого почитали, как божество. Он. Эта тварь была демоном, которого идиоты сделали божеством, — указывая в сторону квартиры, рычит Арсений. — Символ самосуда, «божьей» кары. «И проглоченный крокодилом окажется в преисподней»… Как и загадка, ответ всегда был только лишь в моей голове. — Да, — тихо говорит Антон с пустеющим взглядом. Эта внезапная отстранённость, отрешённость в лице Антона Арсения пугает. Лишь бы не замкнулся в себе снова, лишь бы не отвернулся от убеждения, что они должны вспомнить всё до конца. Но это не замыкание в себе, это взгляд внутрь себя. Арсений это понимает, когда видит поднимающийся по лестнице двойник Антона из прошлого. Шаст не замкнулся, его настигли воспоминания. Последние воспоминания… Арсений поднимается на дрожащих ногах, отходит в сторону, чтобы пропустить взлетающего через одну ступеньку Антона из прошлого. Копия Антона теперешнего, разве что в обычной одежде. У него заняты все руки пакетами с вкусностями из магазина, копошится у двери, пытается перевесить пакет на одну руку, но пальцы начинают ныть, белея из-за давящих ручек. Психует тихо себе под нос, ставит всё-таки пакеты в угол у двери и рыщет по карманам, ища ключи. Да… Это было вечной проблемой. У Антона в карманах — одежды или рюкзака — всегда было до безумия много всякого хлама. Фантики от конфет, чеки, сигареты с зажигалкой, карандаши с ластиком, телефон, проводные наушники, конфеты. Арсений никогда не дожидался, открывал своими ключами, потому что на раскопку Антоновых карманов, как казалось, уходила вечность. Но Арсения нет с ним рядом сейчас. Он один. И некому психануть и открыть своими ключами. Антону приходится искать самому. А клал он ключи постоянно в разные карманы — найти было испытанием. Наконец найдя в кармане толстовки ключи, Антон из прошлого вздыхает вымученно: запутались в проводах наушников. Стоит, распутывает проводную паутину, матерясь себе под нос. Мужчина за его спиной появляется будто из тени на площадке. Ни слова. Никаких прелюдий и затяжных злодейских речей антагониста. Когтистая чешуйчатая лапа хватает за кудряшки на виске и толкает со всей силой вбок, впечатывая виском в стену. А потом, сжимая за эти самые кудри, волоча по полу, тянет за волосы в свою квартиру. Антон остаётся сидеть на ступеньке, пусто смотря перед собой. Ему не нужно идти за этими образами, он видит их отчётливо в своей памяти. Как видел и слышал чётко каждое своё воспоминание Арсений. Открывая дрожащей рукой дверь квартиры, Арсений оказывается внутри. Всё то темнеет, то проясняется. Антон часто терял сознание… Когда в комнате становится светло, Арсений видит тошнотворно яркие картинки, впивающиеся терновыми ветвями в сознание. Он не убил его сразу, он мучил Антона сутки, растянувшиеся для него от агонии, страха и непонимания в месяцы боли и беспомощности. Во вспыхивающем свете комнаты Арсений видит, как издеваются над связанным родным телом. Как «выбивают дурь», жгут раскалённым утюгом, режут оголённую кожу. Глубокая ямочка между Антоновых ключиц — любимое место для поцелуев, а иногда чаша Арсовых слёз — превращается в чужую пепельницу. Когтистая крокодилья лапа стряхивает горящий пепел в эту ямочку, а потом тушит в ней сигарету, грубо задирая голову за волосы. Из широко раскрытых в агонии глаз брызжут слёзы, но изо рта не вырывается почти ни звука из-за затолканной глубоко в горло мокрой тряпки. Свет то вспыхивает, то гаснет. Из головы Антона вырывают волосы. Ломаются под ударами утюга зубы. Дробятся молотком ногти и кости. С тела местами срезается кожа. И ничего нельзя сделать, потому что это не иллюзия, с которой можно поговорить, потому что это не монстр, которого можно проткнуть ножницами. Это воспоминание. Это правда, которая случилась с Антоном. Правда, от которой останавливается сердце. Правда, от которой в голове пусто от ужаса. Правда, от которой всё тело и душа цепенеют. Последняя вспышка света — всё в крови. Тело в отёках, ожогах, порезах. Тело стало неузнаваемым. Уродуя, он говорил, что очищает, что он — рука божья. Ему можно, он же герой. Очищал нечистых там, за линией забора леса, очистит и здесь. Последняя вспышка света и комната окончательно погружается во мрак. Не было решающего удара, не был расколот череп или проткнуто сердце. Это была смерть от агонии, от болевого шока и кровопотери. На негнущихся ногах Арсений выходит из погрузившейся во мрак квартиры на лестничную клетку. Антон не плачет, не кричит и ничего не говорит. Сидит на ступеньке, не шевелясь, с застекленевшим взглядом. Когда переживаешь свою смерть заживо — смерть и наступает снова. Не в силах выдавить из себя ни звука Арсений обрушивается рядом на ступеньку, сжимает бережно плечи Антона и укладывает его головой к себе на колени. Руки гуляют по лежащему на его ногах, замершему телу. Голубые глаза до сих пор широко раскрыты от увиденного ужаса. Он не злится, не плачет — внутри пустота от дикого шока. Они с Антоном оба под аффектом, в оцепенении. Арсений гладит Антона дрожащими руками, повторяет пальцами каждый изгиб, очерчивает каждую косточку и сустав. В его теле тогда почти не осталось целых костей. Ладонь проходится широко по спине. Там не было живого места на коже, ни сантиметра без ожогов. Пальцы гладят лицо. Там были одни лишь отёки и гематомы. Не выдерживая, Арсений падает грудью на лежащего на ногах Антона, окружает собой со всех сторон, пытаясь окружить руками со всех сторон. Как такое могло произойти? С Антоном? С Антоном?.. С человеком, который кормил всех бродячих животных, питался одними сладостями, играл прекрасно на гитаре, верил наивно в то, что всё однажды измениться к лучшему. Как такое могло произойти? С Антоном, который никогда больше не сможет поспорить с Димой о футбольных командах, не обнимет маму, не поступит в художку, как хотел. Арсений больше не сопротивляется тьме, она окутывает под тканью свитера всю кожу и добирается до сердца. Чернеют крылья голубой бабочки, крылья рассыпаются в пепел. Арсений вспоминает следом. Он уезжал из города, потому что бегал с бумажками касательно распределения после получения диплома. Нужно было разобраться с этим, получить рекомендацию от какого-то юриста, с которым свёл один из преподавателей. Он просил Антона беречь себя, быть на связи и гулять по темноте только в компании, потому что Воронеж совсем близко к лесу и там развелось немало опасных зверей, вырвавшихся из клетки. А ордена, как они думают, позволяют творить всё, что взбредёт в голову. Это был конец зимы. Грязной и тёплой, без морозов, лишь со слякотью. Арсений в другом городе уже получил рекомендацию, сидел в своё номере хостела. Поезд обратно был лишь на вечер следующего дня. Антон перестал выходить на связь. Не отвечал ни на сообщения, ни на звонки. Арсений позвонил его маме. Потом Серёже и Диме. Он всех поднял на уши. Никто не мог до него дозвониться, их квартира была закрыта и ничто не указывало на то, что Антон приходил сюда. Дрожащими от тревожного тремора руками Арсений напечатал список мест, где Антон мог бы быть. Все места, где они гуляли, зависали по ночам, прятались от лишних глаз. За три часа все места были проверены, но Антона так и не нашли. Объявление о пропаже не приняли: было слишком рано. Правда в том, что на самом деле тогда было уже слишком поздно. С возвращением в город Арсений полностью ушёл в отчаянные поиски. Поднял всех на уши, опросил всех, с кем Антон общался: приятелей, однокурсников с подготовительных по рисованию, продавщиц в ближайших магазинах. Приятели Антона говорили, что давненько не связывались. Однокурсники с подготовительных видели его на занятиях в день до исчезновения: Антон выглядел бодрым, счастливым, воодушевлённым и немного взволнованным из-за предстоящих вступительных творческих экзаменов. Продавщица у дома сказала, что он приходил в пять часов вечера, накупил кучу сладостей, чипсов и бутылок разной газировки. Арсений попросил посмотреть камеры наблюдения в магазине, чтобы посмотреть на Антона, с кем он был, как выглядел, в какой одежде и настроении. Продавщица, состраивая бровки домиком, по секрету сообщила, что камеры перестали работать ещё в прошлом году, а починка так до них и не дошла. Через три дня город заполнился объявлением о пропаже. Фотография, общее описание внешности — они даже не знали, во что он был одет — упоминание золотого медальона на шее, номер для связи. Лицо Антона смотрело на Арсения на улице со всех сторон, но его самого — настоящего и живого — не было нигде. Собрав поисковой отряд из добровольцев: друзей, семьи, знакомых и волонтёров — они начали обыскивать ближайший лес и парки. Распространяли информацию в интернете, связывались с людьми из близлежащих городков, посёлков и деревень. Антона нигде не было, а Арсений медленно сходил с ума от страха, отчаяния и бессилия. Антон мерещился ему в прохожих, переходящих дорогу, стоящих в очереди в магазине, гуляющих по парку. Антон видился ему везде, но при этом его нигде не было. Они все были в край измотаны. Не спавшие нормально и неизвестно когда евшие, собрались близким кругом дома у Позовых. Серёжа говорил о том, что по словам всех, кто видел Антона в тот день, он не выглядел раздавленным, а значит, он точно не мог убить себя. А Дима обессиленно прошептал, что именно так — воодушевлённо и заряженно — выглядят самоубийцы, когда решаются вот-вот свести счёты с жизнью. У Поза никогда не было цели беспочвенно, пусто кого-то поддержать, заверив в лучшем. Как не было и цели кого-то обидеть или раздавить. Он лишь говорил правду. И после собственных слов пошёл изучать свою рассаду ядовитых растений — его дипломная работа. Он подумал, что во время последнего визита Антон мог спереть у него что-то из ядовитых цветов или семян, чтобы покончить с собой. Но всё было на своём месте. Первым человеком, озвучившим самую реалистичную, но при этом ужасающе ранящую вещь, стала мама Антона. Она сказала, что прошло слишком много времени, а такое внезапное исчезновение не в духе теперешнего Антона. Это раньше он убегал из дома, лишь бы спрятаться, но не сейчас. Это она озвучила мысль, которая на самом деле была в голове каждого. Прошло слишком много времени, он бы не убил себя и не исчез бы без предупреждений, не оставив ни следа. Они все об этом думали, но она была единственной, кто осмелился сказать это вслух. Кто-то его убил. Намеренно или случайно, сбив на машине. Убил и, чтобы избежать ответственности, спрятал тело. Арсений понимал, что это звучит как правда. Но он был не готов её принять. И оставив всех в доме Поза, ринулся искать дальше. В одиночку обходил улицы, проверяя каждую подворотню и мусорные баки. Один обошёл заново черту леса и парки рядом с домом. В конце третьей недели им позвонили. Сказали, мол, видели на заправке парня, похожего по описанию. Заправил машину и уехал куда-то. Абсолютно легкомысленно отмахнувшись от рациональной мысли о том, что у Антона нет водительских прав, навыков езды и машины, Арсений помчался с Серёжей к этой заправке за городом. На записи с видеокамер Арсению померещилось лицо Антона, но лишь на секунду. Стоило моргнуть, как лицо превратилось в абсолютно чужое. На почве обрушившейся надежды у Арсения случилась истерика, он наорал на позвонившего с заправки мужчину. Кричал, повторяя вопрос «Где они, блять, похожи?! Ты слепой?!». Серёжа едва вытянул его с заправки. Заставил долго и глубоко дышать на улице. Арсений и дышал. После того, как разнёс всё, что видел рядом с собой: мусорку, подстриженные аккуратно кусты, стенд с шинами на продажу. Всё его тело заполнило бессильной тоской и злостью. Он не знал, что делать, но не мог остановить поиски. Как бы с ним ни пыталась говорить мама Антона, что бы ни говорила собственная, какими статистиками ни душил Дима, как бы мягче ни пытался сказать всё Серёжа. Арсений не останавливался, хотя сил уже не было никаких. Мозг, постоянно находившийся в процессе поиска хоть каких-то зацепок, вспомнил, что остался один друг, у которого Арсений не спросил. Это было глупо, но надежда убила в нём остатки критического мышления. Придя к Олесе, стоя поближе к дверям, держа расстояние, Арсений задал уже заученный за время поисков вопрос. «Вы не виделись недавно с Антоном? Когда он навещал тебя в последний раз?». Олеся поднимает к нему лицо, делает шаг к нему, чуть дёргаясь в смирительной рубашке. Она смотрит в его сторону, но не на него, куда-то в сторону и будто бы сквозь стену. «Вы живы», — тихо говорит Олеся с расплывающейся на лице улыбкой. Арсения охватывает дрожью. Боль и злость пронзают сердце. Он начинает повторять свой вопрос снова и снова, раз за разом. Всё громче и злее. «Не живы», — опуская глаза, погаснув, шепчет Олеся. Арсений, не выдержав, уходит. Подходила к концу четвёртая неделя. Арсений не сверялся с календарём, не знал, какой на улице месяц. Он считал дни в уме. Исчезновение Антона — начало его времяисчисления. Очередная идея, дающая щепотку губительной надежды, пришла в голову в вечер пятницы. Он не опросил соседей. Арсений начал с соседей в доме, где жила мама Антона. Никто ничего не знал, конечно, и выражал свои — как был уверен Арсений — преждевременные соболезнования. После нужно было спросить у соседей при квартире, служившей их укрытием. Полуглухая старушка, которая просила повторить каждое второе слово, ничего не знала, ушла в свою квартиру, шаркая тапочками и ворча на то, что молодёжь пошла совсем невоспитанная: в такой час людей тревожить. Оставалась лишь одна дверь. Скрепя зубы, Арсений зажал пальцем звонок. Все разборки, всё Арсово отношение к этому ублюдку, всё отвращение — это было не важно. Важно было найти зацепки, найти Антона. Дверь отворилась, из квартиры высунулся грузный мужчина, лицо которого, откровенно честно, не отличалось и каплей интеллекта. Не найдя в себе силы извиниться за поздний визит, Арсений сразу перешёл к делу. Задал всё тот же вопрос. Мужчина пожал плечами, огрызнулся ещё, мол, он за их перемещениями не следит, будто бы ему заняться нечем. И Арсений, сгорая от раздражения, уже хотел уйти, но глаза зацепились за краюшек стола на освещённой за чужой спиной кухне. Тяжело сглотнув, Арсений чуть наклонился вбок, чтобы разглядеть. Весь стол был завален. Стояли две недопитые пятилитровые бутылки газировки. Стояли в горе конфет и шоколадных батончиков. Арсений замер в оцепенении, глядя на стол. А мужчина, обернувшись медленно через плечо, проследив направление взгляда, улыбнулся, возвращая взгляд к Арсению. «Начинает казаться, что весь город его ищет, — сказал он. — Ты, наверное, безумно устал. Заходи, выпьем чаю с конфетами, угощаю». «Нет… Мне пора, меня друзья под подъездом ждут, — осипло выдавил из себя Арсений. — Я к ним пойду лучше...». «Друзей тоже зови, посидим, погоняем чаи». «Они не любят, я пойду...». «Нет ведь никаких друзей под подъездом? — усмехнулся мужчина, оголяя кривые жёлтые зубы. Оскалил крокодилью пасть. — Заходи. В. Квартиру». Арсений развернулся резко на месте, чтобы убежать, но нога поскользнулась на сером коврике у двери, а чужие руки вцепились в ткань куртки, потянули на себя. Попытки сопротивляться, отбиваться были обречены на провал. Он не спал и не ел нормально неизвестное количество времени, он отдал все силы поискам, и на то, чтобы дать хоть какой-то достойный отпор, его не хватило. Потом всё в памяти проясняется отрывками. Такими же фрагментами то загорающегося, то затухающего света. Бесконечно много боли и страха. «Резать, как того, не буду, — сказал в одном освещенном воспоминании мужчина. — Так долго и тяжко было потом тут всё убирать. Едва отмыл его кровь». Осознание произошедшего заставило потерять сознание. А потом были лишь удары, ожоги утюгом, выцарапанное на груди раскалённой на огне конфорки иглой «грешник». Его забавляло открывать своими пальцами глаз Арсения и тыкать туда ногтем, засыпать соль и капать кислотой лимона. Ему казалось правильным набить подушку их волосами. У него считалось праведным ломать молотком кости зафиксированных верёвкой ног и плеч. И даже тогда в Арсении оставалась надежда. А может, никакая ни надежда, может, это было уже безумие от боли физической и душевной. «Где он? — просипел, в очередной раз придя в себя, Арсений. Будто бы надеялся, что избитый, искалеченный, но живой Антон может быть спрятан в каком-то подвале или гараже. — Где?». «Ну, оттуда уже точно тебе не поможет», — пожал плечами мужчина, туша сигарету об Арсову шею. «Где?» — сквозь крик боли. Рот тут же закрывают тряпкой снова. Время от времени ему казалось забавным поговорить. Но, если Арсений начинал кричать, тут же совал влажную тряпку в горло. «Хочешь отнесу к нему?» — вздёргивая брови, с улыбкой предлагает мужчина. С текущими по щекам слезами Арсений ускоренно кивает. «Хорошо, дождёмся ночи и поедем». В три часа ночи, затолкав связанное, обмотанное в рваную простыню тело Арсения в багажник, он повёз куда-то. Они ехали совсем недолго, минут пятнадцать от силы. Под конец дороги машину потряхивало на кочках, съехали с асфальтированной дороги, выехали за город. Где-то неподалёку от частного сектора… Остановилась машина, заглох двигатель, хлопнула дверь. Дверца багажника открылась со скрипом над Арсением, лицо мужчины подсвечивалось красным светом задних фар. У Арсения были переломаны ноги и руки, он не мог ни идти, ни ползти следом. За переломанную в трёх местах руку он тащил Арсения по траве, а затем по песку. От боли из-за того, что тянули за сломанную руку, снова отключился. Когда Арсений очнулся, на песке стояла надувная лодка. А к ногам уже был привязан бетонный блок. «Вот тут он, — присев на корточки рядом, вскинув руку в сторону маленького озера, сказал мужчина. — Тут и оставил». Арсения разрывает от болезненного плача, скулит приглушенно из-за тряпки во рту. «Ты же хотел к нему, чё ты ревёшь? — усмехается мужчина. — Я тут рыбачу каждые выходные. Щука — любимая рыба. А знаешь, что щуки — хищники? Прикормка мясная — вот что надо для хорошей рыбалки, чтоб щук наловить». Арсений кричит во всё горло, но тряпка заглушает весь звук. Арсений только закашливается. Грубые руки закинули привязанный к ногам бетонный блок в лодку, а потом броском переместили туда и тело Арсения. Снова потеря сознания от боли. Тусклый, мигающий свет возвращается в тот момент, когда шум воды при движениях вёсел уже затихает. Арсений смотрит сквозь дымку перед глазами на ночное небо. Не видно звёзд, небо затянуто тучами и вот-вот прольётся дождь. Смоет все следы. Предатель. «Когда окажешься в раю как мученик, ещё «спасибо» мне скажешь, — хмыкает мужчина, закрепляя вёсла. — Скажешь-скажешь», — заверяет он, глядя в глаза, полные ненависти. Из-за сломанных костей нет и шанса на сопротивление, тряпка в горле глушит все звуки. Злые руки перекатывают тело Арсения на край надувной лодки и толкают в воду. Сначала тело опускается медленно, а потом слышится громкий всплеск. Верёвка на щиколотке хвостом рептилии тянет вниз ко дну. Извернуться, двинуться не получается из-за сломанных костей. Сквозь тряпку через открытый рот начинает затекать в горло вода. И никак не выкашлять, тряпка закрывает проход. Больше не видно никакого света. Со всех сторон окутывает тьма и холод воды. Вырываются из ноздрей последние пузыри воздуха. Тело в борьбе за жизнь делает интуитивный резкий вдох, но лишь набирает полные лёгкие воды. Вода, которую только что вдохнул, вырывается через ноздри, но её место тут же занимает новая при новом вдохе. Лёгкие наполняются холодной водой, лопаются, кровоточат, умирают мучительно. Грудь разрывает изнутри от агонии, вспыхивает алым всё перед глазами от головной боли. Агония. Кислородное голодание. Вода в лёгких. Свет сознания окончательно погасает. Глаза Арсения закрывает костлявая рука Смерти. В Лимбо он медленно шёл ко дну, не боясь и не сопротивляясь. Холод и темнота ощущались приятно здесь. Арсений отдыхал от пережитого ужаса и боли, тонул в успокаивающей темноте. Но пришло время двигаться. Арсений открыл глаза, нашёл себя, кота-фамильяра и Антона. Круг замкнулся. — Озеро за частным сектором, — серо говорит Арсений, упираясь взглядом в лестничную клетку перед собой. — Наши тела там. На дне. — Поэтому что-то схватило тебя за ногу и потащило под воду в Хранилище Слёз, — тяжело вздыхает Антон, кое-как вернувшись в реальность. — Очередная отсылка Лимбо. Один из страхов. Медленно кивая, Арсений продолжает смотреть пусто перед собой. Антон, встав с его ног, смотрит тоскливо, пусть Арс видит лишь размытую картинку боковым зрение, но он ведь Антона наизусть знает. По звуку дыхания может эмоции определять. — Всё кончилось, — шепчет Антон, поворачивая лицо Арсения к себе бережно за щёку. — Когда возвращаются воспоминания… В полных красках возвращаются эмоции, но физическая боль — притупленно. Спасибо Лимбо за это, — тяжело вздыхает, прижимаясь лбом ко лбу Арсения. — Это конечная, Арс… Мы всё вспомнили. Может, остались какие-то пробелы, какие-то мелкие воспоминания, которые всплывут в памяти позже. Но сейчас всё. Мы можем отдохнуть, — тихо выдыхает, опаляя дыханием лицо Арсения, трётся трепетно щека о щёку. — Пошли домой, Арс. Переведём дыхание, придём в себя и пойдём искать Перепутье, дорогу в Покой. — Мы попадём туда не потому что он нас очистил, — сквозь зубной скрежет, с дрожащими слезами злости цедит Арсений. — Нет. Конечно, нет, — осыпая поцелуями щёку, успокаивающе шепчет Антон. — Мы попадём в Покой, потому что были хорошими людьми. Арсений прикрывает глаза и слёзы срываются с ресниц. Дрожащий вздох с всхлипом сотрясает грудную клетку. — Мы и остаёмся хорошими людьми, — грустно и мягко улыбается Антон, утирая своими тёплыми ладонями мокроту слёз со щёк. — Пошли домой, Арс. Никогда прежде Арсений от этих слов не чувствовал боль, но сейчас его от них попросту разрывает изнутри. Антон всё понимает, обнимает бережно, шепча утешения и обещания скорого прихода всего в норму. Он такой хороший, что участь его кажется несправедливей в разы. Каким надо быть монстром, чтобы так изувечить кого-то столь светлого, как Антон? Какой тварью нужно быть, чтобы испытывать удовольствие от пыток хорошего человека? Арсений не может успокоиться, смешавшаяся с горем злость заставляет рыдать, захлёбываясь и заикаясь. И даже сейчас, вспомнив всё, что с ним случилось, Антон в первую очередь заботится о нём: переносит на своих руках в квартиру, укладывает в кровать, просит выпить стакан воды, обнимает, окутывая собой со всех сторон. — Прости меня, — дрожащими губами, сквозь икоту просит Арсений. — Эй, мы уже обсуждали, ты ни в чём не виноват, — оставляя несколько поцелуев на лбу, мягко улыбается Антон. — Не надо, Арс. Арсений извиняется не за это. Не за то, что не был рядом, не за то, что не смог защитить ни Антона, ни самого себя. Арсений извиняется за другое. За тьму, которая объяла уже всё его тело и плавно подбиралась к шее. И остановить её невозможно, потому что Арсений уже допустил её к душе. Он и правда не виноват в том, что с ними случилось. Никто из них не виноват. Они были хорошими людьми. Они никого не били, не изнасиловали, не ограбили, не убили. Единственное, что они делали, — любили. Их убили за то, что они друг друга любили. И эта мысль — последняя капля. Вся голова заполняется этой мыслью на бесконечном повторе. И с каждым Арсений чувствует в себе всё меньше любви, всё больше ненависти. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы всего лишь любили. Мы… Он должен умереть. — Прости, — повторяет тихо Арсений, медленно выскальзывая из объятий. — Ты — самая дорогая часть моего самого дорогого, — с грустной улыбкой шепчет, оглаживая растерянное лицо Антона ладонью. — Но не единственная… — Арс?.. — Эта тварь… Он на свободе. В нашем городе, понимаешь? Рядом с нашими мамами. С нашими приятелями. С Димой. Серёжей. Олесей. — Возвращение таких воспоминаний — удар по затылку, Арс, — взволнованно начинает тараторить Антон. — И в этом эмоциональном состоянии так и тянет сделать полную глупость, но!.. — Не стоит делать этого? Не стоит возвращаться за местью? — вставая с кровати, устало шепчет Арсений. — Да, — отчаянно выдыхает Антон. — Лишить себя всего ради мести, которая может никогда не осуществиться… — Я буду привязан к месту смерти, к озеру, так? — К озеру, к которому он может больше никогда не прийти! — Нет, — качает головой Арсений, тихо вздыхая. — Он придёт. У него сейчас хорошо клюёт наверняка. Он всегда рыбачит на выходных. Антон хочет подойти, но из кровати тут же выбираются мягкие большие листья, которые окружают его тело со всех сторон, не дают двинуться, задерживают на кровати, не давая дотянуться до посоха. Арсению здесь достаточно лишь представить… — Всё равно уже нет другого выхода, — прерывая эмоциональный Шастов протест, сквозь слёзы выдавливает Арсений. — Посмотри, — просит болезненно, оттягивая рукав на правой руке. — Уже всё тело… И душа. Оправившись от шока при виде почерневшей кожи, Антон резко качает головой. — Но не лицо, не голова. А значит, даже если сердцем тебе хочется рвануть туда, чтобы свести счёты, головой ты понимаешь, что это очень херовая идея! — А когда у меня голова побеждала над сердцем, Шаст? — горько усмехается Арсений. — Не раз. Не пизди, — шипит Антон. — Не вздумай даже. — Всё равно я не смогу пройти в Покой с тобой, — глядя на чёрные руки, с кожи которых вздымается дым, качает головой Арсений. — Так почему бы не позаботиться о безопасности тех, кто остался там? — Потому что потом ты не сможешь вернуться, — выпаливает Антон. — Но и отсюда, из Лимбо не выберусь. Застряну здесь, как в ловушке. — Ну и ладно! Останемся вдвоём. Лимбо, Покой — какая разница? Главное, что мы останемся с тобой рядом, Арс, — умоляюще взывает Шаст. — Здесь? Где на нас будут нападать монстры раз за разом? — пусто смотря в зеркало, спрашивает Арсений. Глаза пожелтели окончательно. Темнота заполнила шею. — Ты этого не заслуживаешь, Шаст. — А твоего ухода заслуживаю? — срывается всё-таки на злые слёзы Антон. — Если ты уйдёшь, ты не сможешь вернуться! Этого я заслуживаю?! Быть снова связанным я тоже заслуживаю?! Задерживая резко дыхание, Арсений крепко жмурится. Картинки с последних воспоминаний Антона проносятся вспышками мигающего света перед глазами. На теле не осталось места, не пропитавшегося тьмой. В этой битве с самим собой Арсений проиграл. Ненависть и любовь нельзя скрещивать, одно вымещает другое. И Арсений дал тьме заполнить своё тело, убить душу, захватить разум. По губе из ноздри течёт чёрная слизь. Глаза мерцают цветом безумия. Он не такой же, как монстры Лимбо, но ужасающе на них теперь похож. — Антон, — перебивая гневно-напуганно отчаянную проповедь Шаста, перебивает тихо Арсений. — Ты помнишь моё профессиональное хобби? — Что?.. — Дима выращивал ядовитые цветы, изучал яды. Серёжа раскручивал в соц сетях места, которые ему самому понравились. А моё? Моё профессиональное хобби помнишь? Через зеркало Арсений видит, как обессиленно Антон опускает голову, тяжело вздыхая. — Находить лазейки в законах, — с горькой усмешкой хмыкает Антон. — Только это другие законы, Арс. Прекрати. Если ты это сделаешь, я пойду за тобой. Мне плевать, где, лишь бы быть рядом с тобой, я пойду следом. — Не пойдёшь… — С чего бы это? — Потому что это ты, Шаст. Всем со стороны казалось, что я само благоразумие, но близкие, в числе которых и ты, знают, что эмоции всегда побеждают меня. А ты когда-то был ходящим бенгальским огнём: вспыхивал резко, ярко, искры во все стороны разбрасывал. Вот только это же было так давно… Я раскрылся для тебя, а ты изменился. В нашей паре именно ты всегда был разумом, Шаст. — Не надо. Пожалуйста, — плача, умоляет Антон. Изо рта начинает идти чёрная слизь, Арсений выкашливает её комьями на почерневшие руки. Слыша просьбы Антона, вспоминая все мечты, Арсений пытается сопротивляться, но уже слишком поздно. Он сам себе не принадлежит. От любви до ненависти, от Бога до Дьявола — один шаг. И Арсений его делает, утопая в стеклянной глади зеркала. «Я-я-я точно могу сказать, что никогда тебя не брошу». «Это слишком громкие слова, Арс. Обычно подростки клянутся в любви до гроба. А ты… Ну да, всё ещё подросток внутри». «Ты любовь всей моей жизни. Хочу, чтобы ты кое-что запомнил, скажу по секрету, наклонись поближе, ну же». «Только без фокусов давай». «Никаких приколов. Просто слушай. Знай. Если однажды я брошу тебя, это будет значить только одно...». «И-и-и что же?». «Что я окончательно сошёл с ума», — крадя у Антона поцелуй, ехидно посмеивается Арсений и убегает на кухню. Открыв глаза, Арсений находит себя во тьме и холоде воды. Больше она не вредит его лёгким, он теперь может даже нюхать её, находясь на дне. А темнота рассеивается от света глаз. Демон Уробороса, да? Слишком романтичное название для мстительного монстра, обменявшего счастье любимого человека на убийство твари. Рядом на песке, покрывшемся илом, лежит бетонный блок. Беря в почерневшие пальцы верёвку, Арсений перемещается плавно в воде, находит плавающее над дном разбухшее тело без порезов. Да, это он… У поверхности слышится всплеск. Один. Второй. Ритмичный. Вёсла. Тьма заполняет белки глаз. Больше не осталось ни единого проблеска света, всё в памяти, в мыслях и чувствах тухнет, оставляя лишь одно слово, выцарапанное булавкой на мёртвых крыльях бабочки.УБЕЙ.
