Струны

      Просыпаться и не понимать где ты находишься, кто ты, что произошло вчера и сколько сейчас времени — чувство неописуемое. Что-то между желанием в последний раз выдохнуть прямо там, где глаза открыл, и ударом адреналина по уставшим мозгам. Ядерная смесь с послевкусием гнилой паники.       От дивана спина болит и шея ноет, словно вот-вот сорвется с позвонков. Рука занемела, прижатая к обивке.             Неудобно, тяжело.       Тяжело. Так больно.       На груди лежит пригревшись чужая голова. Тонкие пальцы тычут в экран телефона, увлеченно читая какой-то чат с яркой аватаркой, сообщений в котором без очков не разглядеть, даже если постараться. Джаст свободную руку вплетает в волосы, пятерней перебирая тонкие прядки. Точно, вчера он уснул в чужой квартире, убаюканный тихим храпом. Медленно приходит догадка, что у Алфедова проблемы с носом. Был сломан? Кривой?       — Доброе утро, — снизу негромко и хрипло спросонья отзываются, не отрывая взгляд от экрана, но к ладони ластятся неуверенно. Словно секунда, и она исчезнет насовсем, — очки где-то на полу, телефон под подушкой. Хочешь есть — или готовь сам, или пиздуй к себе.       Поразительная предусмотрительность, отточенный в голове до идеала сценарий. Впервые без лишней артистичности и с щемящей из всех возможных трещин усталостью в голосе. Узнавать кого-то заново определенно сложно. Понимать, что ты можешь ошибаться в собственном мнении о человеке — еще труднее. Когда Джаст впервые познакомился с Секби и поселился с ним в одной комнате общежития, то заучивать повадки нового временного соседа пришлось долго. Привыкать к грохоту глубокой ночью, потому что тот вечно сидит допоздна со своей игрой, мыть за ним грязные кружки и жевать неудавшийся кулинарный шедевр. Это стоит сил, времени и терпения. Теперь приходится все повторять, узнавать чужие привычки и границы дозволенного, пугаясь и трясясь. Это даже почти интересно.       — Ты храпишь во сне, — выдавливает сонно, фокусируя взгляд на паутине трещин на потолке. Побелка светит отчетливым следом от ботинка и крошечным пятном. Смотреть в потолок, пытаясь определить траекторию пылинок в луче света, проще, чем анализировать текущую ситуацию.       — А у тебя ноги ледяные, но я же молчу, — парирует Алфедов, поднимая голову и задирая чужую футболку щекой. Волосы торчат в стороны, как антенны, пытающиеся поймать связь с космосом, — а еще у меня на ребрах отпечаток твоего телефона, который ты оставил в кармане.       — Это цена за здоровый сон, — по животу ползет сквозняк и горячее дыхание. Губы трогает искренняя улыбка, нежная и приторная, сладкая. Ощущение, словно два котёнка учатся делить одну крошечную, скрипучую территорию, — а моя цена — занемевшая рука.       Джаст тихо смеется, наматывая на палец короткий волос. Очерчивает скальп, чувствуя на собственной шее тяжелый, нервный выдох, а под боком вибрацию телефона. Определенно не его. Пытается вспомнить алгоритм выхода из подобной неловкой ситуации, но в ментальной библиотеке есть только инструкции по эвакуации из горящего здания и руководство по настройке сервера. Неудобный, пружинистый диван — тоже своего рода полыхающий дом, готовый обрушиться в любую секунду. Пахнет жареным, пылью и ментолом.       Очки на полу, гитара в углу, два идиота на диване. Ничего не решено. Ничего не понятно. Но лежать тепло и приятно, а это уже что-то.       Джаст затекшую руку медленно сжимает в кулак пару раз, пытаясь вернуть кровоток к окончаниям. Пальцы деревянные, несгибаемые, идут больнючими мурашками. Алфедов приподнимается на локтях и смотрит сонно, устало куда-то на уровень ключиц. Ему тоже неловко и страшно. Любой адекватный бы испугался, если бы проснулся на маленьком диване, явно не рассчитанном на такую массу двух тел, с другим человеком. Малиновое на щеках и шее выглядит липко и до ужаса сладко. Джаст рукой по ледяной спине гладит, сжимая нарисованному мишке морду четко на уровне глаз. Кожа под тканью холодная, мягкая, пахнет пылью старой обивки, остатками сна, вчерашним чаем и глупостью, которая пропитала все помещение. Двигаться лень, спихивать с себя на пол далеко не легкое тело — тоже.       Капитуляция на чужой территории, синий экран перед глазами после поцелуя куда-то в ключицу. Холодные губы остаются обжигающим шрамом. Не интимно, не вульгарно и вызывающе — единственное, куда может дотянуться человек, лежащий сверху пластом и наваливающийся всем весом. Очевидно намеренно. Утренняя ленивая глупость никогда не казалась такой приятной. Всегда мигрени, шум гитары и детский плач. На пятом этаже ничего не слышно, пока музыкант не начинает играть на нервах. Тут можно выдохнуть хотя бы сейчас, перетерпливая слабые головные боли.       — Кофе будет? — зевает во всю пасть Джаст, не прикрывая рот. Руки заняты, какая печаль, приходится довольствоваться чужим недовольным взглядом и читаемым упреком про отсутствие воспитания.       — Я тебе личный бариста? — дергает ногами, осознавая какой узел там завязался. Сцепленные лодыжки, заледеневшие за ночь, неприятно ноют, — пить кофе по утрам вредно для здоровья.       — Тогда последний, кто встанет, пойдет грешить и наводить его.       Никто не встает. Даже не думает, если так посмотреть. Алфедов подбородком на чужую грудь опирается, собственные ноги выпутывая из узла. Щупает почву, заглядывая в глаза мутным, но щемяще нежным взглядом. Джаст устал, если честно, до крайности. До ручки, до критической отметки на всех устройствах, до секунды на таймере бомбы, оставленной в людном торговом центре. Альцест говорил, что уставать — нормально. Только он не объяснял что делать, когда эта липкая заебанность приклеивалась к затылку и висела мертвым грузом день, два, неделю, месяц. Как пластыри на стертых тонкими струнами пальцах. Сначала не наклеишь нормально, а потом отдираешь грязный клей вместе с кожей.       Не то что бы ощущать на себе заинтересованный взгляд плохо, вовсе нет. Просто не такой, что прожигает лоб насквозь и внедряется куда-то под ребра острой сосулькой. «Ты любим» — фраза в их случае очень громкая и приторно-сладкая, пропитанная ложными надеждами на какое-то счастливое будущее. Какое оно вообще может быть у диаметрально противоположных людей? Очевидно: либо до гроба, либо до психиатрии. Третьего варианта не дано. Точка. И верить в то, что они будут исключением из всех правил логики, здравого смысла и иронии, по меньшей мере тупо.       Но Алфедов, судя по всему, либо был Джастом переоценен, и на деле умом не отличался, либо был слишком хитрым и трусливым одновременно. Упрямый, как баран — если ворота не открывают, то снесет к чертовой матери. И он доказывал это из раза в раз, из случая к случаю. Сначала — адским шумом, вторжением в череп вибрацией усилителя и полным игнорированием просьб, угроз, мольб, молитв, чего угодно в принципе. Затем — этими глупыми переглядками и спором за то, кто пойдет грешить утренним кофе, сжимая в пальцах воротник футболки. Прилип, как банный лист, громко пыхтел и раздражал барабанные перепонки.       «Выводит» — думал.       «Тоже боится» — осознавал.       Джаст гладил ладонью лопатки и забирался пальцами в волосы. Он тоже упертый, тоже действует людям на нервы одним своим существованием, споря с пеной у рта о чем-то умном и одновременно настолько тупом, что никогда в жизни повторить не захочется.       «Я не сбегаю» — Бледная ладонь вдоль запястья, пятная горячую кожу холодом.       «Я все еще здесь» — Пальцами по скальпу, аккуратно наматывая белобрысые локоны.       — Ладно, я пойду включу чайник, — первый проигравший в гляделки. Моргнул — пошел на кухню, — ты идешь со мной. Я не дам тебе полежать. Либо ты поднимаешься, либо я начну напевать саундтрек из Игры престолов.       Если бы наглость имела человеческое имя, то она бы определенно носила гордое и красивое: Алфедов. Не нужно быть ни гением психологии, ни социально активным психом, чтобы это понять. Хватит взгляда, пойманного снизу вверх, тычка в бочину и даже легкого пинка под лодыжку. Как пятиклассник, сорвавшийся с последних уроков ради пустой детской площадки со скрипящей качелью. Вверх-вниз. Вверх-вниз. До солнышка. До кислой рвоты.       — Ты вообще хоть когда-нибудь молчишь? — колко.       — Когда не боюсь тишины, — метко. Определенно нарочно. Джаст предполагал, когда появился страх. Почему появился страх.       За чаем Алфедов рассказывает историю о том, как в седьмом классе он поспорил со школьным другом на булку из буфета, что сможет залезть на перекладину сцены. Залез. Снимали потом его цирковое представление по спуску на камеру, потому что концерт оказался не для детских глаз, а для взгляда врачей скорой помощи. Потому что падающий носом вниз ребенок — зрелище веселое. Джаст думает, что эту информацию предпочел бы забыть и просто считать , что нос Алфедову сломали все же за очень острый язык и парадоксально тупой, невинный взгляд. Может хоть так было бы какое-то объяснение тому, что он напоминает скорее барана, любое парнокопытное в целом, чем человека, способного поспорить на булку из буфета.       Джаст чуть не сломал руку, когда упал с дерева, споря с каким-то мальчиком во дворе о том, что синий рейнджер круче красного. Алфедов смеялся во весь голос, булькая в кружку, сплевывая чай в раковину, давясь и кашляя. Бессмысленный разговор об этом — верх идиотизма, пустая импровизация, заставляющая улыбаться и стучать по чужой спине. Два идиота. Как пингвины, пытающиеся ухаживать за выбранным партнером путем дарения самого красивого камушка. Так же и они — методом тыка по чужим ребрам. Пингвины, наверное, все же чуть умнее.       — Как человек вообще может вести себя так? Я был о тебе лучшего мнения, — он сербает напоследок кофе, поднимаясь со стула вялой, тягучей жижей. Позвонки скрипят. Осталось проснуться окончательно, а не продрать еле-еле глаза и сделать вид работоспособного создания.       — Да ладно. Ты как монолог Камю: много пафоса о бессмысленном, но в итоге — просто ошибка сегментации. Скучно.       — Поплачь об этом обязательно на досуге, — Джаст спотыкается о провод на полу кухни, не имеющем начала и конца, удерживаясь на одном божьем слове и дверном косяке, — твоя квартира — это квест на выживание. Я тут уже нашёл три носка, ни одного парного, и книгу Бодрийяра на полу. С пометками на полях, которые умнее оригинала. Не думал убраться?       — Я убирался недавно, — жмет плечами, устраиваясь на скрипучем стуле удобней. Начинает казаться, что в этой квартире скрипит, булькает, шкворчит и звякает абсолютно все.       — Халтурщик. Ненавижу это.       — Врешь. Тебя не нервирует моя халтура, потому что она — единственное, что не поддается твоему контролю. Это не очень здорово. Не думал сходить к врачу?       — Один один.       — Как забавно, что я легко попал на старые шрамы, — Алфедов смеется и улыбается в кружку. Синие черти, не иначе, отражение находят теперь в любой блестящей поверхности.       — У меня нет шрамов. Только чистый код.       — Врешь опять, — он наклоняется ближе, опуская ступни на холодный пол, проводит пальцем вдоль внутренней стороны бедра, надавливая чуть выше зажившего рубца от сигареты, — у тебя есть шрам тут, как минимум.       — Чего блядь? — Джаст глаза распахивает от удивления, делая шаг назад, — ты-то откуда знаешь?       — А ты в трусах больше щеголяй по квартире. Я надолго запомнил, как ты среди ночи пел у себя на кухне. Мой будильник с тех пор имеет твой вокал в качестве рингтона, чтобы варианта «не проснуться» не было, — он смеется беззвучно, смахивая на нос белую прядку волос, — позвал бы, я бы тебе в подтанцовки пошел.       Джаст думает, что трещины в чужом характере принять невыносимо сложно. Любой бы подумал. Ты не знаешь человека — он тебя тоже, но синергия звездами мелькает перед глазами такая, что получше дуэта музыкального архитектора и лучшего сценариста будет. Парадоксально неправильная ситуация. Парадоксально неправильная жизнь, подкидывающая в костер побольше дров и тушащая пожар керосином.       Принять то, что человек из снов отличается во всем от того, кто на самом деле сидит на скрипучем стуле и пьет горячий чай с тремя ложками сахара, сложно. Как и не ловить на себе неловкий взгляд из под кружки, сжатые в полоску губы. Никто и никогда не страховал жизнь от глупости и иррациональности в виде ладони на собственной груди, когда в росте равняются и в объятия утянуть не рискуя.       Джаст думает, что теперь это все еще более неловко, потому что Алфедов волнение не только в глазах ловит, поднимая голову, но и кожей чувствует. Вот только когда тот кисть горячую себе на грудь подтягивает, понимает, что переживал зря — сердце еще громче грохочет под ребрами, толчками в пальцы отдаваясь. В отношениях боятся оба.       Отношениях ли?       Игра в одни ворота — считать, что ты победитель во всем. Джаст считал, пинал мячик в сетку и не промахивался, выглядывая в таблице лидеров собственное имя.       Победа — гениальная идея после сенсорной перегрузки. Игра в бинго, где каждая клетка совпала с номером на бочке.       Победа — убивающая морально вибрация Сладкой Мести. Оптимизация пространства для собственной работы.       Победа — синий загнанный взгляд, свешенный через перила балкона. Чужой страх.       Победа — чувство власти, сменившее беспомощность. Гнилое нутро с умом вперемешку, как отвратительное рагу.       Джаст играл и Джаст выигрывал. Всегда. Раздражая людей, создавая конфликты на пустом месте, подавая холодную месть так, что глотку сводит от азота с железным привкусом крови на губах.       Проигрыш — сны и звезды вместо песка. Раздробленные топором позвонки.       Проигрыш — ледяные, трупные губы. Желание узнать, что ползает под трещинами на чужой маске и в складках идеального пиджака.       Проигрыш — чай на скрипучей шумной кухне, саднящие пальцы. Покрасневшие от струн.       Играя больше ждешь победы. Было бы здорово, будь жизнь действительно футбольным полем, на котором ведется счет, а не случайным кодом с не-случайными цифрами, складывающимися во что-то правильное. Даже если не ждешь — оно приходит. Вытаскивает рывком из зоны комфорта в реальный мир, дает походный рюкзак с противогазом и аптечкой и говорит «выживай».       С Алфедовым приходилось реально выживать. Мириться с шумом, с раздирающей пополам виной, с хромающей на обе ноги логикой и шизофренией на вытянутой руке. Он — проблема, не имеющая решения. Баг в системе, перманентно убивающий поржавевшее железо. Было бы проще, если бы содержимое чужой черепушки можно было бы загрузить как оперативную память. Джаст руки сжимает в кулаки и думает-думает-думает, позволяя себе неловко уткнуться носом в чужое плечо. Ментол, остатки сна, липкое смущение и тот самый, струящийся по венам дрожью и гангреной, страх. Если не вытащить занозу из пальца, то она пустит заражение. Безостановочное разложение.       — Приятный запах, — ладонями по спине. В жестах ни капли интима, желания и даже нежности. Слепое изучение доступного интереса. Импровизация бета-тестирования чего-то личного, клубничного на губах и сладкого на шее.       — Я потный, у тебя странные фетиши, — чужой смех — трель самой тонкой струны. Если неаккуратно дернуть, то риск оглохнуть внезапно в свои молодые годы возрастает с девяносто восьми процентов до ста десяти.       — Ментол.       — Жижа наверное. У нее запах едкий настолько, что прованивает все.       Что?       — Ты куришь? — узнавать человека за идеально-правильной маской бывает весело. Оказывается, мальчики со скрипкой сжимают в руках светящуюся электронку и качают в зубах тяжелый пластик, зашнуривая остроносые туфли.       — Ну да? — у Алфедова глаза насмешливые, провокационные такие. Наглые до дрожи в коленках и без следа старого смущения, — я сигареты терпеть не могу, но никогда не говорил ничего про остальное.       Оказывается, разглядывать коллекцию яркого пластика, спрятанного в старой коробочке из под какой-то флейты, бывает интересно. Вдыхать густой дым с привкусом мяты, ментола и каких-то ягод тоже бывает не плохо, отпивая холодный кофе из кружки со снеговиком и поджимая замерзшие ноги.       Проигрыш — улыбаться с шуток о том, что их дуэт выглядит смешно: сигарета в зубах молчаливого зека с синяком на скуле и пестрящая клубникой электронка в тонких руках офисного планктона. Картина странная и дурацкая до невозможности.       — Ну что, система в сети? — Алфедов вытягивается, стонет, хрустит позвонками. Дела никто не отменял, домашку никто не разрешал не делать. Решать личные вопросы никто не будет вместо них, — готов к этому отвратительному дню, кибер-крыса?       — Система загружается, — выдыхает Джаст, спотыкаясь в коридоре об очередной кабель, — хочу есть. И умереть от боли в спине. В каком порядке пока не решил.       Проигрыш — радоваться невинному поцелую в щеку, стоя на пороге чужой квартиры. В своей собственной холодно и дует из открытого окна. Воняет стерильностью, парацетамолом, вибрацией Мести и гнилью из заживающей раны. Там, наверху, тепло чужого тела и ленивый обмен сарказмами с детскими историями. Здесь недосказанность и тяжелое сообщение Санчезу о встрече вечером.       Отвратительный мороз и отвратительная погода, моросившая дождем со снегом второй час подряд, кажется.       — Прости что накричал, — начинает неловко Санчез, глуша голос в воротнике своей лёгкой куртки и, кажется, стараясь не дышать. Смотрит на протоптанные дорожки все еще побито, если честно, вусмерть уставше и с залегшими под глазами синяками. Выгоревший, как старая гильза. Так, наверное, и должны выглядеть люди, наблюдающие с заснеженного полустанка за уходящим громыхающим вагоном со своим возможным счастьем и смыслом жизни,— я знаю, что ты не виноват. Просто это..       — Обидно. Я понимаю, — договаривает он, теребя пальцами какой-то фантик в кармане. Ни черта он не понимает — не может. Пытается, но дальше призрачно-правильной теории из книжек по философии уйти не в состоянии, — я рад, что ты потихоньку приходишь в себя. Хотя бы не труп. Я не хочу терять тебя. Все это время..       — Все это время я был влюблен в парня, который в итоге влюбился в тебя, — Санчез заканчивает за него. Он даже улыбается — криво, печально. Поднимает глаза на выцветший забор детской площадки. В них — не злоба, а усталое, выжженное болью понимание, — Ирония судьбы, блять, «Шекспир отдыхает».       — Я не хотел, чтобы тебе было больно.       — Не надо, — отрезает, — Не надо этой хуйни. Ты счастлив?       Джаст молчит. Счастлив. По крайней мере, ощущает что-то, что расцветает на гнилом шраме новыми лепестками и чужими губами скользит приятно по коже. Он готовился к крикам, к обвинениям, к чему угодно, когда договаривался о встрече вечером на детской площадке между домами, но не к этой тихой, рациональной боли. Она в тысячу раз тяжелее.       — Да.       — Ну и хорошо. Хотя бы один из нас. — кивает, словно получил ожидаемые данные. — Я, наверное, сейчас должен сказать что-то вроде «Я исчезну из вашей жизни, будьте счастливы». Но я не исчезну. Потому что я друг. И ему, и тебе. Хотя, блять, не знаю, зачем.       — Потому что ты нужен, — рука ложится на холодное плечо, шурша курткой. Воняет спиртом и горькими слезами, лить которые нет уже сил. Санчез не пьян, не трезв — просто пуст. Выжат до последней капли, как лимон, и брошен высыхать на радость плесени, — по крайней мере мне. И то, что сейчас происходит… это самое дерьмовое предательство, которое я только мог совершить, наверное. Даже хуже, чем когда я бросил тебя пьяного в баре.       — Нет. Предательство — это если бы ты сделал это назло. А ты… ты просто влюбился. В того же человека. Вот пиздец же, а? — он трет лицо руками и прикрывает рот, подпирая голову. Даже усмехается совсем невесело, да прояснившимся взглядом стреляет куда-то промеж глаз, — зная тебя, ты бы никогда не сделал такое намеренно. Скорей бы взломал мне комп или что-то похожее, из-за чего я бы бегал по ремонтам и мастерам. Опять.       — Не делай из меня монстра, Саш.       — Да а как тебя еще назвать-то? — под носками легких кроссовок булькает грязь из снега и воды. Противный звук, режущий по ушам заточенным ножом, — одна просьба к тебе. Только, блядь, не жалей меня. Этого я точно не переживу. Да, больно. Пиздецки, если честно. Ты даже не представляешь насколько и я это понимаю, ты кретин до мозга костей. Но злиться не могу. Пытался. Ты счастлив рядом с ним, а он светится с тобой. Я хотел, чтобы он был рад. Жаль, что не со мной, но все равно.       Санчез пинает под лавочку примерзшую сосульку, выдыхая пар. Замерз и зуб на зуб не попадает, а все равно сидит упрямо, грея собственные пальцы дыханием. Хрипит, как надломленная флейта. С трещиной прямо между двух маленьких дырочек, которая ломает весь звук. Молчит безобразно, утопая в давящей на голову тишине, и пальцы выворачивает себе чуть ли не до изломов. У Джаста вместо мозга сейчас — переваренная раз пять каша, суп из извилин с приправой в виде паники. Почти с перчинкой.       — Я не хочу, чтобы годы нашей дружбы просто посыпались из-за кого-то. Как бы не пытался, а все равно не могу ненавидеть вас. Потому что это не ваша и, тем более, не твоя вина, — пушистые снежинки валятся на ресницы и макушку, не скрытую шапкой. Санчез взглядом ловит самую большую, отслеживая ее путь до земли, и подбирает слова. Со скрипом и болью, словно ржавые гвозди дерут из прогнившей доски, — я сам строил какие-то домыслы на счет того, что все взаимно. Пиздец, словно тащил гору, а она из воздуха оказалась. Просто.. дай мне время.       — Думаешь, оно поможет?       — Не знаю, — честно, — так Барси говорит. Да и Альцест с Секби. И я хочу им верить. Тебе. Ты улыбаешься, а он счастлив. Да и если так думать, то ты вообще не был в курсе, кого я люблю. Мне просто нужно теперь привыкнуть смотреть на него не как на предмет обожания, а на парня своего друга. Это.. будет долго.       И больно.       Настолько больно, что сердце сводит безобразной судорогой. Примерно на его уровне и заканчивается пиздец. Дальше — просто тело, просто сухая логика. Кости, мышцы. Разум, мысли. Оно не сломлено, просто перемолото через мясорубку. Джаст на напряженном плече сжимает ладонь чуть крепче. Не знает, что может сделать еще, да и вряд ли это могло бы быть возможно. Чужие раны — не его вина. Чужие раны — не его зона ответственности. Хотелось бы верить. У Санчеза в глазах отчаяние плещется и снежинки отражаются звездочками, дергаются от каждого вскрика какого-нибудь ребенка, пытающегося за пределами перил слепить грязного снеговика.       Никто не знает, что делать дальше и куда теперь двигаться. За спиной несколько лет дружбы и пропасть длиною в полтора метра. Вроде и перепрыгнуть легко, а бездна пугает так, что близко подойти страшно. Санчез боялся оправдано и обвинять его в бегстве как минимум глупо. Просто потому что выхода действительно нет. Нет резерва, нет ничего, кроме бесконечно поступающих данных, которые выгружать и выгружать, переполняя очередь.       — Я привыкну к этому, — на ресницах мороз инеем и снежинки капающей водой. Малиновым под ногти и гангреной на вены. Самая больная заноза, выдернуть которую не хватало духа, — привыкну видеть вас в месте. Может злиться буду, уходить пораньше. Но все будет хорошо.       — Все будет хорошо, — вторит Джаст, кивая болванчиком, и впервые за этот вечер ловит чужой взгляд. Уставшие глаза с распаляющимися искорками. Санчез справится. Санчез сильный. Возможно даже сильнее всех, чьи имена могли вспыхнуть в памяти размытыми картинками.       — Будь счастлив с ним, иначе мои долгие года этой односторонней любви были зря, — улыбается. И это впервые походит на больную, выжженную ржавым паяльником искренность, — я позвонил врачу, кстати. Записался на пятницу. И в среду на пары в архитектурный.       — Я рад, Саш, рад. Расскажешь потом, как тебе там?       — Конечно.       Санчез отвратительно воняет каким-то крепким парфюмом, которым раньше не пользовался, яблочным кондиционером для белья и табаком. Совсем слабо, не так, как заядлые курильщики, а как пахнут те, кто впервые взял окурок в руки. Больно до ужаса в глазах и комка кислой рвоты в глотке. Если не проглотить, то вместо слов будут рыки, кваки, что угодно, кроме букв.       Одна зависимость не убивает другую. Клин клином не вышибает. Джаст знал это хорошо по собственной практике, прошел по этим тропам десятки раз, как в первый спотыкаясь на корягах. Это так не работает. И Санчез теперь тоже идет следом, вяло перебирая ногами.       — Ты начал курить? — голос звучит глухо, почти как прокуренный хрип. Страх. Липкий, с желтым налетом на пальцах от горького фильтра.       — Попробовал. Наверное все же не мое. Спасибо, что отказал тогда. Не лучшее решение на эмоциях.       Если бы он подсел, что Джаст мог бы сказать? «Это вредно»? После всего?       Санчез хлюпает носом и со скрипом поднимается с лавки, оглядывая пришедших детей.       — Заходи на чай как-нибудь потом, — это не прощание. Джаст искренне рад, что его друг действительно хочет двигаться дальше, — только предупреди заранее.       И он уходит не оборачиваясь. Молча скрипит кроссовками по грязному снегу и огибает лужи близ детских качель. Даже кажется, что вместе с силуэтом исчезает что-то старое и очень-очень важное, припаянное к сердцу на металлические пластины. Джаст фоном слышит быстрые шаги за спиной, как кто-то поскользнулся на грязи.       Что там дальше? Под кожей кости, ребра, за ними органы. Клетки, атомы, молекулы. Если биологию объяснить легко, то что дальше в психологии? Что дальше в будущем? Страх? Тот Джаст чувствовал совсем редко и в особые тяжелые периоды кровью в носу и чувством беспомощности. Вероятно да. Что там за пределами этих неловких разговоров, которые вести невероятно тяжело? Хотелось бы верить, что что-то хорошее.       — Я видел из окна, — Алфедов. Приглушенный голос заставляет крупно вздрогнуть от неожиданности. Он шел, его шаги было слышно и именно его позорное почти-падение видела вся детская площадка. Плюхается рядом, стряхивая мелкий снежок с места, где пару минут назад сидел Санчез. Запахивает куртку, пряча нос в воротнике, — ждал, когда он уйдет, чтобы не пересечься. Не думаю, что кто-то из нас сейчас этого хочет.       Говорить трудно. Выдавить из себя хоть что-то адекватное и членораздельное без варианта взорваться, как бомба с подошедшим к нулю таймером, едва ли возможно. А хотелось бы, потому что обижать человека, отношения с которым только-только стали вылезать из какого-то неадекватного месива, явно не лучшая идея.       — Он курит, — коротко и почти шепотом, выдыхая, кажется, не только воздух из легких, но и частичку себя самого, — начал.       — Хочет заменить одну боль другой. Это физическое, это можно контролировать. Внутрянку черепа нет. Наши эмоции — рабы наших мыслей, а мы в свою очередь рабы эмоций. Бросит, когда перегорит.       — А если не перегорит?       — Ну значит.. Значит, — он жмет плечами, безобразно поджимая губы. Выглядит как побитая собака, виноватая в помятом бампере и выбитой фаре. Ему тоже плохо, — справится. Он не любит, когда из него делают жертву, так что если ты действительно хочешь, чтобы все было хорошо, то не стоит.              — Тебе ведь тоже тошно от этого? — Джаст взглядом цепляется за плененные дрожью пальцы, сжимающие куртку. Хорошо хоть не в тапочках выскочил, а просто в пуховике нараспашку.       — Глупый вопрос. Если бы за тобой много лет бегал твой друг, — он вдруг заикается. Хмурит брови, разглядывая маленькую девочку, схватившую за руку отца, и продолжает чуть тише, — единственный друг, что бы ты чувствовал?       — Желание сбежать?       — Вот именно, — вздыхает, — но отсутствие возможности. Потому что этот человек тебе дорог, как ни крути. Я отказывал ему, начинал отношения с другими, а он.. А он просто был терпеливый. Видимо этот раз был последним.       — И теперь я не знаю что делать, — он смотрит на черную проталину под лавкой, на оставленный кем-то след от ботинка. Хмыкает. В груди жжет так, что вдохнуть холодный воздух больно, — стабильность рухнула, сервер лег.       — Это нормально. Я тоже не знаю. Чувствую себя таким дерьмом если честно. Из всех насмешек судьбы над человеком нет убийственнее безответственной любви. Еще хуже, когда ты ее причина. Вдвоем в одном корыте, — в свете желтых фонарей, мигающих на морзянке отчаянное «SOS», Алфедов выглядит живым. Усыпанный крошечными снежинками, как небо звездами. Только белое и очень светлое, дышащее комками пара и ментолом, — но единственное, что я могу сделать — это сидеть здесь с тобой и ждать, пока ты решишь, что замерз. Потому что я тоже хочу чувствовать себя счастливым.       — Сложно, — отвечает коротко, поднимаясь с лавочки. Штаны мокрые по самое колено и на бедрах липкие следы от навалившего снега. Грязно, холодно и до дрожи противно. Джаст лужи перепрыгивает почти успешно, повторяет прошлые ошибки. Терять уже, собственно, нечего, — отвратительно.       — Это жизнь, — кивает Алфедов, придерживая подъездную дверь, — с этим живут. И иногда.. Становится чуть легче.       Иногда становится чуть легче.       Хотелось бы. Просто так происходит, что жизнь людей сталкивает, как два самосвала на скользкой дороге — всмятку и кубарем в обрыв. Иногда не два, а больше. Иногда рядочек смятых машин, в котором тот, что по центру, не выживает. Сейчас примерно так. Алфедов в начале где-то, как первоисточник беды. С разбитым позвоночником и вскрытым без отмычки багажником с контрабандой и вывернутой душой. Джаст в конце с разбитой рожей и выбитыми фарами вместо глаз. Санчеза сжали посередине.       Хотя, наверное, сжали все же не его.       — Ты спокойный, — Джаста тащат выше его собственной квартиры. Какой это этаж? Какой это номер? Все двери одинаково плывут в глазах.       — А ты странный, — тепло воздуха с запахом жженого металла и горелых проводов усилителя душит нещадно, — но я могу это понять.       — Почему?       — Я давно знаю Санчеза, чтобы не узнать про тебя, — звучит как приговор к расстрелу. Алфедов почти направляет пистолет с двумя холостыми, — да и на твоей закодированной роже написано, что у тебя.. есть проблемы. С эмоциями, в плане.       — Зачем? — невпопад. Джаст не слышит, не понимает и думает с трудом. Он привык держать все в руках. Все эмоции, все чувства — через фильтры. Так проще. Так менее энергозатратно. А сейчас это не просто то, что не поддается контролю, оно сметает тебя, других людей, здания и все, что может попадаться на пути у хаоса, — что?       — Понял тебя, родной, — Алфедов вздыхает. Это единственное, что можно уловить сквозь запотевшие очки и призму животной паники внутри. Вдох. Выдох. Рука на запястье. Вдох, выдох. Звон в ушах и поступающая перегрузка, — все в порядке, ты просто устал.       Джаст пробует истерично вдохнуть. Свист из легких. Прижимает руки к ушам, пытаясь заглушить тишину. Ощущение, что по пальцам течет. Он привык, чтобы все имело код, логику, структуру. А это — сбой. Фатальная ошибка, которая стерла все переменные под ноль. Ладони на голове бесполезны. Звук изнутри. Его не слышно ни перепонкой, ни чувствительными микрофонами. Он просто есть. Гудят кости и зубы, дрожит плоть.       Так звучит то, что ты не проживаешь. То, что рано или поздно найдет выход и просто разорвет на мелкие щепки.       Скрип тревоги, переходящий в оглушительный рев вины. Визг стыда, такой высокий, что кажется, будто стекло трескается где-то в глубине сознания. И поверх всего — монотонный, неумолимый гул, как работающая на износ турбина, — страх. Опять оно. Гильотина на здравый разум, яд с солью на открытую рану.       Когда ты живешь через фильтры — они забиваются. Тем ужасом, что отсеиваешь в сторону логики. Паникой, которую убираешь, чтобы было проще думать и принимать решения. Всем, что идет в шлак только ради того, чтобы мозг существовал внутри черепа в штатном режиме.       В последний раз такое было еще в школе перед экзаменами. Джаст снова стоит на этих же граблях, получая в лоб острой стороной.       — Джаст? — зовет Алфедов тихо, не получая ответа. Кажется, сбрасывает со своих плеч куртку; кажется что-то делает. А потом просовывает руку под чужой пуховик, кладет ладонь промеж лопаток и стучит пальцем по коже спины.       Молча, цапая неприятную ткань. Тук, шкряб, тук, шкряб.       — Слишком громко, — Джаст истерично пытается не задохнуться, роняя выдох со скрипом. Чувствует, как мерный стук становится сильнее, — слишком ярко.       — Что чувствуешь? — голос тише шепота. Ровный, как ледяная гладь, и теплый, как вскипевший на кухне чайник. Сквозь ладони и внутренний шум слышно до безобразного плохо,— ощущение.       — Гудит. Как генератор, — он сглатывает, фокусируясь на стуке. Ритм. Почти отрезвляет. Боль не уходит, не уменьшается, но теперь поддается фильтрации. Хотя бы немного, — мне кажется меня сейчас разорвет.       — Максимум вырвет, — даже от смешка не сбивается такт.       Кажется и дышать легче. Монотонный ритм из под рук человека, выученного его держать идеально. Ощущение привычности, стабильности. Того, что можно предсказать, вопреки дрожащему воздуху. А не это. Это — не звук. Это — ощущение. Та же самая перегрузка, что раньше вызывала панику от грохота метро или внезапного хлопка. Теперь она обрушилась без всякого внешнего повода. Просто включилась, как адская сирена в замкнутом пространстве сознания размером два на два.       — Джаст, дыши, — а в глазах паники столько же, сколько и в собственных. Когда кто-то зажимает уши и загнанным оленем смотрит сквозь скрипучие половицы белого ламината, то это, очевидно, довольно жутко. Стыдно тоже, если честно. Джаст больше всего на свете ненавидел публичные проявления перегрузок.       Алфедов вытаскивает руку, накрывает чужие ладони. Кончиками двух пальцев отбивает ритм. Абсолютно монотонный. Раз-два. Раз-два. Четкий, как метроном. Не быстрее, не медленнее. Идеально ровный темп, который знает только тот, кто чувствует музыку на клеточном уровне. Он стучит по тонкой коже. Удар легкий, почти невесомый, но отчетливый.       Раз-два. Раз-два.       Сначала Джаст вздрагивает от каждого касания, зажмуривает глаза и на ногах стоит исключительно с божьей помощью. Хоть тут он помог и уберег от позорного падения лицом вниз, носом в грязный коврик. Мозг, ищущий угрозу везде, пытается анализировать и этот стимул. Но ритм не меняется. Он не несет в себе ни тревоги, ни требования. Только предсказуемость. Только стерильный порядок.       Раз-два. Раз-два.       Идеально верно. То, что перебивает гул. Алфедов почти как дирижер на концерте классической музыки, только теперь отбивающий такт для одного единственного слушателя, который оглох от внутреннего шума собственной оперативной системы. И это хочется прекратить так же внезапно, как оно и началось.       — Хватит, — сиплый голос через зубы. Почти мольба атеиста. Стыд топит все и, кажется, вымывает здравые остатки мозга. Позор дезертира, которого нашли дрожащим в окопе.       — Притихни и слушай.       Раз-два. Сердце сжимается и заставляет сделать истеричный вдох. Раз-два. Раз-два. Желание вырвать. Раз-два. Раз-два. Страшно, что собственная слабость вылезла наружу таким способом. Раз-два.       Алфедов стучит, как метроном, не сбиваясь с ритма. Шкряб. Это даже не попытка успокоить — заземление в устройстве, которое искрит и пенится. Напоминает сапера, ворвавшегося в горящее здание с утечкой газа. «Шаг влево, шаг вправо — считай труп». Если не услышать и запаниковать, то останешься лежать под обломками, будешь слушать, как из треснутых труб капает вода на тело мертвой собаки из квартиры напротив. Это мерзко. Потому что это работает безотказно.       Позор сменяется остервенением. Нет. Теперь не до стыда. Когда тебя разорвало на куски, ты не стыдишься, что кто-то видит твои кишки. Ты просто хочешь, чтобы их затолкали обратно. Любой ценой. Любым инструментом.       Лбом чувствуется, как смотрят. С холодной, почти жестокой концентрацией. Как на сложную задачу, не разобранную и не исчерченную кривыми линиями музыкальную партию. И эта безжалостная концентрация — единственное, что не дает Джасту разбиться в кровавую лужу. Ритм продолжается. Он вдалбливает в кости простую истину: пока есть этот стук — есть порядок. Пока есть порядок — можно не сойти с ума. Можно ненавидеть себя, можно чувствовать, как кишки сползают в таз, можно слышать, как трескается череп — но раз-два-три-четыре — это закон. И этот закон сильнее личного ада и визга подстреленного оленя под покровом ночи.       — Жив? — спрашивает Алфедов, когда на него неловко поднимают глаза и ладони отдирают от ушей. Сколько прошло? Десять минут? Двадцать? Час? Ноги ноют и в пуховике жарко до ужаса. С пальцев действительно капает. Под ногтями алое — содранная с виска кожа, начавшая кровоточить. Тук, шкряб, тук, тук, — система стабилизована.       — Пока не уверен, — вздыхает. Шоковая терапия для нервной системы, вероятно, — меня сейчас вырвет.       — Только не на ковер, иначе я дам тебе его отмывать, — он показательно морщится,— не думал, что сработает.       — Я удивлен твоему спокойствию.       — У меня в шестнадцать был первый панический приступ, — говорит он, как будто сообщает прогноз погоды,— В метро. Мне показалось, что стены сходятся. Я выбежал на станцию, сел на пол и не мог дышать. Ко мне подошла бабушка, стучала так по плечу, а потом сказала: «Детка, ты живой. Это пройдет». Я подумал, что сработает.       Джаст решает не спрашивать. Когда ты чувствуешь себя так, словно кишки наматывают на лебедку, любые средства хороши. Он позволяет стянуть с себя куртку, держится за дверь, разуваясь, и шлепается на диван. По ощущениям внутри что-то сдохло и теперь безбожно сквозит, разнося смрад от альвеол до мозга и обратно склизкими нитями. Алфедов не спрашивает «как ты?», не лезет с шумом и утешающими объятиями, он просто приносит стакан воды с кухни и садится рядом. Вообще ничего не говорит и даже не смотрит, как на умалишенного. Потому что он уже засунул руки в перемешанное в фарш нутро и даже не скривился. Переломал там все грубо, без спроса, без попытки быть ласковым. Но так, как оно нужно.       В ушах белый шум и гул проезжих машин за окном.       — Что дальше?       — Дальше переодеться надо. Ты сидишь в мокрых штанах на моем диване. Единственное, почему я тебе это прощаю, это твое умирающее состояние, — он беззвучно хмыкает, растягивая губы в улыбке. Так, словно ничего не произошло сколько-то времени назад. И это кажется правильным. Никто не бежит, никто не боится. Просто принимают как факт, данность гнили в нежном мясе, — дальше чай и я голодный, так что ужин. Разбирал сегодня партитуру, заебался ужас, расскажу как раз про препода.       И это правильно. Просто то, что существует вместе с тобой в одном теле, как чудовище, вылезшее из темноты. Алфедов не испугался, не плюнул на все, а действовал с напором, от которого поджимаются пальцы и истерично вздымается грудь. Заложил фундамент, используя отбойный молоток. Налил горячий чай без сахара, как и просили, высказал все-все-все, что могло произойти за несколько часов. Он просто остался рядом.       Это, на самом деле, ценнее любых признаний в любви и самых дорогих подарков — понимание и вывернутая в ответ душа. Длинный рассказ о том, что делать при панических атаках, как отличить ее от перегрузки и с чем они могут быть связаны. Потому что Джаст не понимает. Он просто не знает что это и с чем это дерьмо надо есть. Алфедов явно молча жует жижу не первый год, зная столько подробностей о психологии и потраченных нервах, что для подсчета этих фактов не хватит пальцев на руках и ногах.       Узнавать что-то новое порой бывает страшно. Это так же нормально, как и любая физиологическая потребность. Как сон, как еда, как дыхание. К этому просто нужно привыкнуть, смириться.       Смириться с тем, что теперь вместо тихого стука спиц от милых бабушек под окнами — громкая трель струн и метроном с холодными пальцами и идеальным слухом музыканта. Привыкнуть к тому, что вибрирует потолок не от собственного гения, а от чужого топота. Что теперь тут пахнет не табаком и лавандой, а ментолом от жижи с яблоком и сигаретами с мятной кнопкой.       Осознать, что Секби защищал диплом с игрой, в которой оказался скин снеговика в офисном костюме, с написанной фоновой музыкой. Гитарное соло, записанное на чувствительный микрофон. Что Санчез теперь пьет сладкий зеленый чай и спит без подушки, обнимая скрученный ватман с чертежом какой-то остановки и маленького плюшевого медведя. Что Альцест теперь любит нового сына, кажется, даже больше их всех вместе взятых.       Принять, что на чужой колонке теперь вместо звука включения кошачий чих, а ключи теперь есть только от квартиры на пятом этаже. Потому что другого не надо. Потому что видеть, как заинтересованный гений качает в зубах пластиковую электронку, чиркая ручкой какие-то непонятные символы на листе с нотами — комфортно до дрожи в коленках.       Просто знать, что когда у самого свистит фляга и нагружается сервер, то кто-то всегда найдет отбойный молоток и раздробит развалины падающего дома.       Все будет хорошо. Хотелось верить и жить.       Осталось свыкнуться, что спать звездочкой больше нельзя, а на полках меняют сахар и соль в одинаковых баночках местами вредности ради.       Сейчас пальцы болят от тонких струн.       И это даже приятно.       Нет громких «навсегда!» и свистящих «рядом». Есть разница температур в сжатых ладонях, одна кровать на двоих и много-много душевных разговоров. Есть вывернутое наизнанку нутро, желание пробовать и попытки притереться.       Не сразу, по шагам, но зато вместе. С метрономом и холодной логикой. С морзянкой и открытой вкладкой с переводчиком.       Все будет хорошо.