Струны

      Когда зарождается идея — не идет сон.       Джаст болел этим, как болел постоянными мигренями, как слабым зрением и гитарными басами над потолком. У него по дискретной математике незачет и разочарованные глаза преподавателя по профессиональной этике от количества прогулов. У него голова болит и сердце тарабанит со всей силы куда-то в ребра, изо рта лезет вместе с ужином каждое утро под аккомпанемент из глухой музыки и детского плача.       Может раньше не фокусировался на том, что ребенок снизу тоже громко кричит, а может сейчас нервы в этой квартире раскалены до отправной точки прямо в преисподнюю.       Только один он уходить не собирался. Если из-за усталости у него откажут руки — Джаст научится держать мышку ногами. Если и те откажут, то просто выползет на лестничную клетку и вцепится в глотку зубами тому, кто мешал спать. Белокурый сосед вовсе не имел ни стыда, ни совести, ни малейшего понимания своих действий.       Джаст решил действовать, когда выходя на учебу впервые ощутил это.       Он стоял у самой двери, прижавшись плечом к холодной, шершавой штукатурке, и каждая клетка его тела кричала. Здесь, в узком пространстве подъезда, звук был не просто громким – он был осязаемым, физическим ударом. Даже чувствовалось, как под кожу забираются холодные пальцы острой боли, как в голове копошится огромных размеров паника и заменяет собой все свободное пространство. Бетонные стены и пол работали как огромный резонатор, усиливая каждый взмах по тонким струнам, превращая их в ударную волну.       Басы не звучали, они грохотали внутри его черепа, каждая нота – как удар по натянутой струне мозга. Высокие частоты гитары пронзали, словно острые сверла, буравя барабанные перепонки, отзываясь острой болью в глубине ушей. Это было не аудио, это был тактильный кошмар: вибрации ползли вверх по ногам через лестничные пролеты, дробили в груди, отдаваясь в каждом суставе, заставляя челюсти Джаста непроизвольно сжиматься, а мышцы сводить судорогой. Воздух вокруг него вибрировал, заставляя казаться, будто даже его собственное дыхание дрожит в такт этому безумию.       Голова горела. Это была не мигрень, это была инквизиция, словно каждая нота выжигала одну часть из-под коренной системы. Осторожно разбирала на частички кода, заполняла ее вирусами и ошибками. Закрытые глаза не спасали – под веками мелькали пульсирующие багровые всполохи, а сам звук, казалось, проникал прямо в зрительный нерв. Он чувствовал, как его зрение размывается, как мир вокруг него начинает плыть, искаженный звуковым давлением. Горло пересохло, а металлический привкус страха застрял на языке. Джаст стянул с носа очки, позорно выронил из рук на бетон и чуть не наступил следом. Удача, если они не разлетелись под тяжелым ботинком на мелкие осколки. Хруста Джаст не слышал.       Но к физической боли добавилось нечто гораздо более разъедающее – страх быть замеченным. Каждый скрип лифта, каждый шорох на этажах заставлял его дергаться, судорожно озираться, как загнанный зверь. Что, если кто-то выйдет? Сосед с шестого этажа, любящий ходить по лестнице, яркий желтый доставщик, просто незнакомец с одного пролета. Увидят его здесь – изможденного, прижавшегося к стене, с безумными глазами, полными слез, дрожащими руками. Потенциальный позор – быть застуканным в такой уязвимой, почти животной агонии, в то время как весь его внутренний мир разваливается на куски. Это было унизительно до тошноты.       Мозг, привыкший к безупречной логике и четким алгоритмам, теперь был хаотичным клубком. Мысли беспорядочно метались, обрывки кода и формул переплетались с диким желанием закричать, забиться в угол, сделать что угодно, лишь бы это прекратилось. Лишь бы музыка перестала проникать под кожу иглами с крысиным ядом, острыми насечками впиваться в напряженное мясо. Джаст пытался оценить ситуацию, рассчитать риски, найти решение, но каждая попытка мыслить разбивалась о новую волну оглушительного шума.       Отчаяние накрыло его, плотное и едкое, как табачный дым. Оно было в разы тяжелее басов и острее гитарных риффов, потому что это было осознание абсолютного, унизительного бессилия, помноженного на публичность его страдания. Он был всего в нескольких метрах от источника своей пытки, но не мог ничего сделать, кроме как стоять и медленно сходить с ума. Каждый нерв кричал, умолял о помощи. Но помощи не было. Никто не слышал его внутреннего вопля, раздиравшего глотку изнутри.       И в этот момент, когда его разум был на грани коллапса, а тело – на пике сенсорной перегрузки, нечто изменилось. Последние крохи человеческой жалости к себе испарились, сгорели в этом аду. На смену им пришла холодная, обжигающая пустота. Если просьбы не работают, если страдание превращает его в животное, то он ответит по-своему. Нельзя просто выключить громкость. Значит, придется сломать или регулятор, или само устройство. Или того, кто им владеет.       Джаст медленно оседает на холодный бетон. Пачкает грязью с ботинок свой потрепанный плащ, зарывается пальцами в волосы и тихо плачет, позволяя каплям стекать по лицу на шею, оттуда под ворот дурацкой футболки. Слезы отчаяния унять не получалось, чувство страха зажать в тисках в глубине души — тоже.       Какой смех, что ему действительно было страшно. До трясущихся мелко поджилок, до холодного озноба и мокрой от пота спины. Джасту искренне хотелось верить, что его услышал хотя бы Бог. Сжалился на бедным, дал вздохнуть душный подъездный воздух не рывком, а спокойно через нос, позволил дрожащими руками вытащить сигарету из пачки. Половина содержимого рассыпалась по полу, откатилась далеко на другой конец этажа и осталась там лежать, пока Джаст быстро и истерично затягивал в себя горький дым. Им хотелось отравиться сильнее, чем собственной слабостью, засевшей на душе камнем. Тот в воду тянул, из окна повыше, к тишине поближе.       Вслед идет вторая, третья — уже более спокойная. Джаст только сейчас замечает, что безобразно стряхивает пепел на свои голени и бедра, что уже прожег в джинсах дыру и оставил горящий след на голой коже. Выброс адреналина не дал почувствовать боль, не дал отдернуть руку, когда та воткнула еще дрожащую огоньком сигарету намеренно, посильнее. Джаст покрутил, повертел ее, внимательно сфокусировал взгляд на глубоком ожоге. Завтра пойдет волдырями болючими, корочкой покроется и вовсе будет мерзким.       Самое ужасное, что метод работал. Он кашлял, хромал, но тащил на себе неподъемную гору облегчения. Наконец получилось слезы вытереть, волосы поправить, заметив в пальцах несколько больших седых клоков, нацепить очки назад почти что машинально. Потому что мир кругом идет, а сейчас еще и плывет по палубе нечетким пятном. Очевидно, на зачет он тогда не попал, не смог подняться с кровати следующие пару часов. Так и лежал в грязном плаще на чистой постели, залезал с ногами прямо в обуви и вертелся, зажимая уши от малейшего шороха в квартире и на лестничной клетке.       Погруженный в сенсорную перегрузку с головой, разум лихорадочно перебирал варианты мести. Было похоже на поиск бага в идеальной системе, который нужно было срочно устранить.       В состоянии агонии мозг подкидывал самые примитивные варианты прямой конфронтации и зеркальной мести — все мимо. Первый опыт уже показал, что это крайне неэффективно. Хотелось подняться туда, постучаться, кричать, разнести к чертям побитую дверь. Вырвать из усилителя провода, ударить соседа и разбить гитару. Слишком хаотично, глупо. Это эмоции, это не решение — рефлекс животного. Джаст не боец, он мыслитель и стратег, а включение своей музыки погромче означало лишь взаимное уничтожение акустического комфорта и себя лично. Мимо.       Обращение в инстанции тоже давали сбой в этой системе, а значит обращаться в них было крайне глупо, бесполезно, долго. Возможно, Алфедов получит предупреждение, штраф, выговор, а потом начнет свой концерт снова. Ему явно нравилось играть на своей гитаре аккуратными ноготками и ими же выцарапывать мозг всем окружающим. Мимо.       Мелкие пакости. Клей в замок, записки с угрозами, жвачка на ручку двери — детский сад. Это бы унизило Джаста сильнее, чем самого соседа. Разве такую месть за адские страдания он себе представляет, когда называется лучшим студентом своего престижного университета? Точно нет. Мимо.       И на фоне этих хаотичных идей, когда физическая боль и психологическая агония достигают пика, происходит сдвиг. Эмоции не исчезают, но они канализируются. Ярость превращается в холодную решимость, отчаяние – в беспощадный анализ. Мозг, привыкший к поиску элегантных решений сложных задач, начинает работать в другом режиме.       Если Джаст не может остановить его напрямую, то должен сделать его существование невыносимым. Без видимых следов. Без шума для себя. Как сделать его жизнь адом, не нарушая закон и не пачкая свои руки?       Спустя пару дней Джаст начинает рассуждать, как программист, столкнувшийся с нерешаемой задачей: Проблема: Неконтролируемый шум. Решение должно быть контролируемым шумом. Но невидимым. Ввод: Громкая музыка. Вывод: Разрушение спокойствия. Переменные: Частота, амплитуда, время, источник.  Что является носителем проблемы? Звуковые волны. Бинго. Эврика.       И тут приходит озарение, основанное на базовых знаниях физики и склонности к инженерии. Ложка так и застывает в кружке крепкого чая с ромашкой, замирает и не двигается, перестает стучать по стенкам. Этот вариант был не просто "местью"; это был проект. Сложная, многогранная задача, которую нужно было спроектировать, реализовать, отладить и запустить в эксплуатацию. Это то, что Джаст умел делать лучше всего. И в этот момент, в его измученном разуме, отчаяние сменилось холодным, методичным предвкушением. Проблема была определена. Решение найдено. Оставалось только закодировать его в реальность.       И это охватывало с головой, как лавина. На одном дыхании изучал то, как правильно реализовать, как работают звуковые волны и как правильно собрать свое домашнее орудие пыток. Мысль о том, что он сможет взять контроль ситуации в свои руки, сменить свою беспомощность, будоражила сознание, почти что физически возбуждала, лишала сна похуже гитарного звучания. У Джаста не было цели принести вред, только надломить психику и запустить механизм саморазрушения в чужой голове. Ноутбук стал его "бункером исследований". Он не просто гуглил "как отомстить соседу", а нырнул в научные статьи по акустике и виброакустике, патенты на звукоизоляцию и звукопередачу, форумы по DIY-акустике, обзоры профессионального аудиооборудования. Он изучал характеристики материалов, их резонансные частоты. Он скачивал библиотеки по цифровой обработке сигналов, изучал психоакустические исследования о влиянии инфразвука и высокочастотных шумов на человеческую психику. Он был уверен в своей победе.       Тактильные динамики удалось позаимствовать в университете. В первый раз за долгое время Джаст озарял улыбкой преподавателей и одногруппников, поддерживал разговор так живо, как только умел, пугал наблюдателей чертиками, пляшущими в глубине темных глаз. Вытаскивать в кармане плаща динамики из чужого кабинета сначала было страшно, потом — до безобразного весело. Чувство тяжелым свинцом растеклось по венам, а затем оседало приятной сладостью где-то далеко в душе. Предвкушение.       Там же удалось достать и несколько аудиоинтерфейсов. Какая удача! Не найти нужных было бы критично для идеи, могло бы потянуть за собой провал, ведь найти их где-то кроме университета оказалось задачкой с тремя звездочками, как в учебниках математики. Джаст внутренне ликовал, затыкая уши берушами и разглядывая два нужных компонента на своем столе.       Остальные запчасти оказалось найти куда проще, но куда дольше. Одни только провода пришлось ждать больше трех дней, потому что ни в одном магазине найти нужных, аккуратно тонких, Джаст не смог. На все приготовления ушло чуть больше недели. Комната, когда сосед шумел, становилась подпольной лабораторией. Работа велась беззвучно, скрупулезно, в промежутках между громким апокалипсисом и недовольными соседями. Порой даже приходила идея самому шуметь, чтобы Алфедова наверху почаще дергали и прерывали, давая возможность спокойно подумать и крепче обхватить пальцами горячий паяльник.       Дело оставалось за малым — сборка, проверка, крепление. Несколько крошечных шагов отделяли Джаста от начала войны. Музыкальная какофония наконец умолкла. Наступила та редкая, драгоценная тишина, которая лишь подчеркивала предшествующий шум. В этом вакууме Джаст, присев на своем балконе, сделал последний, почти неслышный щелчок. Крышка компактного черного блока, внутри которого переплетались провода и микросхемы, плотно встала на свое место. Его руки, привыкшие к клавиатуре, теперь двигались с хирургической точностью, когда он затягивал последний винт. Убив целый день на настройку кода, можно было не спеша собирать.       Холодный ветерок конца вечера обдувал его лицо, унося остаточные запахи паяльника и металла. В ночной темноте, под редкими отсветами городских огней, устройство казалось просто неприметной коробкой, тщательно спрятанной среди пустых цветочных горшков и инструментов для балкона. Никто и никогда не догадался бы, что внутри этой "черной коробочки" заключена невидимая, безжалостная мощь.       Джаст выпрямился, потянулся, и его взгляд скользнул вверх. Там, на балконе этажом выше, появилась знакомая тень. Дверь открылась и закрылась с легким хлопком. Сосед. Алфедов.       Он вышел неторопливо, с какой-то вальяжной расслабленностью. Джаст не видел его лица, только силуэт, облокотившийся на перила, беззаботно свесивший ноги в черные бездны ночного двора. Опять сидел на холодном кафеле, как больше двух недель назад, но сегодня никто из них явно не был настроен на такой же глупый, бессмысленный разговор. Ни тени беспокойства, ни малейшего намека на осознание того ада, который он только что устроил снизу. Алфедов выглядел... умиротворенным. Счастливым.       Сердце Джаста, которое еще несколько минут назад колотилось от безумной агонии, теперь билось ровно, мощно и холодно. Он не испытывал злости. Злость – это эмоция, а эмоции – это баги. Он испытывал глубокое, почти эстетическое удовлетворение от завершенной работы. Это было похоже на успешно отлаженный и запущенный код, который теперь работал автономно.       Сосед поднял голову к небу, будто наслаждаясь звездным спокойствием. В этот момент он был вершиной мира, довольный своей музыкой, своей жизнью, своим правом на шум. И Джаст, снизу, смотрел на него. Молча.       — Наслаждайся, – беззвучно прошептал Джаст, и его взгляд, обычно погруженный в пиксели кода, стал похож на бездонные омуты, – наслаждайся этими последними моментами покоя. Потому что очень скоро ты узнаешь, что такое настоящая какофония. И она не будет играть по твоим правилам.       Джаст почувствовал легкий ветерок, который, казалось, нес этот невысказанный приговор прямо наверх. Он медленно поднялся, убрал инструменты и спрятал свое оружие в ворохе простыней. Ночь была глубока, город спал. И никто не знал, что в одном из окон только что была завершена подготовка к невидимой войне, которая должна была начаться на рассвете.       Сначала устройство требовалось проверить. Джаст вовсе не был уверен, что смог правильно настроить, правильно выбрать частоту, правильно собрать, что оно хотя бы включится. Он сидел посреди комнаты на полу, ноутбук перед ним светился единственным источником света в сумраке, демонстрируя строки кода и графики частотного анализа. Рядом лежал измерительный микрофон, готовый зафиксировать любой нежелательный звук, исходящий от «оружия».       Джаст набрал команду. Нажал Enter. Задержал дыхание, мысленно готовясь либо оглохнуть, либо потерять сознание.

      Ничего

      Абсолютно ничего не изменилось. Ни звука.       Он подождал. Секунда, две, десять. И тут он почувствовал это.       Сначала как давление. Легкое, неопределенное, в груди, в ушах, словно комната внезапно стала герметичной, совсем без воздуха. Затем давление стало вибрацией. Очень низкой частоты, не слышимой, но ощущаемой на физическом уровне. Пол под ним едва заметно дрожал. Вибрировал воздух вокруг него. И, что самое жуткое, вибрировали его собственные кости. Он почувствовал этот глубокий, утробный гул где-то в солнечном сплетении, в висках. Почувствовал, что сейчас вырвет желудочным соком. Но упрямо зажал рот рукой и согнулся, не желая прекращать эксперимент.       Это было негромко, но вездесуще. Как будто само здание начинало дышать, стонать на глубоких, неслышимых нотах. Это вызывало необъяснимую тревогу, ощущение, что что-то не так, что земля уходит из-под ног, хотя физически ничего не происходило. Сердцебиение участилось. На лбу выступила испарина.       Джаст на секунду зажмурил глаза, пытаясь отфильтровать эти ощущения. Мозг машинально судорожно искал источник, но его не было. Это был шум, который не шумел. Это было ощущение, которое не имело видимой причины.       На мониторе графики показывали идеальное воспроизведение заданных частот. Микрофон молчал – слышимого шума не было. Это было именно то, что он задумал. Идеальная пытка.       Джаст прекратил запись и ткнулся в холодный пол лбом. Дышать стало заметно легче, сердце потихоньку сбавляло обороты. Он изменил параметры в коде: теперь система генерировала частоты в ультразвуковом диапазоне и выше, но с психоакустической модуляцией – очень тонкие, едва уловимые, но навязчивые писки и скрипы, которые мозг мог уловить на подсознательном уровне, даже если они не достигали порога сознательного слуха.       Снова тишина. И снова ощущения. На этот раз это был не гул, а ощущение иголок в мозгу или тонкого, навязчивого звона, который исходил изнутри его черепа. Голова начала слегка болеть, лоб стал тяжелым. Он почувствовал необъяснимую раздражительность, словно каждая клетка его тела напряглась в ожидании чего-то неприятного, что никак не наступало. Это было как комариный писк, который слышишь, но не можешь поймать.       Джаст не мог сосредоточиться. Его взгляд метался по комнате, и ему казалось, что он слышит что-то, чего нет. Паранойя начала прокрадываться в сознание. Захотелось встать и начать искать источник – но он знал, что источник был внутри его собственной системы, которую он создал и сейчас лишь тестировал. В конце, когда он отключил систему и медленно выходил из-под ее воздействия, лицо перекосила странная гримаса. Это была не улыбка удовольствия, а скорее удовлетворение от того, что гениальный, но беспощадный замысел сработал. Он больше не был беспомощной жертвой.       Джаст поднялся, вытер пот со лба. Комната медленно приходила в себя, возвращаясь к своей обычной тишине. До момента активации он испытывал нервное, но возбужденное предвкушение успешного эксперимента, готового провалиться. Когда эффекты начали проявляться на нем самом, его охватил почти физиологический шок. Это было намного хуже, чем он ожидал. Одно дело – теоретизировать об инфразвуке; другое – чувствовать, как он выкручивает твое нутро наизнанку и выкладывает замысловатые узоры под веками. Он почувствовал мимолетное отвращение к тому, что создал. Но каждый удар волны, каждое подсознательное раздражение, каждый всплеск тревоги подтверждал его правоту. Он страдал от этого шума, и теперь заставит страдать того, кто его породил.       С кухни был притащен тяжелый, высокий табурет еще советских времен, чуть не отбивший ноги и пальцы. Перемещая его по квартире, Джаст методично простукивал другим концом отвертки по потолку, внимательно вслушиваясь в каждый звук. На местах, в которых он был более звонким, фломастером оставлял яркие красные крестики.       Вспоминал планировку квартиры, которую удалось увидеть в зеркале на двери, пытался понять где обычно стоит усилитель. Предположительно в комнате над залом. Из четырех крестиков был выбран один по центру потолка. Закрепляя устройство Джаст услышал, как закрылась дверь балкона — Алфедов зашел к себе и чем-то кромыхал прямо над головой. Идеальное время, идеальное место. Зубами отгрызает плотную ленту и приклеивает ее к потолку, тут же уходя в комнату за ноутбуком. Руки чесались опробовать его творение.       Запуск. Секунда, две. Минута. Что-то громко упало наверху, а следом хлопнула дверь балкона и с улицы послышался тихий кашель. Оно действительно работает и работает даже лучше, чем предполагалось.       — Все хорошо? — Джаст зачем-то поднимает полупустую пачку со стола и закуривает. Упивается тем, как нервно дрожат чужие пальцы, свешенные за перила. Сейчас они казались еще более бледными.       Алфедов сверху от голоса вздрогнул, одну руку увел из поля зрения, а затем свесился весь сам. Опять перемахнул телом через холодный металл, разглядывая чужое лицо. Только теперь он почему-то не улыбался. Раскрытым ртом хватал воздух, дрожал, хмурился и постоянно прикрывал свои яркие глаза.       — Ты не чувствуешь ничего? — голос наконец-то тихий, дрожит.       — Нет. А что должен?       — Не знаю.       И пропал. Кажется, сел на корточки, потому что колени сверху хрустнули, и плотно обхватил перегородки пальцами. Джаст победно затянулся. Он выиграл.