под вишнёвым деревом

Дом стоял на отшибе, за линией черешен, над которыми солнце вставало каждый день одинаково — будто не было войны, будто всё оставалось прежним. Соседи называли их “бедные сироты”, а кто-то даже с нежностью добавлял: “такие дружные, прямо как настоящие братья”. Хан Джисон поднимался рано. Иногда он делал это тихо, чтобы не будить Минхо, иногда — наоборот, громко гремел чайником и скрипел полом, надеясь, что тот откроет глаза, нахмурится и выругается сквозь сон. Утро без его хриплого голоса казалось каким-то искусственным, как кукольный спектакль без кукловода. Минхо спал на боку, лицом к стене. Он всегда так спал — сжатый в комок, словно прятал что-то внутри себя. Джисон стоял у печки и тихо мешал воду в котелке, бросая туда листья сушёной мяты, соль и старую крупу. Когда ложка стучала по стенкам, Минхо приподнялся, с прищуром посмотрел на него через плечо. — Опять встал первым? — голос сиплый, но мягкий, как шерсть на воротнике его старого пальто. — Ты б хоть раз встал первым, а не ворчал, — усмехнулся Джисон и положил в тарелку кусочек хлеба, — завтрак чем богат. — Богат? — Минхо медленно сел, проводя рукой по волосам, спутанным и уже почти русым от солнца. — Это богатством зовётся? Мы бы с тобой в прошлом году такое даже курице не кинули. Они смеялись. Иногда — слишком громко, как будто пытались перекричать реальность. А реальность была такая: деревня опустела наполовину. Мужиков забрали на фронт, подростки сбегали в Сеул, кто-то прятался. А эти двое — жили. Вместе. Тихо. Скромно. В одной комнате, с одной чашкой на двоих, с одним прошлым, которое делили поровну, как хлеб на ужин. — Мин, — Джисон вытер руки о фартук и подошёл ближе. Он всегда звал его так, когда никто не слышал. — Мм? — А если нас… Ну… тоже захотят забрать? — Не захотят. Мы же… — Минхо усмехнулся, но на губах дрогнуло. — Мы же сироты. Не солдаты. На секунду повисла тишина. За окном кричали птицы. Где-то гремел топор — старик Ён колол дрова. Жизнь шла. Джисон сел рядом. Плечо к плечу. Так близко, что их дыхание стало одинаковым, одно на двоих, будто снова были детьми и засыпали в подвале, уткнувшись носами в одно одеяло. — Если вдруг что — ты не отдавайся. — Джисон… — Обещай мне. Прятаться до последнего. Даже если есть нечего, даже если… даже если я… Минхо резко обернулся. — Даже если что? — Даже если меня не будет. Ты живи, хорошо? Глаза Минхо стали острыми. Он сжал пальцы Джисона — костлявые, чуть дрожащие. — Не говори так. Не сейчас. — А когда, Мин? Он не ответил. Он просто вздохнул, склонил лоб к его виску, прижался, и оба замерли. Братья. Так говорили люди. Так было проще. Но между ними — никогда не было крови. Только выбор. И любовь, о которой нельзя было говорить вслух. За дверью скрипнули доски — кто-то прошёл мимо. Они отпрянули. Джисон уронил взгляд в чашку. Минхо поднялся, выпрямил спину. — Пойду на ручей. Принесу воды. Хочешь — пойдём вместе. — Хочу, — прошептал Джисон, и снова в его голосе дрожала нотка — как струна, натянутая между “сейчас” и “никогда”.