под вишнёвым деревом

Они нашли их через три дня. Жара стояла сухая, давящая. Воздух звенел, как струна, натянутая до предела. Кто-то из соседей заметил вишню у дома — она цвела неестественно пышно. Слишком красиво, чтобы быть живым. — Там кто-то есть? — крикнули из-за забора. Ответа не было. Они вошли в дом втроём: старик с клюкой, его дочь и соседский мальчик. Осторожно, будто ступали по минному полю. Дом был странно чист. На столе — пустая кружка. На полу — следы крови, почти засохшие. Сердце девочки билось громко. Она пошла наверх. И закричала. Сначала подумали — убийство. Потом — что они отравились. Потом нашли письма. Письмо Джисона. Письмо Минхо. Они лежали рядом. Два письма — два прощания. Два сердца, отданные друг другу, без остатка. Старик долго молчал. Потом покачал головой: — Не братья они. — Что? — Не братья. Не такие взгляды у братьев. Я всё видел. Молча. Мы все молчали. Его слова повисли в воздухе. Девочка смотрела на тела. Лица были спокойными. Будто спали. Рука Минхо всё ещё касалась плеча Джисона. — Они… были вместе? — Были. Они не знали, как рассказать другим. В деревне не говорили о таком. Не смели. Но и не осудили. Дом стоял на отшибе. Люди собирались у калитки. Кто-то плакал. Кто-то молчал. Кто-то приносил хлеб, хотя есть было уже некому. — Мы похороним их. Вместе. — сказал старик. Их положили рядом. Под вишнёй. Той самой, что цвела ярче всех деревьев в округе. Без табличек. Без громких слов. Только одна дощечка, вырезанная мальчиком из соседнего дома. На ней — три слова, выжженные горячим гвоздём: “Здесь была любовь.” Время шло. Война закончилась. Люди возвращались. Дома горели, снова строились. Память затиралась, как старая надпись на стене. Но про тот дом говорили долго. — Там жили двое. Красивые. Тихие. Всегда вместе. — Они были братьями? — Нет. Они были ближе. Потом уже никто не помнил их имён. Только вишня каждый год цвела буйно, первым среди всех деревьев. И однажды, через много лет, кто-то положил под дерево фотографию. Старая, выцветшая. Два юноши. Один обнимает другого за плечи. На их лицах — что-то вроде счастья. На обороте — карандашом, еле заметно: “мы выжили в любви, даже если не в жизни.”