Струны

Джаст надевает на руку резинку, завязывает хвост на макушке. Открывает дверь. Одергивает вниз рубашку, собравшуюся складками. Зря. Все равно лезет обниматься, сжимая в руках гостя. Волнуется? Пиздец как. На пороге двое.  А Санчез-то теперь накачался, с непривычки трещат кости от его медвежьей хватки. И пиджак его этот красный, выбранный, кажется, не им, сидит идеально, приталенно и невероятно красиво.  — Рад тебя видеть, — и не врет ведь. В глазах искры плещут через край и сверкают покруче бенгальских огней, облитых керосином. Пахнет мандаринами и корицей. Так, как надо, как хорошо. И Санчезу невероятно идет этот запах. — Джаст, это Барси. Мой друг. Барси, это Джаст.  Алфедов с тарелкой салата за спиной фыркает гаденько, сговорчески. Он явно догадывается, какие сплетни будут, как только закроется дверь.  – Я не друг? — паясничает Джаст, боковым зрением замечая проскользнувшего парня. Он с кухни в зал почти что гуськом бегает, пригнувшись в три погибели, прячась от глаз. — наслышан о тебе.  — И я тоже. Очень приятно, — Барси сверкает. Буквально. У него на волосах блестки от пластиковых шаров и на свитере с явно пьяным снегирем искринки светятся. Новогодний настрой. — а там Алфедов шкерится, я так понимаю?   Санчез кивает. И это, наконец-то, не тень с названием «человек». Это теперь самое живое, что только может существовать на всем белом свете. Неловко сидящий рядом с тем, кого друзья уже полгода как кличут в тихих сплетнях «парнем», лучший друг. Барси идеальный по рассказам, хороший по впечатлению и невероятный по тому, как заставил сверкать потухший костёр. Не «правильный». Не «подходящий». Упорный и забавный, когда держит контейнер с какими-то печеньями в руках, как самое ценное. Джаст почти уверен, что если сейчас попробует отнять этот кусок пластика силой, то Барси вцепится и оттяпает в лучшем случае пару пальцев.  Два года дали о себе знать еще на пороге квартиры, когда под кожей что-то затрещало от объятий и надломилось от улыбки. Старые раны ноют и болят так, что сводит кости. Особенно по ночам, когда приходилось дрожать и прятаться, вспоминая лавочку. За телефонными разговорами и чаем в чужой квартире, потихоньку заполняемой какими-то игрушками, ватманами с ровными чертежами и горой таблеток. Тот шрам не пропал: сидит под ребрами, воняет гнилью, выскакивает на медицинских анализах раковой опухолью, но уже не похож на открытое пулевое ранение прямо в сердце. Если соль насыпать, то не адские муки, а неприятные крошки.  Алфедов по бокалам разливает вино. Джасту с шуткой плескает сок и под столом стукается нарочно коленками. Забавно ощущать касание того, кого любишь, наблюдая при этом притирки двух неловких ламонтинов, пытающихся усидеть на одном диване. До курантов двадцать минут и по телевизору крутят конец какого-то советского фильма. Приключение Шурика. На других каналах поют звезды эстрады девяностых. Барси наконец выпускает из рук свой кусок пластика, опуская на край стола.  Джаст музыку не любит. Певцов, годящихся ему если не в отцы, то в деды, тем более. Громко и фонограмма звенит в микрофоне слишком четко. Алфедову, кажется, нравится. Он довольно кивает головой в такт шизофреническому ритму и давит под столом носком куда-то промеж пальцев. Джаст искренне пытается понять в какой момент он оказался главным врачом в сумасшедшем доме.  — А это что? — тычет пальцем в потолок Санчез, отвлекаясь от своего мандарина. Мучает его покруче специалиста по пыткам, отгрызая зубами кожуру и выдирая пальцами косточки.  — Паразитический кустарник, нарушающий экосистему жилища, — Джаст оттаскивает кота от яркого шарика с ящеркой, отдает его в  свободные руки Барси. Заливистое мурчанье раздается под шумом незатейливой мелодии из телевизора, убавленного на минимум.  — Это я омелу повесил.  Алфедов со вздохом зачерпывает крабовый салат. Он привык. Его ходячее недоразумение в очках с самого утра бродит привидением и стонет о том, как это глупо. Сейчас Джаст, раскрасневшийся и счастливый, пытается объяснить улыбающемуся во все зубы Барси разницу между компилятором и интерпретатором, используя в качестве примера тарелку оливье. Тот глаз не сводит с Санчеза и это видно. Всем поголовно. На щеках малиновое вспыхивает ярче новогоднего фонарика.  — Он сейчас или лопнет, или эволюционирует в голубя. Поцелует? Твоя ставка? — тихо шепчет Алфедов, пряча улыбку за бокалом с соком.  — Нет, — не отводя глаз от карикатуры и едва слышимо в ответ бросает Джаст. Он оставил оливье и закинул горошину в стоящую рядом тарелку с остатками крабового салата. — А я говорю «да». Если я выиграю, то ты лично поешь караоке-версию «Ибица» с полным погружением в образ.  Кажется, шепот все же громкий, потому что Санчез тут же стреляет в них шкуркой от мандарина через стол, как гранатой без чеки. Алфедов сбоку забавно хрюкает и трясется от смеха прямо в ухо.  Кап нет, беруш нет. Джаст привык к шуму, к крикам и лязгам тонких струн, даже научился перебирать пальцами простые аккорды. Теперь смотреть на гитару можно было без страха треснуть пополам и проломить ей чужую голову.  Джаст Алфедова любил, наверное, сильнее, чем кого-либо когда-либо. Привык к тому, что вместо тишины и клацанья новой клавиатуры, которую за место старой к недавно собранному компьютеру на новый год подарил Секби, у него басы и вибрирующий пол под ногами. Иногда казалось, что проще просто научится летать, лишь бы кости не дребезжали. Выживать приходилось страшно; проснуться от холодной руки где-то под бочиной и от тихих бормотаний сценария новой пьесы тоже было неожиданно. Едва различимый шепот в темноте выглядел почти как призывание сатаны. Утренний Алфедов даже его немного напоминал, скаля зубы и тыча пальцами в ребра. Время идет, а старые привычки все так же идут мурашками и заставляют вставать волосы дыбом даже на пятках.  До новогоднего обращения меньше десяти минут.  Санчез не сводит взгляд с повешенной над ним омелы и пытается переосмыслить свое существо. Джасту смешно до морщинок у глаз, до леденящих тычков в бок. По столу катятся остатки яблока, которое кто-то из них методично грыз с влажным хрустом.  — Сань, — Алфедов подмигивает через стол. Мандариновая долька, как метко запущенный снаряд, оставляет на лбу липкий след. — да я же ничего еще не сказал!  Барси неловко смеется, глядя на Джаста поверх бокала. Заговорщически и так забавно, что становится комично. — Вот и молчи, — Джаст пихает пяткой лодыжку под столом. — пошли покурим, пока обращение не началось. Джаст в чужие отношения лезть не хочет. Это не его дело. Он друг. Опора, возможно, поддержка или помощь. Джасту делать в комнате с раскрасневшимся от чего бы то ни было Санчезом и не-его-Барси делать нечего. Алфедову тоже.  Балконный пол усыпан снегом. Босые ноги оставляют следы. Джаст недавно узнал, что у него плоскостопия.  — Барси хороший мальчик, — Алфедов тихо смеется и пробует выпустить колечко из дыма в потолок. Не получается. Пахнет яблоком и ментолом. — явный газ.  Джаст курит теперь сигареты с кнопкой, от которых не слезятся глаза и в легких не висит удушье. Он все еще слышит шаги таракана за стеной и как в квартире на два этажа ниже семья с уже не грудным ребенком взрывает хлопушку с балкона. Разноцветное конфетти сыпется на чистый снег и чужие подоконники. Один раз в год простительно. Ровно до второго числа.  — Прикинь придем, а они разругались, — Джаст затягивается и берет чужую руку в свою. Холодная, грубая. — дурацкая идея была.  — Ты пессимист. В новогоднюю-то ночь! Я слушал Санчеза два месяца, — Алфедов закатывает глаза и сжимает пальцы в ответ. — я уверен, что они не разругаются. Не веришь им, так верь мне. И Джаст верит. Джаст знает, что тот прав, потому что так было всегда.  Тишина впервые кажется давящей на мозг и уши. Он слишком сильно привык к тому, что теперь вокруг всегда что-то поет, дребезжит, стучит и падает. Именно это сейчас —  приятная стабильность в бензиновой луже.  Не хихикать не выходит, когда тебя целуют настойчиво и щекотят пальцами по ребрам. Не смеяться во весь голос не выходит, когда ледяная ладонь лезет под свитер и мнет горячий бок. Джаст полюбил этот шум, эту температурную возню и бомбу замедленного действия в их общей квартире, громко шлепающую босыми ногами по ламинату.  Из зала слышно начало обращения. И неловкую, звенящую тишину.  Барси держит Санчеза за руку под столом, поглаживая ладонь пальцем. Алфедов улыбается и молчит.  Пробка хлопает под куранты и запах мандаринов смешивается с не исполнившимися мечтами. Звон бокалов и треск падающей с елки игрушки. Кот таскает по полу за ниточку шарик с ящеркой, до которого наконец добрался. Ярко-желтый пластик летает по коридору, как снаряд. Джаст знает, что потом будет проклинать все, на чем стоит белый свет, вытаскивая его из под дивана.  Куранты добивают двенадцать ударов. Все желания загаданы. Все люди ушли вместе с ним в следующий год. Почти.  — С новым годом!  Секби кричит в трубку так, что фейерверки на фоне почти не слышны. Шумит салют, серпантин, и о динамик трется кот, фотографиями которых завалены все чаты. Санчез ему смеется. Санчез теперь всегда смеется, потому что ему искренне весело.  — Как вы там?  На экране из темноты вспышка с улицы выхватывает силуэт. Секби улыбается и жмурится до смеющихся морщинок у глаз, сжимая бокал в длинных пальцах. Подтянулся за полгода, что Джаст его не видел, даже накачался по ощущениям. Камера не смогла бы передать то, как сильно другу идет его желтый цвет и дурацкий красный колпак Санты. На Альцесте, подключившимся к звонку только сейчас, оленьи рога с колокольчиками. На него их явно надела жена.  — Мы отлично, — Алфедов втискивается в кадр. Еще немного и он влезет Санчезу на голову, свесит ножки и помашет в объектив. Главная звездочка на елке и самая большая заноза в заднице. — празднуем. Вы там как? Барси, кажется, неловко. Джасту тоже было бы неловко наблюдать за тем, как его не-парень посылает огромный и самый искренний воздушный поцелуй куда-то сквозь интернет и километры.  — Супер! Игру одобрили на выпуск! — пытаясь перекричать вопли на фоне, Секби крутит камерой вокруг. Красиво наверняка, если бы разглядеть можно было хоть что-то. — а, вам же не видно нихера. Ну ладно значит!  И он хохочет так, что закладывает уши. Джаст чувствует, как его руку обхватывает холодная ладонь. Грубая подушечка скользит по тыльной стороне.  Альцест рассказывает о том, что у них сугробы «по самые яйца» и какой-то урод по окнам стреляет из салютов.  Новый год пришел с новым миром, новым счастьем и тем, что называется «любовь»