Струны

      Сосед Джаста — ублюдок в чистом виде. Он весело музицировал ложкой по подоконнику, ловко играл медиатором по тонким струнам и с садистским удовольствием по чужим нервам. 

Два чертовых часа ночи. 

      И Джаст не спал, не потому что у него на носу сдача сессии и нужно готовиться отрабатывать свои пропуски из-за работы и вечных просыпаний. Не потому что его опять замучила бессонница и таблетки снотворного уже никак ситуацию его не улучшали. А потому что человек, столько лет живущий в доме в окружении милых соседок бабулек, к такой музыке по ночам не привык. И теперь ему полностью становился понятен скомканный и заторможенный ответ хозяйки квартиры на вопрос «а соседи тихие?»       «Да Божьи одуванчики! Вы их не увидите даже!»       Отчасти она была даже права — за неделю своего проживания здесь, регулярного курения на лестничной клетке и постоянных торчаний на балконе Джаст успел купить себе семь пар беруш, но не увидеть лик музыканта сверху. Хотя хотелось. Осталось только решить чего больше: увидеть его в лицо или о него же разломать злосчастную электрогитару с громкими усилителями. Но он терпел. Упорно, упрямо.       На саму новостройку Джаст, в целом, не жаловался. Хороший ремонт, красивый вид из окна, множество магазинов, остановок рядом и даже станция метро в шаговой доступности. Вообще все тут было хорошо, если уши отрезать и на полочку сложить для красоты. Даже остаться на подольше хотелось, оплатить на год вперед и больше не видеть счастливого лица белокурой хозяйки, которая очень настойчиво спрашивала каждые два дня в мессенджере о том, всем ли доволен съемщик. Наверное стоило сразу уточнить о причине такой низкой цены, а не сомневаться в компетентности и верить в заговор аферистов. Джаст им был бы больше рад, чем таланту в квартире этажом выше. Деньги накопить можно, в общежитие вернуться, к родителям на худой конец, а привычку вздрагивать и нервно закрывать уши при звучании мерного гудения включившегося усилителя уже никуда не деть.       Джаст ведь не по приколу носит вакуумные наушники и напяливает сверху большие, дурацкие. Просто на улице слишком шумно, громко до дрожи в руках и истеричного желания убежать куда-нибудь за гаражи, где машины даже не катаются. Он и ходит обычно только по закоулкам, чтоб уж наверняка. Даже тропинку себе между плотным рядом железных строений протоптал, пока в универ бегал, опаздывая ежедневно. Студенту его уровня это вообще позорно, вот только пока ты вежливый и учтивый, с идеальными оценками и огромным желанием изучать — с рук спускали многое.       Студенту его уровня и не спать до пяти тоже позорно, потому что похож на правильного мальчика, не познавшего взрослой жизни вдали от родителей. Только огонь подозрительный в глазах все выдавал, и заставлял людей неловко взгляд отводить от пляшущих чертей. Джаст дураком не был никогда, все быстро схватывал и запоминал, что и как стоит сделать, чтобы четверочку волшебным образом подтянули на «отлично» на зачете, что сказать, чтобы преподаватель опоздание на почти что час прогулом не отметил. И был уверен, что ему поверят даже если он скажет об умирающей на пешеходном переходе бабушке.       — Да сколько можно!       Он сам своего голоса пугается, когда от звучания глухой сквозь беруши мелодии вскрикивает злобно, хрипло, громко. Не слышит себя, но по сорванным связкам на долю секунды понимает, что действительно был слишком шумным. Где-то за стеной сосед-гитарист, словно назло, ударил по струнам с новой силой. Это был не просто шум; для его истерзанного мигренью мозга это был физический удар, пронзающий череп, заставляющий глаза дергаться под веками. Джаст сжал зубы, пытаясь унять дрожь, которая пробежала по телу.       Рука потянулась к подушке, прижимая ее к уху, потом ко второму, стараясь забаррикадироваться от этого вторжения. Звук становился глуше, но не исчезал, превращаясь в низкое, угрожающее жужжание, от которого вибрировали даже внутренности. Каждая басовая нота, каждый резкий аккорд воспринимались как приближающаяся опасность. Он лежал, застыв, напрягшись всем телом, ожидая следующего удара.       Только вчера к нему приходили соседи снизу и громко кричали, потому что их годовалый ребенок не мог уснуть из-за музыки. Думали, что это Джаст тусовщик, пока тот всеми силами старался не упасть спросонья на пороге. Поверили лишь тогда, когда череду из ругани и мата прервал усилитель. Мерный гул заставил ухо заткнуть и насупиться сильно, недовольно, потому что голова была квадратной и до безумия тяжелой.       Ребенка, плачущего снизу, Джаст никогда не слышал, а вот гитариста слышали все. И проклинали тоже, но его не брало ничего из того, что знали молоденькие соседки. И полицию вызывали, и в дверь стучали — а музыка каждый вечер звучала снова. Громкая, резкая, вперемешку с кривыми звонкими аккордами. Прерывалась иногда, но потом все по новой. Круг этот дьявольский на шее затягивался петлей.       Тиканье часов на стене, обычно незаметное, теперь отмеряло минуты его пытки. Джаст представлял, как поднимается, идет к двери, стучит. Он проигрывал этот сценарий в голове, но каждый раз останавливался на пороге собственного страха и физической слабости. И вот он снова лежал, свернувшись калачиком под одеялом, дрожа не столько от холода, сколько от напряжения, слушая, как громкий сосед-гитарист методично разрушает его надежду на хотя бы пару часов забытья. Стук сердца своего слушал в подушке, на дыхании фокусировался. Овец, волков, барашков считал, остатки здравомыслия — дальше трех не заходил — пробовал мычать тихо под нос, чтобы звук перебить в собственной голове. А потом сдался. И видит Бог, он действительно не хотел ругаться. Ни криком, ни привычным шепотом, ни матом и своим красивым литературным словом. Никак. Но терпение уже дошло до точки кипения и от температуры треснуло пополам.       В штанах домашних ногами запутался, на особо громких нотах спотыкаясь вместе с музыкантом, ключи от квартиры на пороге выронил из дрожащих рук, не с первого раза попал одной рукой в замочную скважину, и безошибочно опознал нужную квартиру на этаже выше. От прихода соседей на металлической новой двери без царапин вмятины остались, глубокие, устрашающие, хорошо видные в тусклом свете лестничной клетки, в которой лампочку выкрутить не успели. Барабанили сюда знатно и долго, но Джаст умнее был — дверной звонок увидел.       Секунда потребовалась, чтобы музыка стихла и за стенкой повисла тишина. Давящая, нервная, словно по ту сторону замерли с гитарой в руках и прислушивались, не ушел ли гость. Думая головой, здесь представлялись наивно вежливые и ленивые полицейские, звонящие обычно один раз, потом снимающие дверь с петель. Разъяренный сосед с третьего этажа, у которого ребенок не спит и жена со смешной гулькой на голове в продуктовом вечно тележку машинально качает от недосыпа. Бабулька со второго, у которой чуткий сон и два маленьких внука, захотевших тоже поиграть на музыкальных инструментах. Кто угодно, но не уставший от жизни студент в прокуренной футболке и с такими синяками под глазами, что их и без лупы видно на смуглой коже.       В проем высунулась голова, когда руки потянулись еще раз к звонку. Белая такая, кучерявая, лохматая и оттого до коликов смешная. Джаст даже подумал, что дверью ошибся, потому что хозяин квартиры совсем не выглядел как мечта самого горячего котла в аду, пока в глаза медиатор не бросился, плотно сжатый в пальцах до крови стертых. По ощущениям у парня руки свело, что он разжать их не может и бросить игрушку в далекий угол хотя бы на ночь.       Взгляд синий совсем не виноватый, наглый в какой-то степени, без стеснения в глаза смотрит и молчит выжидающе. По любому ругани очередной ждет, да мата побольше, чтоб наверняка дошло, словно в прошлые разы это хоть как-то работало. Почему-то такой же уставший, ментолом обжигающим пахнущий сосед даже не здоровается. Стоит глупо, тощим телом придерживая тяжелую дверь с зеркалом на внутренней стороне. В чем-то и отражается громоздкая установка со злосчастным усилителем, белая электрогитара на подставке и огромная гора всякого мусора на полу, разглядеть и опознать который Джасту мешало зрение и слишком высокий уровень развития.       — А долго это будет продолжаться? — Он шепчет негромко, хрипло, руки на груди складывает и выглядит не злобно, а уставше просто до смерти. Словно ляжет сейчас прямо тут на пороге, пока тихо, прямо у обнаженных босых ног, — хотя бы сегодня можно закончить с музыкой? На третьем ребенок не спит, я не сплю, никто не спит. Пожалуйста, хватит.       На такую вежливость парень перед ним рот разевает, как рыба на суше, и молчит. В целом выглядит так, словно ему шутку рассказали, а он не въехал, потерялся в словах и половину прослушал. Футболку белую за воротник оттягивает и улыбается отчего-то непонятно так, криво. На секунду даже кажется, что он под чем-то более тяжелым, чем недосып и зашкаливающий уровень адреналина в крови, потому что виновник бессонной недели и кучи жалоб должен выглядеть хотя бы пристыжено. Но точно никак не до истерики глупо и гордо одновременно.       — Понял, — И даже голос у него сам по себе громкий от стен отскакивает противно. На уши давит похлеще его гитары, что вырвать барабанные перепонки хочется тут же и без сожаления. Быстрый, но приятный. Ему бы потише говорить и сказки читать детям в библиотеке можно, — заканчиваю. Извините.

Так просто?

      Джаст глупо хлопает опухшими глазами, брови к переносице сводит и просто удивляется. Таращится на парня, как на последнего идиота, и наблюдает за переменой на бледном лице. Игривая заинтересованность плавно стекает в очень громкую неловкость. Ее пощупать пальцами можно, в легких ощутить кислым осадком, в синих радужках увидеть очень четко. Выглядит так, словно бедному незнакомцу глазки строят, чтобы выколоть потом за постоянный шум. Их можно было бы красиво поставить в баночку рядом с ушами. Символично.       — Что-то еще? — Джаст видит, как тот не выдерживает. С ноги на ногу переминается, ладонь на ручке сжимает до белеющих ногтей и через зеркало заглядывает в себе в комнату, — я все на сегодня, шуметь не собираюсь.       — Спасибо.

Идиот.

      От боли голова тормозила, подвисала. Дверь на балкон распахнулась с почти невыносимым скрипом – каждый звук был как удар молота по вискам. Ноги сами несли его туда, подальше от стены, за которой сосед-гитарист, кажется, репетировал совсем недавно апокалипсис.       Ледяной воздух ударил в грудь, высекая мурашки, которые казались еще одной формой пытки. Джаст вышел на маленький, пока еще пустой балкон. Влажные металлические перила обожгли ладонь, но он все равно ухватился за них, наклонившись вперед, словно пытаясь выплюнуть боль. Под ногами – скользкая от осенней сырости плитка, прохлада которой медленно поднималась вверх по лодыжкам. Пальцы дрожали не только от холода, но и от напряжения, когда он вытащил сигарету из пачки. Зажигалка чиркнула несколько раз, и огонек вспыхнул ослепляющей вспышкой, заставив его зажмуриться и простонать. Наконец, сигарета задымилась.       Первая затяжка – едкий, горький дым наполнил легкие, но не принес ожидаемого облегчения. Наоборот, он только добавил нотку тошноты к уже подкатывающей рвоте. Дым, густой и белый, тут же рассыпался в рваные, быстро исчезающие облачка, уносимые сырым ветром. Джаст привалился к перилам, обхватив голову рукой с зажатой сигаретой, словно пытаясь удержать её от раскола.       Голова трещала, словно внутри бились сотни маленьких дятлов, а недавний шум из-за стены был фоновым саундтреком к его личному аду. Каждая нота, каждый удар по струнам отдавался вибрацией по всем нервам, усиливая тошноту и головокружение. Он вдыхал пронизывающий холод, надеясь, что хоть немного заглушит внутренний огонь. Но холод лишь заставлял его тело содрогаться, добавляя к агонии еще и озноб.       Кончик сигареты тлел, красный огонек пульсировал в полумраке, казалось, в такт его собственной головной боли. Джаст дым едкий вдыхает и в руках мнет яркую тетрадку с конспектами на завтра. Если не проспит, то обязательно ответит и получит очередную хорошую отметку в журнале и повышенное чувство собственного достоинства. Только поднимающееся солнце с яркими лучами доносит мысль, что он обязательно проспит. Минут на двадцать, может час, но в итоге так и не поднимет свою тушку из теплой кровати в холодную осень на улице. Даже сейчас стоять на воздухе было зябко в одних трусах, пальцы постепенно деревенели и мелко подрагивали, выпуская конспекты на пол у ног.       Пепел с сигареты стряхивается в поставленную на полу маленькую банку с водой. Когда-то он покупал в ней огурцы маринованные на салат, но выкинуть почему-то не смог. Вымыл и в шкаф на полку засунул, забыл надолго. А затем и в новую квартиру перевез из общежития, замотав ее в десять слоев полотенец и затолкав внутрь несколько пар носков. Удачно с этим пришло осознание, что курить на лестнице не всегда удобно, а значит найти применение вещице в коллекции всякого странного барахла, выбросить которое руки не дошли, все же можно. Так и оборудовал под пепельницу: воды налил, добротно накапал туда эфирных масел и поставил на пластиковую тарелочку на пол. Думал, что приятный запах лаванды перебьет табак, но в итоге в квартиру с балкона несет мерзкой какофонией.       — Так вот кто курит! — Джаст чуть дотлевающую сигарету из рук не выронил от громкого крика откуда-то сверху. Вздрогнул крупно, за низкие перила схватился одной рукой и вжался в них всем своим существом, — а я все думал, откуда воняет!       Задыхаясь от наигранного возмущения, с балкона выше свешивался нелюбимый сосед. Волосы рукой держал, чтобы на лицо не падали, улыбался все так же нагло, а в стертых пальцах сжимал кружку. Смешную такую, с котиком полосатым из мема, большую и явно тяжелую. Ему бы инстинкт самосохранения поиметь, да за поручни покрепче взяться. С пятого этажа не всегда смертельно, но всегда очень больно падать вниз.       У Джаста от этого дух захватывает, что человек может быть бесстрашным настолько, чтобы рисковать собой ради громкого замечания о запахе. Или полным идиотом, что исключением тоже не являлось.       — У тебя сахар есть?       — Что?       — Сахар, говорю, есть? — Терпеливо повторяет парень, опуская кружку на пол возле ног и высовывая голову обратно, — чай без сахара не пью, а у меня кончился.       Джаст плывет от этого. Еще полчаса назад он шел с целью поругать оборванца, пристыдить, а у этого наглости хватает пялиться на него в ответ своими синими глазами и спрашивать сахар для чая. Как можно иметь в себе столько невозможности и при этом не быть убитым каким-нибудь недовольным.       — Есть, — зачем-то тихо отвечает и выкидывает бычок в банку.       — Супер, подожди секунду.       И незнакомец из виду пропадает. Джаст только сейчас понимает, что шея затекла от неудобного положения, что босые ноги от холодного кафеля совсем замерзли и пальцы уже не чувствовались, что последний пепел с сигареты упал на пол и остался там размазанным грязным серым пятном. Что рука на перилах уже ноет от сильной хватки, спать не хочется совсем и что солнце слепит прямо в левый глаз, который вот-вот начнет слезиться.       — Держи, — сосед ловко спускает со своего балкона гений инженерии: граненый советский стакан, оплетенный каким-то замысловатым узлом толстой веревкой. Сидит плотно, но при желании можно легко вытащить. И сообразительность громкого музыканта незамеченной не остается, — отсыпь полстакана хотя бы, а?       Джаст морщится и глаза глупо со стакана на соседа переводит, не моргает даже от удивления. Такого в его жизни еще не было. Бомжи были, креативные соседи по комнате в общежитии, которые на первый этаж через окна третьего пробирались были, суп из тараканов был, даже созданная самостоятельно взрывчатка была, но не это.       Он руками осторожно вытаскивает из веревки стакан, осматривает его, даже дует внутрь, сдувая осевшую на дне пыль, а потом скрывается в квартире. Как дурак стоит посреди кухни и осознает происходящее, не спеша пересыпая сахар из пакета. Где-то внутри рушится надежда на спокойное жилье в тишине, вдали от семьи, трескаются мольбы на хороших соседей. Лучше бы на мошенников наткнулся.       — Спасибо, — Выразительно благодарит сосед, осторожно подтягивая за веревку свой стакан назад наверх. И улыбается так лучезарно, искренне, что ямочки на щеках видны. Их Джаст даже без очков подмечает, запрокинув голову — я Алфедов, кстати. Повезло же с соседом.       — Очень, — мрачно отзывается в ответ Джаст, показательно опуская голову назад. И внезапно этот парень ему таким раздражающим показался, слишком шумным, крикливым даже, от него голова болела уже неделю, и ноги ужасно из-за этого сахара замерзли. Но, почему-то, в ответ представился привычным полушепотом, доставая из пачки вторую сигарету.       Чиркнул старой зажигалкой, поджег не с первого раза и глубоко затянулся. Дым горький в легкие пустил, дышать перестал, задерживая его внутри до жжения. В голове от всего этого гул стоял до одури мерзкий, в ушах звенело противно и перед глазами солнце расплывалось целыми пятнами. Повисшая тишина не напрягала, успокаивала мозг и давала вдохнуть прохладный воздух полной грудью наконец спокойно, без внезапных вздрагиваний от каждого шороха. Вечно барабанящее от страха в клетку ребер сердце тоже наконец успокоилось. Под окном тихо стрекотали жучки, а ранние птички еще не успели заголосить свои песни.       Алфедов, спустивший ноги с балкона, громко сербал чай. Видимо сел на пол и просунулся между прутьев перегородки, удобно устроился, размеренно болтал ступнями в воздухе. Джасту самому захотелось плюхнуться так же, уткнуться лбом в ледяной металл и прикрыть блаженно глаза. Только если у соседа ноль мозгов и понимания последствий, то Джаст позволить себе усадиться прямо на пол не мог. Затянулся еще раз и показательно выдохнул вверх, вставая на носочки, чтобы мерзкий клубень дыма точно дошел наверх до чужого носа. Небольшая шалость по сравнению с долгими страданиями.       — Ну и мерзость! — Алфедов наверху показательно замотал руками вокруг себя и злобно качнул тощей лодыжкой. Шалость удалась, а догадка о чужой ненависти к табаку подтвердилась жирной галочкой где-то далеко на подкорках мозга. Даже тихий смешок не дошел до задыхающегося возмущением соседа, завязавшего лирику о вреде курения, — вообще это легкие убивает, рак вызывает. Да и воняет мерзко, в чем прикол? Типо киношно сжимать папиросу в руках, чтобы выглядеть серьезнее?       Джаст промолчал, не спеша давать ответ на вопрос. Сам задумался зачем это делает, зачем медленно убивает себя, зачем кашляет по утрам. А потом выкинул окурок, облокотился на перила локтями и зачем-то завязал разговор.       — Жизнь убивает, а это — один из способов расслабления. Курит больше шестидесяти процентов населения земли, так что не то что бы это какая-то редкость, — Умничал, вспоминая все красочные таблицы из научных статей с громкими названиями, — только не так пагубно, как алкоголь или наркотики.       — Все равно, — Алфедов тяжело вздыхает и замолкает, возвращая желаемую тишину. Размытым зрением видно, как он ногами сначала потряхивает, а потом и вовсе подтягивает их к себе наверх. По звуку поднимается, кружку свою веселую в руки берет и стучит по ней мерзко ногтями. От этого ему эти ногти вырвать хочется вместе с пальцами. — ладно, спокойной ночи. Или доброго утра уже.       Джаст от этого глаза со своих рук на небо светлое поднимает. Первые дни без туч тяжелых и долгих дождей, барабанящих по стеклу большими каплями. Неделя обещала быть теплой для осени, солнечной, идеальной прямо. Привычный плащ можно было еще немного поносить, не менять на зимний шуршащий пуховик и теплые брюки с начесом. И все действительно было как в сладких мечтах о взрослой жизни из детства, о свободе из унылой школьной юности, о покое из безумной недели.       Внутри не стало тише, только холоднее. Он попятился назад, в душное тепло комнаты, где темнота могла быть спасением, а звук все еще преследовал его в голове, эхом отзываясь в каждой клеточке измученного тела.       Греть постель некому, остается сворачиваться калачиком под пуховым одеялом и подкладывать руку под бочину, чтобы пальцы из ледяных стали хотя бы терпимыми, гнущимися, податливыми. Будильник переставляется с семи на час, потом с часу на два и с двух на три. Выспаться было чуть важнее, чем получить очередную похвалу. Джаст низкой самооценкой и синдромом отличника не страдал, но вот затяжной бессонницей, ухудшающейся постоянной мигренью и шумом — вполне. Пока шансы вырвать гроши отдыха есть — он будет держаться за них зубами.       Но спокойствие было обманчивым. Всего через несколько коротких часов Джаст резко вскинулся на постели, сердце бешено колотилось в груди, каждый нерв кричал. Знакомые, до тошноты громкие гитарные аккорды сотрясали потолок над его головой, сопровождаемые глухим, пронизывающим басовым ритмом. Музыка вернулась. И вернулась с уже новой песней, которую до этого ни разу не играли. Алфедов решил дать крохотных несколько часов сна на передышку, прежде чем рывком снова втянул Джаст в омут настоящих страданий. Это был не просто шум; это было вторжение, постоянное, неумолимое, идущее прямо из потолка, сквозь его кости, в самый мозг. Он был уставшим, чертовски уставшим – от бесконечных строк кода, от зубрежки до рассвета, от постоянной борьбы с дедлайнами. Но теперь к этой физической усталости добавилась глубокая, разъедающая усталость от беспомощности.       Джаст остановился посреди кухни, глупо уставившись на пакет сахара на столе. Вчера показалось, что это все было страшным сном, простым кошмаром, сегодня — личным адом, в котором застрять оказалось страшнее, чем быть отчисленным. Его мозг программиста, обычно столь четко и логично раскладывающий сложнейшие задачи на элементарные алгоритмы, до сих пор был парализован мигренью. Но сейчас, когда последние остатки вежливости сгорели дотла, в его сознании начала проступать холодная, опасная ясность. Разговоры бесполезны. Мольбы жалки. Это не недопонимание; это было преднамеренное, постоянное нападение на его здравомыслие.       Обычные человеческие взаимодействия не работали. Это была система с багом, которую нужно было исправить. И у Джаста было достаточно инструментов в арсенале. Он медленно поднял взгляд к потолку, откуда все еще доносилось приглушенное эхо музыки. На его лице, измученном болью, проступило выражение, жуткое в своей спокойной решимости. Он больше не будет просить. Он найдет способ. Другой способ, системный. Он заставит этого чертова гитариста замолчать.