Потерянные в Лимбо

***

      Объявший Арсения страх так и не позволил поспать. Невзирая на то, что он находится сейчас в Укрытии, совсем не чувствует, будто бы к нему возвращаются силы.              Сидя на кухне с кружками заваренного травяного чая, Арсений смотрит пусто перед собой. Дрожащие ладони, сложенные у лица в молитвенном жесте. Никак не выравнивающееся дыхание. Перемешавшиеся между собой ужас, неверие и злость.              Тёплые руки Антона на плечах ощущаются безумным контрастом рядом с тем, что сейчас у Арсения внутри. Из спальни доносится какой-то резкий шум, будто бы что-то бросили об стену — Арсений сжимается испуганно всем телом.              «Серьёзно, блять?! — кричит собственный голос из спальни. — На следующий день после двадцать третьего?! Это юмор у них такой, блять?!».       «Арс, пожалуйста», — едва слышно зовёт Антон.       «Они всё уничтожили, всё, блять! Казалось, хуже некуда, но они как всегда смогли придумать, как похерить ещё больше!» — снова грохот чего-то об стену.       «Может, это кончится через пару дней...».       «Это не должно было даже начинаться! — зло рыкает Арсений. — Мама с ума сходит, из костёла не выходит, в шаге от психоза. Семья Серёжи собирается бежать в Грузию. У Поза дома все под аффектом, вообще не понимают, что происходит. Олеся срётся с родителями, у которых промыта башка! Всё рушится, прямо у нас на глазах, понимаешь?! Семьи распадаются из-за того, что мириться с разностью взглядов стало невозможно. Люди должны бежать из собственных домов. А там, там умирают люди, Шаст! Мы проснулись, а всё… всё-ё-ё пошло по пизде за пару часов. Они уничтожили всё, понимаешь? Нарушили всё, что нарушать нельзя было! Юридическое, медицинское, нравственное. Человеческое!» — об стену разбивается что-то.       «Люди вроде нас никак не могут на это повлиять, Арс», — подавленно выжимает из себя Антон.       «Да. И за это нас все будут ненавидеть, — шипит Арсений, превращаясь в сгусток гнева. — Я боюсь темноты, Шаст, а здесь… Я больше не вижу света. Они уничтожили всё. Ненавижу».              В прихожей взрывается зеркало, разлетаясь осколками по всей гостиной. Арсений прячет ладонями голову, сжимаясь всем телом.              — Твою мать, что это было? — испуганно смотря на осколки, выпаливает Антон. — В Укрытии ничего не может достать. Так быть не должно.              — Тебя не задело? Кот в порядке? — бледными губами бормочет едва ли разборчиво Арсений.              — Мы целы, — успокаивает Антон, осматривая взорвавшееся зеркало. — Так быть не должно, это ненормально…              Ничего не слыша и не замечая, Арсений идёт в спальню. Антон одёргивает за руку назад, смотрит испуганно в глаза, показывает взглядом на пол, усыпленный стеклом.              Отведя Арсения на диван, Шаст вытаскивает с балкона совок с веником, убирает осторожно все осколки в мусорное ведро. В рассыпанных осколках зеркала Арсений видит собственное лицо. Вот так… За несколько дней разбились все его убеждения, принципы, нравственные идеалы. От одной лишь новости.              Когда пол очищен от всех осколков, Арсений всё-таки проходит в спальню. Руки делают всё сами, будто бы он им не хозяин. В голове звенит пустота. Указательный палец нажимает на кнопку включения телевизора, тело падает на край кровати мешком камней.              Сквозь цветные помехи на экране прорезается репортаж с объявлением. Нечто с телом человека и головой безглазого паука рассказывает о чём-то, но лишь выпускает из пасти пузыри с кровавыми разводами.              Они учились тогда на втором курсе. Была зима. Потом Арсению казалось, что в этой зиме он и остался душой. Навечно. До конца своей жизни.              На экране появляется текст, от которого становится в разы хуже.              Будущее страны на ближайшие годы:       Смерть.       Вонь.       Отвращение.              У Арсения кружится неприятно голова, в глазах темнеет, к горлу подходит ком тошноты.              Падает обессиленно спиной на кровать и исчезает отсюда, теряя сознание, теряя собственный разум.              

***

             По внутренним ощущениям, когда Арсений открывает глаза, приходя в себя, прошли годы. Будто бы пару лет он был в коме, где снова его Лимбо наполнилось лишь приятной тишиной и успокаивающим холодом.              Комната залита бледным сиянием рассвета. Из-за шторки выглядывает белый круг солнца. Где-то вдалеке щебечут птицы.              — Ты здорово меня напугал, — грустно улыбается Антон, лежащий рядом.              Он гладит по волосам дрожащей ладонью, смотрит мокрыми глазами. Он тоже всё вспомнил, к нему вернулась память о том, что случилось в тот год. Как и тогда, он отдаёт всего себя, чтобы стать для Арсения тем самым огоньком света во мраке. Потому что Арсений боится темноты.              Когда-то Арсений был опорой для Антона, помог ему избавиться от внутренних демонов, обрести смелость, найти себя. Когда-то Арсений был лучиком света для Антона.              Но с начала кошмара в том году они будто поменялись местами.              — Плохо выглядишь, родной, — всё с той же грустной улыбкой шепчет Антон.              Едва найдя в себе силы, Арсений поворачивает голову набок, смотрит в стоящее неподалёку целое зеркало. В нём он видит знакомую картину, так он выглядел в то время.              Обычно бледная кожа бледной стала нездорово, с оттенком мёртвой серости. Впали щёки и глаза, под которыми пролегли тени от недосыпа, потрескались губы. А в чёрной смоли волос появилось несколько белых прядей. Он начал седеть от стресса. В двадцать.              «Несколько дней» растянулись на месяца. А потом на годы. Едва в груди появлялась надежда при новости о переговорах, как тут же умирала. Всё продолжалось. Всё становилось хуже от недели к неделе.              Антон был крепкой опорой, огоньком во мраке, а у Арсения развилась депрессия. Свет костёла, тепло Антоновых рук, горячая голова Серёжи, оставшегося всё-таки в стране, — ничто Арсения не согревало. Потому что холод той зимы поселился глубоко в сердце.              Он продолжал ходить на учёбу, бродить по улицам, но правда была в том, что он был мёртвым телом, которое забыли похоронить.              Незадолго до этого у них появилась эта квартира, подарок от мамы Антона. Она их приняла. Как и мама Арсения. Вспоминая то, как радовалось от этого сердце, сейчас Арсений чувствует лишь пустоту. Будто бы синяя бабочка в груди умерла.              Вся его жизнь свелась к вальсу с вдовой по битому стеклу под «Реквием по мечте» на расстроенном фортепиано.              Новостями, чтением комментариев под видеороликами Арсений морально себя убивал. Глаза перестали видеть огонёк Антона, потому что ослепли от пребывания в бесконечной темноте.              Как они с этим справились? Арсений не помнит. Ему и не хочется больше ничего вспоминать. В нём умерла воля, он останется лежать в Укрытии грудой костей.              — Арс, поговори со мной, — просит с плохо спрятанной болью в голосе Антон.              Арсений не может. У него в горле — осколки разбитого зеркала, земля из закопанной норы в Страну Чудес.              — Я нашёл кое-что в ванной, пока ты спал, — вытягивая дрожащей рукой из кармана накидки что-то, говорит Антон.              Он показывает Арсению пузырёк из прозрачного стекла, внутри колышутся маленькие улыбающиеся солнышки. Антидепрессанты.              — Доктор говорила их пить, помнишь? И гулять, дышать свежим воздухом. И говорить.              Откупоривая большим пальцем резиновую крышку пузырька, Антон высыпает себе на ладонь одно солнышко, протягивает его к губам Арсения.              — Пожалуйста, Арс…              Арсений не сопротивляется. Даже если бы хотел, а он не хочет, у него нет на упрямство сил. Забирает осторожно пальцами с ладони Антона светящийся шарик, закидывает его в рот и глотает, морщась от боли в горле.              Там начинает болезненно печь — плавятся под жаром солнца осколки зеркала, проваливаются вниз, освобождая путь голосу.              — Сколько я спал? — первое, что спрашивает.              — Как будто бы… Целых два года, — поджимая крепко губы, признаётся Антон. — В Лимбо странно течёт время, я уже говорил. Проходили всего лишь часы, но цифры на календаре в гостиной менялись. Сегодня в Лимбо — девятнадцатое апреля двадцать четвёртого года.              — Девятнадцатое апреля? — переспрашивает шёпотом Арсений. — С Днём рождения, Шаст, — улыбается устало.              — Спасибо, — так же вымученно и грустно улыбается Антон.              — Мне нужно поставить себя на ноги в ускоренном темпе. Давай заглочу сразу весь пузырёк.              — Так нельзя, — резко хмурится Антон. — Передоз…              — Солнышками? Антон, мы фактически в сказке, не будет у меня передоза, — обещает успокаивающе Арсений. — В реальности, при жизни к этому времени с помощью терапии я уже встал на ноги. Не отставать же сейчас от хронологии событий.              С заметным в глазах сомнением, нерешительно Антон отдаёт в руки Арсения пузырёк. Смотрит настороженно за тем, как в приоткрытые губы из пузырька вылетает одно улыбающееся солнышко за другим. Проглотив всё, зажмурившись крепко от внутреннего жжения, Арсений только икает.              — О, прогрелось, — выдыхает облегчённо Арсений, чувствуя, как внутри солнышки растопили ледяной осколок в сердце. — Ты моя Герда, — целуя Антона в висок, оплетаясь руками вокруг его шеи, шепчет Арс. — Не помню, говорил ли я тогда, сказал ли потом, но спасибо, что ты остался со мной рядом тогда и сейчас, Шаст. Это было тяжёлое время, а ты взял всё на себя и…              — Помолчи, — дрожащим голосом просит Антон, вжимаясь пальцами в майку на спине.              У него затряслась губа, хоть он и пытается это спрятать, её поджимая. Глаза едва-едва держат слёзы, не выпуская. Важнее всего для Антона было вернуть Арсению себя, помочь выбраться из бесконечной ночи зимы. И тогда, и сейчас. И никакое Арсово «спасибо» не будет стоить того, чего Антону стоит видеть его снова живым.              — Мы ничего не сможем сделать с этой паутиной, — вздыхает тихо Арсений. — Как и с пауком. Мы не сможем ничего сделать, но нам придётся сражаться с монстрами, которых эта паутина породила.              — Я уже понял, — шепчет Антон, шмыгая носом. — У меня, знаешь ли, было много времени на воспоминания и мысли, пока ты лежал в отключке. Каждый день, как час.              Если в Лимбо прошло два года, значит, Антон был рядом с ним 730 часов. И правда… Достаточно времени на размышления.              — Прости, что напугал, — гладя бережно по волосам, шепчет Арсений.              — Ты не выбирал, тебя просто отрубило, потому что… Это случилось, а Лимбо пытается восстановить хронологию жизни.              — И в то время я, будучи в сознании, всё равно был умом в обмороке, — кивает медленно Арсений. — Здесь отвратительно работают метафоры.              — Просто ужасно, — поддакивает Антон, кивая. Шмыгает носом, заикаясь.              — Прости, что тебе пришлось это пережить снова, Шаст, — кладя ладонь на щёку, Арсений стирает большим пальцем покатившуюся слезу.              — Зато это позволило мне заново пережить радость от того, что ты пришёл в себя.              — С каких пор ты у нас оптимист? — посмеивается сипло Арсений.              От этого вопроса Антон тихо скулит, укладываясь грудью на Арсения. Жмётся мокрым лицом в изгиб шеи, обнимая за пояс. Арсений гладит бережно по дрожащей спине, целует в макушку, стараясь унять ноющую боль в родном сердце.              — Скорее бы всё это кончилось и мы могли просто быть рядом в Покое, — с грустной улыбкой вздыхает Арсений. — Теологи говорят, что в Раю и в Аду всегда один день.              — Что это значит?              — Там ничего не меняется, — перебирая лениво пальцами в Антовых кудряшках, объясняет Арсений. — Не существует времени. Ты всегда в одном дне. В Аду бесконечно страдаешь, а в Раю не страдаешь никогда. В Аду никто не исцелится, в Раю никто не заболеет. В мире живых всё меняется, время течёт, даря людям парадоксально утешительную надежду, что всё конечно.              — Значит, в Покое будет всегда один день, где у нас всё хорошо?              — Метафорично. Да, — мягко улыбается Арсений, перемещая свои ладонь на Шастову спину. Гладит бережно по лопаткам.              Свет из-за штор становится теплее и ярче, а пение птиц слышится ближе.              Арсению понадобилось два года, чтобы встать на ноги. Понадобилось два года, чтобы вернуться к живому состоянию. Ему помогла психотерапия, на которую затянули Антон и мама. Арсению помогали все: доктор, Антон, его мама и своя, Серёжа, Дима и Олеся. Арсению помогали все, но долгое время в стороне от его спасения оставался один человек, самый важный. Он сам.              Терапия с антидепрессантами, прогулки по улице с Антоном, забота их родителей, разговоры с Серёжей и Димой, заботливые и успокаивающие объятия Олеси. Руки всех близких пытались вытянуть Арсения со дна, но он заточил себя в клетку, прибитую к тёмному дну. Своими мыслями, заблуждениями, отчаянием.              Арсений провёл в тюрьме собственной головы два мучительных года. Терапия и близкие поддерживали в нём дыхание, но не жизнь.              Что дало ему толчок для того, чтобы начать вырываться из клетки на дне глубокой реки? Случайно попавшийся в рекомендациях видеоролик-лекция. И такое бывает, что случайность спасает тебя больше, чем намеренные попытки и старания.              Арсений хмурится, глядя на включившийся телевизор. Антон напрягается заметно, ждёт плохого, что ударит снова по Арсению, сжимая крепче в своих руках.              Но в этот раз на экране не появляется ничего пугающего. Камера приближается к деревенской школе из красного кирпича. Над дверью из тёмного дерева горит шестиконечная звезда. Синагога?..              Кадр сменяется, и уже через секунду по телевизору показывается урок в религиозной школе. Показывается маленькая квадратная аудитория, заставленная такими же как в костёле лавками, но покороче. На лавках сидят ученики с положенными на колено конспектами.              Стены аудитории синагоги выкрашены в голубой и украшены белым геометрическим орнаментом. Где-то на стенах появляются рельефные надписи на иврите, но Арсений не знает этот язык, не может прочитать.              Во главе аудитории, на маленьком пьедестале за стойкой читает лекцию женщина в обычном деловом костюме, с туго завязанными в аккуратный пучок седыми волосами. Да… Это тот самый видеоролик в искажённом Лимбо виде, та самая лекция, которая вернула Арсению мысль, что нужно брыкаться.              В тот день, листая ленту в телефоне, глаза Арсения зацепились первым делом за название. Потом за седину чужих волос на превью, хотя женщина выглядела максимум на тридцать пять. Это в Арсении, у которого начали пробиваться сквозь чернильные волосы седые пряди, тогда болезненно откликнулось. И заставило открыть видео. Он прослушал эту лекцию на одном дыхании, впервые за долгое время почувствовал увлечённость, заинтересованность в чём-то.              — Это некое — очевидно для человека — плохое и неправильное событие, которое происходит, продолжает происходить, а окружающие делают вид, что так и надо, — убедительно говорит быстро высокий женский голос учительницы синагоги. — От этого можно отталкиваться. Ты можешь говорить: «Да, произошла страшная вещь, но вообще-то! Это ненормально, люди так не поступают, нельзя так поступать, это неправильно, это преступление». Да, потом ты начинаешь думать свои десять тысяч дурацких мыслей: я не предвидел, я не предотвратил, я должен был поступить иначе — этот «славный» путь необходимо пройти.              Арсений подбирается в кровати, усаживается ровно, укладывая голову Антона к себе на ноги. Слушает внимательно лекцию, гладя Антона по волосам.              — Это похоже на травму от насилия в семье. Ты страдаешь, а вокруг говорят: да отец вас любит, он о вас заботится, что ты придумываешь? Это тот тип травм, которые, как говорят психологи, ломают личность. И заставляют человека в итоге думать: может, у меня правда в голове что-то не то? Может, и правда так и надо? Вывод: для сохранения нашей с вами базовой нормальности как индивидуумов и как социума необходимо проговаривать внутри себя: «Нет, это ненормально». И никакого «так надо было», «спровоцировали» и так далее. Это пустые и бессмысленные разговоры, потому что ответственность за действие лежит на деятеле. Кто решение принял, тот за него и отвечает. Мог бы не принимать. Мог бы этого не делать. Нет преступления без преступника, нет насилия без насильника, нет войны без того, кто её начинает.              Арсений бегает глазами по лицу женщины, чувствует, как начал лишь сейчас достаточно эффективно впитываться в его кровь свет выпитых солнышек.              — Это важно помнить не для того, как может показаться, чтобы снять с себя ответственность. А для того, чтобы «полюса мира» держать на правильных местах. Одно из худшего, что может произойти, — это переоценка ценностей. Наверное, я должен перекроить себя в соответствии с вот этой новой картиной мира, чтобы сюда подходить. Когда реальность вот так вот даёт тебе доской по физиономии, игнорировать это невозможно. Но! Одно дело игнорировать, другое — под это перестраивать всё своё мировоззрение. Этого надо избегать.              Арсений медленно кивает, опуская взгляд к лежащему на ногах Антону, который тоже внимательно смотрит лекцию.              — Одна из особенностей этой травмы в том, что она берёт всё внимание на себя. Всё, что у вас было, то, кем были сами, — всё это уходит на второй план. Второй логичный для психики шаг, логичный и губительный. Вы приходите к мысли, что это было закономерно и неизбежно. Я всю жизнь шёл к этому. Совершая ошибки, игнорируя предвестия, существуя в легкомыслии. В ситуации возлагания вины на себя мы пытаемся вернуть себе хоть какую-то субъектность, личностную значимость. Если я во всём виноват, значит, я как-то существую. На самом деле труднее и мучительнее признать, что со мной случилось то, на что я никак не мог повлиять. Из-за обстоятельств, к которым лично я не имел никакого отношения, меня тут никто не слушал, мою позицию не брал в расчёт, я не мог на это повлиять. Это более болезненное состояние души, нежели бесконечные даже размышления о том, что я сделал не так, в чём я виноват. Виновность — это субъектность. Тут важно не принять психологическую защиту за свою чуткую совесть, возвышенную нравственность и другие ваши позитивные душевные качества. Травма хочет стать самым главным. Всё про то, что я вот жила-жила, а потом со мной вот это случилось. Вот и весь жизненный сюжет. До этого вы были: я родитель, я учитель, я танцую сальсу — вот у вас было это. А потом: я тот, с кем случилось Это. Весь ваш внутренний мир заполнен вот этим существом Беды, которая на вас упала. Но. Старайтесь держать какой-то угол в голове свободным, чтобы помнить, кто вы на самом деле.              Арсений заглядывает внутрь себя. Ищет этот самый свободный угол. Кто он на самом деле?              Он умный, верующий, любящий. Любимый человек Антона. Сын своей матери. Друг Серёжи, Димы и Олеси.              Как там сказал Антон? Арсений — католическая дива, черти бы это всё побрали.              — Есть люди, которые проваливаются в это с головой, — продолжает женщина, — для них этот день травмы не кончается никогда. В Аду и в Раю всегда один день.              Точно… Арсений узнал это выражение из этой лекции как раз-таки.              Он и правда превратил те два года в один день. Жил в собственном Аду на земле. Не было ни покоя, ни исцеления, ни надежды.              — Как выходить из этого состояния? Ну, в первую очередь, возвращать себе Нормального себя. Если всё вокруг ненормальное, это не значит, что и вам нужно такими быть, этому соответствовать. Держимся за своё личное расписание дня, не забываем умываться, чистить зубы, ходить на прогулки, общаться с друзьями. То, что случилось, ненормально, и мы к этому не привыкаем — тоже очень опасная штука. Мы смотрим на это чудище со стороны, не даём ему влезть в наш дом, сохраняем себя и своих близких. И не ассоциируем себя с ним. Мы же, когда смотрим на прокажённого бездомного, не думаем, что мы часть него, так? Мы можем строить свои рассуждения, почему этот бездомный так выглядит, что с ним стало и по каким причинам, но мы на этого бездомного никак не влияли и ответственность за него не несём. Мы несём ответственность за себя.              Как сильно может вдохновить всего лишь одна случайно найденная лекция? Арсений даже подумать не мог, как сильно.              Постепенно он сам начал выбираться из клетки на дне, разрезал металлические прутья и плыл на поверхность. А когда сквозь толщу воды начал прорезаться солнечный свет, схватился за протянутые к нему в воду руки. И оказался наконец на поверхности.              Простыми, маленькими действиями Арсений вернул себя. Стоило выбраться из омута, просушить от солёной воды слёз глаза и заново привыкнуть к дневному свету, как были замечены близкие. Многие были в состоянии краха.              Возвращать себя было непросто, но Арсений после одной лишь лекции пропитался упрямством. Работал активно с врачом, снова начал ходить на утренние воскресные службы и бегать по вечерам. Его ноги стали за два года, как он весь, соломинками, подгибающимися от любой физической активности. Два месяца ушло на возвращение себе хоть приблизительной к норме физической формы. Как и сказал Шаст, морфус — не менее важная, чем анимус, часть человека.              Больше Арсений не позволял себе забить на утренние умывания и чистку зубов. Откармливал себя, с чем охотно помогал Серёжа. Наращивал массу на кости. Бледность сошла с лица, ушли болезненные синяки под глазами, не появлялось новых седых прядей, но и те, что остались, Арсений не прятал, не срезал. Оставил их как шрамы, которые показывают, что он справился, выжил.              Он хотел бороться, превозмогая себя, а не сделать вид, что ничего с ним не случалось, ничего не было и вообще он страус: видите, голова в песке? Нет. Арсению нужно было вернуть Себя. А он не прячется, делая вид, что всё в порядке. Он брыкается.              Закончился взятый из-за полного бессилия академический отпуск, Арсений восстановился в вуз. Продолжил учёбу. Упрямо. Назло дышащей в затылок безнадёге.              Фениксом Арсений восстал из пепла. Но с возвращением в сердце эмоций, там прочно поселилось кое-что, чего прежде константой в Арсении не существовало. Злость. Впрочем, именно её Арсений превратил в топливо для движения, в энергию, в свою мотивацию.              Злость не превратилась в гнев. Никто от неё не страдал, она была больше похожа на спортивный азарт на бойцовском ринге. И Арсений, зло оскаливаясь, подначивал соперника бить лишь для того, чтобы стать сильнее после выдержанного ещё одного удара. Это никому не вредило, разве что немного самому Арсению…              С возвращением себя в мир Арсений увидел, что с близкими за время его отсутствия происходило неладное. И их спасение стало первой главной миссией Арсения по приходу в себя. Он ведь хотел защищать невинных, вот пора было заняться этим.              Изо дня в день Арсений возвращал Антону то тепло, которое он отчаянно отдавал Арсению, чтобы поддержать. У многих после такого всё бы и закончилось. Да и вечное спасение друг друга попахивало созависимостью: то Арсений спасает Антона от его головы, то Антон его от депрессии. Но в итоге они наконец стали взрослыми.              Любовь Антона — тёплая сухая осень, бабье лето. Играет тёплыми цветами листва деревьев, кутая в себя, как покрывало. Ничто не заставляет ёжиться от мороси и прятаться от ливней. Греющее оранжевой лампочкой солнце, которое уже не обжигает, не кусается, как летом. И запах сухой листвы заставляет мечтать о тихих вечерах в обнимку на диване, пока на кухне заваривается травяной чай.              Любовь Арсения — середина мая. Цветущая сирень, опьяняющая, дразнящая своим сладким ароматом. Сердечки в глазах с немым восхищением. Поздняя весна, обещающая скорые летние каникулы, отдых.              И в этой квартире тёплая осень и поздняя весна, вопреки всем законам природы, встречались, несмотря на пытавшуюся встать между ними тёмную зиму. Когда они встречались, падали друг другу в объятия, зацеловывали щёки, наступал спокойный летний вечер.              Восстановить их любовь с Антоном не было трудно, потому что она никогда не разбивалась на самом-то деле. Может, случались потом перепалки из-за не застеленной кровати или курения на кухонном подоконнике, но всё же Арсений, если его кто-то спросит, как они жили с Антоном, незамедлительно ответит: душа в душу.              Пол больше не был усыпан стеклом. Они не отталкивали друг друга в осколки, но им и не нужно было друг друга от стекла оттаскивать. Их паркет стал чист, и только махровый ковёр щекотал босые ноги во время танцев со смехом на кухне. Они подарили друг другу счастье.              Но им обоим этого было недостаточно, потому что нужно было поделиться теплом с замёрзшими близкими. Успокоились, осчастливились, обрели гармонию — пора было запаковать солнце и отправить друзьям.              За последний год Арсовой депрессии в тёмных мыслях утонул Дима. Замёрзла до окоченения души в не протопленном общежитии Олеся. Они пытались найти утешение, но нашли его не в том, в чём следовало. Психологом Димы стала бутылка, а Олесиным — фанатичная вера в астрологию. Они впали в крайности, которые только усугубляли их самочувствие.              В три руки они вытащили со дна бутылки Диму. Это было тяжело и больно, но они справились. И вот они вновь сидят вчетвером на летней кухне и штудируют учебники, готовясь к летней сессии. Они справились.              Но что случилось с Олесей?.. В памяти — тёмный занавес. Арсений не помнит. Значит, нужно срочно вставать с кровати, привести себя в порядок и двигаться дальше. Лимбо расскажет. Кот проведёт их, куда…              — Шаст, — окликает взволнованно Арсений, оглядываясь по сторонам. — А где кот?              — Ну… Я его съел.              — Что, прости? — выпучивая глаза на повернувшего к нему голову, лежащего на ногах Антона, спрашивает Арсений.              — Ну типа… Это сложно объяснить. Ты был долго в отключке, я уже сказал, — бормочет неловко Антон, потирая указательным пальцем переносицу.              — И ты с голоду решил сожрать кота? Вспомнился параграф про осаду Ленинграда?              — Что? Нет! — возмущается Антон, тут же усаживаясь в кровати. — Я не так его сожрал. Я… его выпил.              — Мне что-то дурно, Шаст… Если нормально не объяснишь, я щас обратно в обморок грохнусь.              — Не надо, пожалуйста, — испуганно ловя за ладонь, выпаливает Антон.              Заглядывая в широко распахнутые зелёные глаза, Арсений накрывает ладонь Антона второй своей, гладит косточку у основания большого пальца.              — Я не всерьёз, — грустно улыбается Арсений. — Не грохнусь. Но ты объясни.              — Я не знаю, как это объяснить… Ты потерял сознание, я не знал, что делать, а мне срочно надо было что-то сделать, но я не понимал, что. Пытался тебя расшатать, но ты не просыпался. Мне нужно было что-то сделать…              — И ты решил сожрать кота?              — Дослушай, пожалуйста, — надуваясь, буркает Антон. — Я решил, что я просто должен быть рядом до тех пор, пока ты не очнёшься. Ну, я и был… Час за часом. И с каждым пройденным в Лимбо дне, я всё больше начинал паниковать. Мне начало казаться, что ты никогда уже не проснёшься. Паника росла, у меня почему-то заканчивались силы, но я же не мог оставить тебя тут и пойти в чьё-нибудь другое Лимбо. Мне нужны были силы, выдержка и знание, что делать. Я пытался найти какой-то ответ по квартире, но мои поиски остановил Поз. Ну, кот. Подбежал ко мне, начал дёргать за накидку лапами, а когда я всё-таки остановил поиски, обратил на него внимание, он просто… Превратился в шар света, подлетел к лицу и… Запах был такой заманчивый…              — Шаст, ты пугаешь, — прыскает со смеху Арсений.              — Иди ты, — бубнит Антон, краснея. — Он сам мне в рот полез вообще! И не вздумай шутить про то, что в ту ночь, когда я набухался на вписке, с твоим членом так же было.              — Я даже не собирался, ты сам это сказал, — многозначительно поднимая брови, с улыбкой тянет Арсений.              — В общем, да, — неловко прочищает горло Антон. — Светящийся шарик залез мне в рот, превратился во что-то вкусное и жидкое, ну я и… сглотнул. Никаких пошлых шуток!              — Вообще не думал об этом, Антош. У кого что болит, тот о том и говорит.              — Да-да, — краснея ярче, отмахивается Антон. — В общем, да, я выпил Поза. Кота. Всё равно плохо звучит.              — Ты без Изумрудного города и Волшебника нашёл эликсир смелости, мой дрожащий львёнок, — мурлычет довольно Арсений, притягивая Антона к себе за щёки, оставляет крепкий поцелуй на губах. Конечно, Шаст плывёт тут же, превращаясь в разнеженную солнцем мороженку.              — После этого у меня восполнились силы, паника отошла, осталась только решимость, — бормочет елейно Антон, ластясь к гладящим по щекам ладоням. — Я смог вспомнить большой фрагмент своей жизни. Те два года, когда ты… Вроде как был, но как будто бы и не был.              Улыбка на губах Арсения — грустная, одним тёплым взглядом перед Антоном извиняется, что ему вновь пришлось через это пройти.              — Я вспомнил, что нужно было делать. Вспомнил о таблетках и терапии, о прогулках и разговорах. Ну… Я не мог вытащить тебя без сознания на улицу, но я открывал окно на проветривание! — заверяет Антон очень уж серьёзно. — И я читал тебе книги, которые, как вспомнил, были моими в шкафу. И говорил с тобой. А ещё отпаивал травяными чаями. Я очень старался, — шепчет на дрожащем выдохе Антон, прикрывая глаза.              Слёзы при взгляде на него наворачиваются, но на губах — всё та же улыбка. Притянув за шею к себе, Арсений прижимается лбом ко лбу Антона. Шепчет так, чтобы только Антон услышал, что он самая большая в мире умничка. Шепчет о том, как благодарен.              Из Антона вырывается протяжное «у-у-у», жмётся лицом в шею, оплетая грудь Арсения своими руками. Арсений отвлекается, смотрит удивлённо на собственные ладони, которые с чего-то решили загореться тёплым оранжевым светом. Оправившись от удивления, улыбается тепло, и прижимает горящие ладони к спине Антона, согревая.              — Осталось совсем немного, — обещает Арсений, поглаживая ладонями плечи. — Остались последние воспоминания, Антон.              — И мы сможем вместе уйти в Покой, — Антон говорит об этом такой интонацией, с которой обычно рассказывают по секрету самому близкому человеку о сокровенной мечте.              Арсений мечтает о том же.              — А если ты сожрал кота, кто покажет нам, куда идти?              — Хороший вопрос, — отстраняясь от объятий, удивлённо хлопает глазами Антон. — Ну… Если он теперь часть меня, наверное, я сам знаю, куда идти.              — Надеюсь, — посмеивается Арсений, приглаживая русые кудряшки сбоку головы. — Но если что, Шаст, два пальца в рот…              — О боже, — глаза Антона закатываются, а от обессиленного стона на вздохе аж ресницы дрожат. — Как вот я тебя выношу вообще, скажи на милость, — хитро щуря на Арсения глаза, улыбаясь, спрашивает Антон.              — Не знаю, это твой подвиг, я пока не разобрался, — усмехается Арсений. — Но когда мы устроили себе тайное венчание ночью в костёле, ты клялся и об этом. Принимать меня таким, какой я есть.              — О, я буду, — кладя ладонь на сердце, немного паясничая, склоняет покорно голову Антон. — Буду принимать тебя таким, какой ты есть… и успокоительные.              — Остряк, — мурлычет со смехом Арсений, подныривая лицом к опущенному лицу Антона, чтобы украсть поцелуй в губы. — Как и тогда, мне нужно начать с того, чтобы привести себя в порядок, — отстраняясь от поцелуя, шепчет Арсений.              Антон кивает понимающе, задерживать его в кровати не собирается. Разве что, когда Арсений пытается встать, всё-таки ловит за плечи и возвращает украденный у него поцелуй у Арсовых губ.              И снова. Маленькими шагами, простыми действиями Арсений приводит себя в чувства окончательно. В жизни на депрессию ушло два года — здесь, в Лимбо, 730 часов. В жизни на то, чтобы привести себя в надлежащий вид, ушло два месяца — здесь Арсений справляется за пару часов.              После душа, вытершись и переодевшись в чистую одежду из комода, Арсений чистит перед зеркалом зубы. И снова думает, соответственно, снова существует.              На данный момент его мысли заняты бессмысленным на практике рассуждением. Просто жвачка для мозгов. Арсений всегда пытался найти символизм, подтекст, метафоричность. И вот сейчас, чистя перед зеркалом зубы, думает о том, что могло бы символизировать число «730».              Было бы неплохо найти Олесю, может, она разбирается в нумерологии? Хотя, вроде как, её сфера — Таро, астрология и эзотерика. Нет, стоп, эзотерика — это область, частями которой и являются Таро, астрология и нумерология. В общем, Олеся увлекалась иногда какими-то обрядами. Типа сделать оберег или почистить ауру. Но нумерологией, как кажется Арсению, она не увлекалась.              Семёрка и тройка — счастливые числа, а ноль — как начинание всего с самого начала. Начинание с начала. Ага. Призёр по олимпиаде по русскому языку, молодец.              — У тебя такое смешное лицо сейчас, — замирая в проходе в ванную, прыскает со смеху Антон.              — Иди отсюда, — с полным ртом пасты бубнит Арсений.              — Сделаю тебе кофе, — целуя примирительно в висок, посмеивается Антон и тут же уходит на кухню.              Ещё Арсений вспоминает, что в 730-ом году Византией был подписан закон о запрете поклонения иконам. Это стало преступлением. В целом в то время в Византии эта политика начала распространяться довольно агрессивно. Всё это движение было обусловлено тем, что поклонение иконам — всё равно что языческое поклонения идолам, что перечит заповеди «не сотвори себе кумира».              Ну а то, что из-за волнений касательно иконоборчества началась гражданская война, в которой погибло много людей, видимо, никакой заповеди у них не перечило.              С одной стороны Арсений как бы одним пальчиком ноги стоит на том, что что-то в этом есть. Но обуславливает это для себя исключительно тем, что Бог ведь действительно не в материальном. Но с другой стороны, на которой Арсений находится всем оставшимся своим телом и душой, он считает, что нет ничего плохого, наоборот, много прекрасного в том, что вера вдохновляет людей на создание прекрасного. Потому что церкви, костёлы, синагоги, мичети — на самом деле потрясающе красивые творения архитектуры. Иконы, алтари — это всё отдельное направление в искусстве.              Суть в том, чтобы не впадать в крайности, а творить и веровать из любви.              Так. А к чему он вообще эту мысленную дилемму развёл? А, точно, число «730».              Сполоснув рот, Арсений приходит к Антону на кухню, улыбается ему мягко, тут же усаживаясь рядом. Шаст сидит на табуреточке, сложив ноги лягушкой и поставив на них гитару. Играет Арсению, пока он пьёт кофе со сладостями, спокойную мелодию. Это здорово разгружает.              — Я думал, за время, пока я спал, ты должен был съесть все сладости в доме, — хмыкая с доброй усмешкой, говорит Арсений.              — А я и съел. И сигареты у меня кончились. Но тут прикол какой-то. Сладости сами в шкафчике спавнятся, — указывая назад, улыбается широко Антон. — А стоило мне докурить последнюю сигарету, как в пачке тут же появлялись новые. Эх, в жизни бы так…              — Тогда точно помер бы от курения, — щипая Антона в плечо, буркает Арсений. — Цены на нормальные сигареты — единственное, что тебя сдерживало от того, чтобы выкуривать не по две пачки в сутки.              — Боже, ты же не хочешь сказать, что в убитой экономике были свои плюсы, Арсений? — хватаясь за сердце, нарочито шокировано шепчет Антон.              — Иди в задницу.              Смеясь, Антон продолжает перебирать струны, играет спокойно-весёлую мелодию. От его музыки Арсению кажется, что солнце на улице светит ярче.              Через десять минут Арсений говорит, что готов идти. Антон кивает ускоренно, допивает свой чай одним глотком, громко сёрбая, и тут же подбирается с табуретки. Вот смотрит Арсений на него со стороны и… да, не показалось. В движениях Антона теперь чётко прослеживается дёрганая импульсивность кошака. Сам теперь Арсения поторапливает, подталкивая в плечи из квартиры.              Возле дома снова раскинулся город. Но выглядит не так, как то было при жизни. На одной улице теперь собраны все значимые для Арсения места. Стоят по соседству школа, дома, где живут их с Антоном мамы, магазинчик, где работает «пчела», вуз Арсения, домик Поза, коттедж, где у них с Антоном случился первый поцелуй.              Вся улица залита солнцем, светятся от ярко-жёлтого света зелёные заросли, захватившие асфальт и дома. Это тоже заброшенность, некая постапокалиптичность, но не тревожная, а приятная. Будто бы в мире остались только они с Антоном, но больше ничего им не угрожает. Выбрались из бункера и теперь могут бродить по заброшенным, заросшим улицам, держась за руку, не боясь, что кто-то может увидеть.              Арсений идёт прямо посередине дороги, сквозь асфальт которой начали пробиваться одуванчики. Расставляя в стороны руки, балансирует по нарисованной белой линии дорожной разметки.              Антон же идёт спокойно рядом, посмеивается тихо с этого дурачества. В ту ли они идут сторону, кто ж знает. Но главное, что куда-то идут, а не стоят на месте. Для них сейчас это чувство важнее всего.              — Куда идём мы, Пятачок? — всё-таки спрашивает Антон.              — Большой-большой секрет, — весело подпевает Арсений. — Куда-то вперёд.              — Замечательно, — довольно улыбается Шаст.              Пытаясь не оступиться, идти ровно по белой линии, Арсений немного теряет равновесие, вжимается в плечо Антона, чтобы ровно устоять на месте. Смеётся неловко, выравниваясь в пространстве, а Шаст встрёпывает нежно волосы, смешивая пряди побелевших волос с ворохом чернильных.              Почему-то у Арсения моментально меняется настроение, становится тревожно. Либо у него параноидальный психоз с бредом, либо на улице, кроме них, всё-таки кто-то есть. Арсений не может отделаться от колющего ощущения чьего-то взгляда. Ворочается по сторонам, бегая взволнованным взглядом по зарослям, щурясь.              — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Антон.              Глаза замирают на ларьке с техникой, где Арсений покупал в их квартиру телевизор. Из-за стекла на них смотрят грязно-зелёные глаза с вертикальным зрачком. Рептилия кривит зубастую пасть, отворачивается от улицы. Человекоподобный крокодил в поношенной одежде отходит от стекла, исчезая в глуби магазина.              Экраны телевизоров на прилавке магазина загораются красным, а сквозь помехи прорезается одно лишь слово, написанное жирными чёрными буквами.              

БЕГИ

             Арсений и бежит. Только вот не от этого места, а в лавку, где светились в тени злобные крокодильи глаза. Это был он!              Но когда Арсений и Антон следом забегают в лавку, крокодила там уже нет, да и лавки тоже. Позади захлопывается дверь, коротко звеня висящим над проходом колокольчиком, а картинка перед глазами ежесекундно сменяется.              Вместо магазина электроприборов — перед ними длинный тёмный коридор. Пол и стены, увешенные факелами, из булыжника. Будто бы какой-то замок…              — Та-а-ак, — тянет Антон, беря крепко Арсения за руку. — Не отходим друг от друга. Где мы?              — Не знаю, — качает головой Арсений, хмурясь. — Я видел крокодила.              — Крокодила?..              — Типа крокодила, — выдавливает из себя Арс. — Как видел тебя Волком.              — И кто скрыт под маской Крокодила, Арс?..              — Ты знаешь, — шепчет Арсений, вцепливаясь пальцами в Антонову руку до белеющих костяшек пальцев.              — Убийца…              Арсений кивает отрывисто, едва справляясь с дыханием и сердцебиением. Но участились они не от страха. А от злости, неконтролируемо заполняющей каждую клеточку тела.              — Мы в каком-нибудь его подвале? — в голосе Антона слышно, что ответ он не то чтобы сильно хочет услышать.              — Не думаю, — качает головой Арсений. — Ещё есть незакрытые пробелы в памяти. Нам ещё далеко до смерти, но… Он уже появился на горизонте. Уже приехал в наш город.              Медленно кивнув, Антон оглядывается по сторонам. Нужно идти вперёд по коридору, не замирать на месте. Но тьма в конце настолько сгустилась, что не предвещает ничего хорошего. Арсений заранее готовится ко встречи с очередным монстром.              Стоит им сделать всего пару шагов по тёмному коридору замка, как из мрака эхом до них доносится женский смех. Надрывистый, истеричный, злой. Это заставляет замереть на месте снова, вслушаться бдительно.              Продолжают путь по коридору, крепко держась за руки. Рядом с Арсением по коридору проскальзывает тень, касаясь ощутимо плеча, а женский смех слышится прямо у уха.              — Ненавижу ужастики, ненавижу, — хнычет Антон, озираясь хаотично по сторонам. — Что это было?              — Думаю, скоро узнаем, — шепчет Арсений, утягивая Антона за собой дальше по коридору.              Чем дальше по коридору, тем более жутко всё выглядит. К женскому смеху Арсений будто бы уже и привык, не дёргается, когда он звучит новым раскатом грома, распространяясь эхом по коридору.              Коридор бесконечно длинный, но меняется. Теперь на каменных стенах появляются бумажные маски животных с пустыми вырезами для глаз. Арсений останавливается у этих масок, смотрит, чуть хмурясь, на два пустующих места между масками медведя и совы.              Тут должны были быть их маски с Антоном. Волк и Агнец.              Арсений касается пальцами пустого крючка, но тут же убирает руку, обжигаясь. Из пробитых в камне дыр для пустующих крюков начинают выливаться капли крови.              Снова женский смех звучит прямо у уха, но теперь в нём больше рвущего душу надрыва. Больше горя и безумия.              Нужно идти дальше…              Минуя выставочную аллею масок, проходя несколько шагов по пустому коридору, попадают в новый значимый промежуток. По всему полу валяются помятые и порванные листы бумаги, на стенах висят графики, замазанные импульсивными мазками красного маркера.              Арсений приседает на корточки, чтобы рассмотреть помятые листы. Это оказываются те же графики и какая-то статистика. Отбрасывая в сторону рассмотренные сводки, Арсений разрывает большую бумажную кучу. В ней находится только одна интересная вещь.              Учебник социологии с вырванными страницами и обгоревшей обложкой, которую пытались пробить чем-то острым в середине и, видимо, не раз. Вся обложка испещрена колотыми ранами.              Когда и из учебника по социологии начинает идти кровь, Арсений отбрасывает его в сторону. В истеричном смехе Арсению слышатся до боли знакомые разбитые надежды.              Наконец коридор заканчивается, выводя их в просторный зал замка. Тронный зал.              Поскольку трон пустует, Арсений оглядывается в этом помещении в целом. Выкрашенные в тёмно-синий стены с золотым рисунком, повторяющим созвездия. На полу из хрусталя у подножия трона стоят длинные столы. Золотая посуда покрылась пылью и паутиной, сгнили в блюдах фрукты, рядом с которыми теперь жужжат мухи. Высокие витражные окна зала плотно занавешены чёрной тканью.              Арсений поднимает взгляд к потолку и находит висящие в воздухе карты Таро.              — Олеся?..              Стоит этому нерешительному предположению сорваться с губ, как во всём зале тут же потухают факела. В непроглядной тьме Арсений с Антоном хватаются крепко пальцами друг за друга. Но тьма не держится долго, факела снова загораются.              — Арс, — шепчет настороженно Антон, дёргая за рукав. Кивает в сторону трона.              С опущенной головой, вцепившись в подлокотники до побеления пальцев, на троне восседает Олеся. Лицо мертвенно серое, под глазами нездоровые тени, губы обсохли. Под оборванными ногтями грязь смешалась с высохшей кровью. Волосы, взлохмаченным гнездом, торчат во все стороны, прикрывая опущенное лицо по бокам.              По тому, как движется потрёпанное чёрное платье и круглый медальон из серебра на шее, определяется тяжёлое дыхание. От того, сколько безумия в широко раскрытых глазах, смотрящих пусто вниз, бежит холод по спине.              Арсений делает всего один шаг по залу, окликая нерешительно Олесю шёпотом, но та тут же вздёргивает голову, пронзает взглядом безумных глаз и приказывает не двигаться таким пронзительным ором, что в окнах дрожат стёкла, а огни факелов испуганно дёргаются.              Выставляя перед собой ладони, Арсений смиренно отступает, опуская лицо.              — Ты принёс его голову? — холодно спрашивает Олеся, снова опуская лицо.              — Что?.. Чью голову? — тяжело сглотнув, осипло выдавливает из себя Арсений.              — Я велела тебе принести его голову! Рептилия должна умереть! — вскрикивает Олеся, а стёкла снова начинают дрожать.              Отступая ещё на один шаг назад, от такой, совершенно незнакомой ему Олеси, с трудом получается отвести взгляд. Но Арсений заставляет себя осмотреться ещё раз, чтобы понять, в какой из историй в этот раз строятся образы в его голове.              Тронный зал. Замок. Это снова легенды о короле Артуре, Арсений чувствует это сердцем. Но в таком случае Олеся здесь… Ведьма леди Моргана.              Светлая душа, обратившаяся во тьму, потому что никто её не слушал, не встал на её сторону. Даже в замке, полном друзей, она осталась совсем одна. Наедине с растущим в сердце мраком. И никто не спас её.              Ни Артур, ни Мерлин, ни рыцари, ни подруги.              Как и никто из них, не смог спасти Олесю.              — Боже, — одними лишь губами шепчет Арсений, крепко жмурясь.              Ему вспоминаются те дни. Они вытащили со дна Поза, но Олеся смогла убедить их в том, что её увлечение эзотерикой не опасно, спасает её по-своему. Они и не стали особо настаивать, поверили, не заметив, как в один момент спасательный круг превратился в петлю, которая утягивала Олесю всё глубже.              Она стала суеверной с излишком. Не могла принять ни одного решения, не посоветовавшись с картами, всё своё время начала тратить на гороскопы и гадание. Это уже было не увлечение, это была одержимость.              Почему Арсений не сконцентрировался на этом, почему не обратил всё своё внимание на растущую угрозу? Вера нужна людям, но одержимость ей ведёт к безумию. А Олеся всё чаще стала впадать в параноидальный бред, не выходила из дома, если карты сулили ей опасность за дверью.              Однажды вечером, придя в их с Антоном квартиру, Олеся рассказывала о том, что по ночам к ней приходят тени и следят. Тогда стало ясно, что Олеся страдает психозами. Тогда они с Позом и Шастом договорились незаметно — потому что знали, что Леся не согласится — завести её к психиатру.              Они пытались вытянуть её из навязчивой веры, разговаривали с ней как с ребёнком. С жалостью, но не с пониманием. И это стало расколом, Олеся стала от них отдаляться, начала чувствовать в них угрозу, потому что они ей не верят.              А потом закрылась, начала прятаться от них, избегать встреч, не позволяла выйти с собой на связь. Когда Арсений, забив тревогу, попытался связаться с родителями Олеси, результатом стал лишь его же глубокий шок. Они отказались ей помогать, они от неё открестились. По причине ссоры из-за разности взглядов, из-за того, что своими промытыми головами сделали собственную дочь врагом народа.              Олеся бросила учёбу, исчезла из общежития, не выходила ни с кем на связь. Никто не знал, где она теперь живёт, найти не могли. Но потом в один день она объявилась сама.              В тот день Арсений был в бешенстве, он только закончил вуз, а над головой снова громыхнуло ненастно. Какое-то время назад по городу прокатилась новость о том, что бывшего заключённого, который освободился по контракту с Дьяволом, на время поставят учителем в школу. Бывшего насильника. Безнравственную тварь, поубивавшую людей за пару подписей. В школу.              Арсений был в ярости. Впервые за время после выхода из депрессии его объяло злостью так сильно, резко, со всех сторон. Не злостью. Настоящим гневом.              Ещё и, словно по иронии судьбы, они поставили его в школу, где учились когда-то они! Да, там уже совсем другие дети, сменились учителя, заняв места уехавших, сменилась администрация. Но не может же быть, что они там все в глаза долбятся!              Собираясь козырять правами выпускника этой школы и образованием адвоката, Арсений направлялся в школу, чтобы сказать всё, что о происходящем думает. И прямо у школы, словно из ниоткуда, перед ним появилась Олеся. Арсений опешил. Сердце болезненно сжалось. Он не был готов видеть подругу детства в таком плохом состоянии. Олеся, его весёлая, озорная Олеся превратилась в городскую сумасшедшую.              «Олесь? Боже, что с тобой случилось?..».       «Как хорошо, что я тебя нашла. Послушай, я должна тебе кое-что рассказать, это очень важно, послушай меня, пожалуйста», — сбито тараторит Олеся, комкая длинные рукава серого, потёртого кардигана.       «Олесь, тебе нужно...».       «Просто помолчи и послушай меня хоть раз!» — вскрикивает Олеся на всю улицу, отчего озираются все прохожие.       «Хорошо-хорошо, я тебя слушаю», — спешит успокоить Арсений.       «Мне приснился ужасный сон, я видела самый страшный кошмар, а потом карты, — сбито пытается рассказать Олеся, бегая расширившимся глазами по лицу Арсения. — Вам нужно уехать отсюда. Вам здесь небезопасно. Это очень важно, Арс, пожалуйста, услышь меня, я клянусь, вам нужно уехать!».       «Давай мы пойдём домой и поговорим там? — как можно мягче, осторожно ловя Олесины плечи, шепчет Арсений. — Пойдём, на кухне за чаем расскажешь об этом поподробнее, да?».       «Ты мне не веришь, — с сильнее расширившимися глазами, лепечет Олеся, пытаясь отступить на шаг назад. — Веришь, не веришь — только уезжайте, прошу».       «Я верю, верю, Олесь, не бойся, — уже чуть ли не сюсюкается Арсений. — Но я сбит с толку, а ты ничего не объяснила. Поэтому нам нужно пойти домой и поговорить там. Понимаешь?».       Что-то толкает сзади Арсения в плечо, он смотрит хмуро на мужчину, прошедшего мимо. Самый широкий, что ли? Мужчина оборачивается, а вместо лица виднеется мерзкая крокодилья морда.       «Чё встали посреди улицы? — отвечая на злой Арсов взгляд, спрашивает Крокодил. — Когда уже эту ведьму в психушку сдадут? Достала», — закатывая глаза, фыркает он, уходя к школе.       Из дрожащей руки Олеси высыпается колода карт Таро. И все падают рубашками вверх, кроме одной. Башня.              Стоило Олесе тогда увидеть эту карту, как у неё случился новый приступ психоза. Не собирая карты с земли, она попыталась убежать, но Арсений вцепился крепко в плечи, прижал к себе, заточив в замок рук. Олесю нельзя было отпустить, снова потерять, ей нужна была срочная помощь.              Но, резко оттолкнувшись от земли, Олеся ударила крепко своей макушкой Арсения в лицо. Разбила ему нос и губу, вырвалась, перебежала шоссе, не обращая внимания на кучу машин, и запрыгнула в троллейбус.              Через несколько дней Арсений с Антоном узнали о том, что Олесю госпитализировали. В острое отделение психиатрической больницы. Она напала на человека, покусилась на жизнь. Они были в шоке от всей этой ситуации целиком, но что-то в груди Арсения забило тревогу уже тогда. Когда он узнал, что убить Олеся пыталась именно мужчину в крокодильей маске. Пыталась убить того, кто стал убийцей Арсения.              Может ли быть такое, что она правда что-то предвидела? Она просила уезжать, предупреждала об опасности. Можно ли сказать, что в Олесе, как в леди Моргане, жила магия, её отравившая из-за того, что они ей не поверили? Или всё это огромное совпадение, каких в астрологии и гадании случается немало?              В этом всём Арсений чертовски не уверен, но одна неоспоримая правда есть. Они не смогли спасти свою Моргану. Она окончательно погрязла в безумии. И сколько бы Арсений ни пытался её навестить в больнице, всегда видел только одну картину: забившееся в угол тело, срывающееся на истеричный смех.              — Я не могу сказать, что должен был тебя послушать, — честно говорит Арсений, поднимая к Олесе на троне взгляд. — Это всё могло быть чередой совпадений, которые ты превратила в собственную религию. Я не мог и не могу знать, действительно ли твои опасения тогда были пророчествами или же психозом. Не знаю, — твёрдо говорит Арсений, делая шаг в сторону тяжело дышащего тела на троне. — Я не буду винить себя в том, что не послушал тебя. Но это не значит, что я… Мы должны были тебя спасти, должны были помочь тебе. Тебе нужна была помощь, Олеся.              — Мне. Нужна. Лишь. Его. Голова, — с расстановкой цедит сквозь зубы Олеся, сверкая в полумраке зала жёлтыми глазами.              — Если будем решать участь — даже таких ублюдков — самосудом, чем мы будем лучше, Олесь? Во мне горит злость, у меня голова кружится от чувства несправедливости и обиды, но мы не должны спуститься до его уровня. Это перечит всему. Юридическому, нравственному, религиозному, человеческому.              — Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН СДОХ!              От прокатившейся по залу резкой дрожи взрываются витражи и гаснут факела. Арсений жмурится крепко, вжимаясь всем телом в прикрывающего собой Антона. Не хочет открывать глаза, не хочет видеть абсолютный мрак и светящиеся от гнева жёлтые глаза.              Но сквозь веки прорезается яркий белый свет, и Арсений нерешительно открывает глаза. Антон с Арсением больше не в зале замка — они в коридоре психбольницы.              Голос Антона шёпотом на ухо обещает, что совсем скоро всё закончится, нужно набраться смелости. Арсений кивает порывисто пару раз, разжимает пальцы на Антоновом плече, отходя на шаг назад.              Кое-как волочась по белому коридору вслед за Антоном, идущим впереди, Арсений никак не может перестать думать об одном.              Люди здесь сохранены лишь в воспоминаниях, но всё остальное — принадлежит Арсению. Монстры — это его страхи, сомнения, вина. Окружение, предметы, среда — плод его фантазии, проекция его сознания.              Олеся в тронном зале не была монстром, но не была и воспоминанием. Она была такой же иллюзией, как вдова в доме Димы. А иллюзии в Лимбо — это то, что является частью человека, которому оно принадлежит.              Тело охватывает дрожью смешавшейся с испугом злости.              Эта злость. Этот гнев. Это безумие. Эта жажда мести.              Они не Олесины. Они принадлежат ему…              Замерев на коридоре, медленно поворачиваясь к окну за металлическими прутьями решётки, за которыми — тьма ночи, Арсений смотрит на своё отражение. На горящие жёлтым собственные глаза.              — Теперь понимаешь, — шепчет на ухо голос Олеси.              — Арс, — окликает с конца коридора голос Антона, открывшего последнюю дверь. — Идём, скоро всё станет явным.              — Понимаю, — одними губами произносит Арсений.              Безумный злой смех с оттенком истерики звучит в голове, раскатываясь эхом. Пропитывающиеся тьмой внутри ладони Арсений прячет, крепко сжав кулаки.