𝘽𝙖𝙩𝙝𝙚𝙙 𝙞𝙣 𝙗𝙡𝙤𝙤𝙙.

I. Игры мертвецов.

Гулкие шаги эхом разносились по коридорам больницы — уверенные, тяжёлые, как удары молота. Они дробно били по заляпанному грязью кафелю, будто неслись не по полу, а по выжженной дороге в преисподнюю. И в этом не было преувеличения. Ад действительно существовал — только он спрятался за личиной уюта и показного дружелюбия. Спрятался в стенах безымянной больницы, где даже таблички казались чужими. Это место было очередной ловушкой Мун Чжо. Ещё больше, ещё искуснее — опасность утонула в притворной заботе. Но стоило войти внутрь, и всё: назад пути уже не было. Ты не выйдешь отсюда исцелённым, живым. Скорее всего, ты просто исчезнешь — медленно, мучительно, без следа. Исчезнешь не в крови, не в выстреле — но в чем-то более жестоком, чем даже самоубийство. Хуже предсмертного крика перед ударом в лоб. А он будет смеяться. Для Мун Чжо всё это — всего лишь забава. Странная, болезненная игра, где единственная цель — победить. Как упрямый ребёнок, он добивается своего с пугающей настойчивостью. И никто не осмеливается встать у него на пути. Эта игра давно переступила грань допустимого. Но Мун Чжо не видит предела. Для него всё только начинается. Финал впереди, а значит — и триумф. Только если Чон Хва не сумеет переписать правила. Обойти его, переиграть. Но чтобы вырвать победу из рук Мун Чжо — нужно вырвать Чон У. Девушка осторожно выглянула из-за широкой спины Хён Хо, взглядом выискивая хоть малейшее движение в коридоре, который они уже миновали. Свет тускло моргал, будто дрожащий страх сам пробрался в провода и лампы. — Палата Чон У... на четвёртом этаже, — прошептала она почти беззвучно, так тихо, что её слова могли достичь лишь уха стоящего рядом. Или всё же кто-то ещё их услышал? — Помню, — так же тихо отозвался Хён Хо. — Только... я до сих пор не могу найти подъём наверх... В этот момент раздался странный, липкий шорох — будто что-то, нечто, скользнуло совсем рядом. Оба замерли. Воздух стал тяжелее, словно к ним медленно подползала сама больница, сдавливая стены. Чон Хва резко сжала его ладонь — мёртвой хваткой, как будто надеялась удержаться за неё, чтобы не утонуть в этом вязком ужасе. Хён Хо лишь крепче обхватил рукоять пистолета, чувствуя, как дрожь отзывается в пальцах. Его нога невольно дёрнулась — и тут же послышался лёгкий звук: подошва скользнула по старому кафелю, оставив за собой сухой, предательский шорох. — Тише...! — прошипела Чон Хва, сжав зубы и зажмурив глаза, словно это могло стереть всё происходящее. Сердце рвалось из груди. Хён Хо едва слышно выдохнул, будто пытаясь выгнать из себя тревогу, но она лишь расползалась внутри ещё шире, обволакивая лёгкие липкой пеленой страха. Воздуха не хватало — он застревал в горле тяжёлым, вязким комом. Парень сглотнул и медленно двинулся вперёд. Их шаги стали почти неслышны. Глаза метались по стенам, потолку, дверям — каждый угол казался теперь засадой. Иногда Чон Хва оборачивалась, сжав губы до боли, боясь... нет, зная, что может увидеть позади. То самое бледное, мёртвое лицо. На короткое, будто застывшее мгновение, Хён Хо вновь остановился. Перед глазами — лестница. Узкая, обшарпанная, как кость, обглоданная временем. Но вела она не вверх, а вниз — в темноту, где воздух казался гуще, чем в остальной части больницы. Вероятно, подвал. Он резко шагнул вперёд, словно что-то толкнуло его изнутри. Чон Хва вздрогнула, уловив приглушённый звук за спиной. Вздох сорвался с её губ, резкий, испуганный. — Куда ты идёшь? — прошипела она с возмущением, нахмурив брови. Время было не на их стороне. Чон У где-то рядом, и каждый шаг промедления казался предательством. Почему он просто не может слушаться её, следуя куда велено? — Он близко, — прошептал Хён Хо, и в его голосе звучала глухая решимость. — Мы слышим его шаги. Нужно исчезнуть из виду. Когда он последует за нами — тогда и проберёмся наверх, на четвёртый этаж. — А если он найдёт нас здесь, в этом чёртовом подвале?! — голос сорвался в истерику, которую она из последних сил сдерживала. — Тихо! — резко оборвал он и без предупреждения толкнул её в полутёмную комнату рядом. Дверь здесь отсутствовала — лишь обломки петель и покосившийся стол говорили о заброшенном ремонте. Пусто, пыльно, сыро. Запах затхлости и ржавчины въедался в ноздри, как напоминание: отсюда редко кто выходил. Они прижались к стене, спрятавшись в темноте, затаив дыхание. Только взгляды встретились на краткий миг — напряжённые, острые. И тогда они услышали это. Шаги. Над ними. Прямо над головой. Тяжёлые. Неторопливые. Слишком уверенные. Чон Хва прикусила губу до крови, заглушая дрожащий вдох. И вдруг, словно голос, не имеющий тела, разнёсся внутри неё, оглушительный, как звон тревоги: «Он здесь…» Мышцы оцепенели. Вся она превратилась в ожидание — как зверёк, в последний миг перед ударом. Веки дрожали, как будто могли закрыться и спрятать её от ужаса, надвигающегося шаг за шагом. И воздух вдруг перестал быть воздухом. Он стал тенью. Стал Мун Чжо. Прижав ладонь к губам, она осторожно, будто сквозь вязкий страх, перевела взгляд на Хён Хо. Но тот не смотрел на неё — глаза его были прикованы к чему-то за её спиной. Взгляд остекленел, дыхание сбилось. Он будто окаменел. Чон Хва медленно обернулась — и сразу почувствовала, как мир вокруг неё словно провалился сквозь пол. В полумраке, под мутным потолочным светом, стояло железное кресло. Холодное, больничное. Оно напоминало стоматологический стул, только искажённый, словно снятый с чужого сна. На нём сидел мужчина. Или, точнее, то, что когда-то было мужчиной. Лицо — изрезанное шрамами, искалеченное, как изуродованная маска. Торс — исполосован глубокими порезами, кожа натянута, местами разорвана, больничная одежда висела на нём лоскутами. Но самое страшное были глаза. Их не было. Совсем. Только две чёрные дыры, провалившиеся в себя, выдавленные или вырванные, как ненужные. По щекам и пальцам стекали капли уже тёмной, запёкшейся крови — она тянулась ржавыми дорожками вниз, к полу. Смерть наступила несколько дней назад — тело уже начинало разлагаться. Это чувствовалось по запаху. Запах. Он ударил в нос, как яд. Густой, сладковато-гнилой, он впивался в мозг, сжигал лёгкие изнутри, вызывал рвотный спазм. Чон Хва судорожно зажала нос сильнее, лицо исказилось от отвращения. — О, Господи… — прошептала она, голос сорвался, стал еле слышным. Такое ей уже доводилось видеть… но не чувствовать так. Этот труп вонял не просто смертью — он источал безумие, отчаяние и боль, которая осталась в воздухе, будто живая. Хён Хо сделал шаг ближе, сжав пистолет до побелевших костяшек. Его взгляд скользнул к полу — у самого кресла валялся бейджик. Пожелтевший, заляпанный чем-то тёмным. Надпись на нём едва читалась, но имя проступало сквозь грязь: Ли Сон Чо. Он наклонился. В одной из мёртвых рук покоился небольшой нож. Короткий, острый, как игла. Ручка стёрта. Он был использован — это не вызывало сомнений. Понятно кем. И на ком именно точно. Тишина сгущалась. Капля с потолка упала прямо на металл. Глухой дзиньк прозвучал, как последний треск верёвки, перед чьей-то казнью. Чон Хва подошла ближе, не отводя взгляда от ножа в мёртвой руке. Этот предмет был ей слишком хорошо знаком — словно привет из прошлого, кровавый, жестокий. Пальцы дрогнули. Она вскинула взгляд на Хён Хо, пытаясь скрыть страх под гневом: — Где группа? — выдохнула она, и голос её был срывающимся шёпотом, затянутым тревогой, отвращением и какой-то смертельной тоской. Сердце сжималось от паники, и всё внутри кричало, как в ловушке. — Ты говорил, что они будут с минуты на минуту... но прошло уже полчаса! Она старалась говорить тихо, выверено, но в ней всё смешалось: злость, отчаяние, бессилие. Мун Чжо. Проклятый. Безумный. Она знала, что именно он оставил за собой это изуродованное тело. И потому ненавидела ещё сильнее. — Успокойся… — прошептал Хён Хо, медленно подходя ближе, осторожно обхватывая её руки своими. Его прикосновение было всё тем же — мягким, привычным — но теперь Чон Хва не чувствовала в нём тепла. Лишь ледяную дрожь. Их общий страх. Тот, что растекался между пальцами, проникая в кости, отравляя разум. — Господин Пак уверял, что они поедут следом… Я сам не понимаю, почему их до сих пор нет… Он запнулся. Взгляд блуждал, как будто в этих тенях прятался ответ, которого не было. — Мы идём наружу, — твёрдо сказала она. — Разберёмся сами. У нас есть оружие, так чего мы ждём? Чего боимся? Схватив парня за ладони, она направила его к выходу. Её шаги были быстрыми, уверенными — но голос всё равно дрожал. Не от страха. От решимости. Она не могла больше ждать, смотреть, как всё гниёт изнутри. И если никто не спасёт — она сделает это сама. Хён Хо смотрел на неё. Его дыхание было прерывистым, но он держался. Он верил ей. Не собирался отступать. Не прятался за её спиной — он шёл рядом, плечо к плечу. Хотел помогать, быть полезным. Даже если ноги дрожали от напряжения. Он не сопротивлялся её решимости — он становился её продолжением. Тёмный, пыльный подвал остался позади, проглоченный тенью и трупным смрадом. Они вынырнули в свет — резкий, слепящий, как удар в лицо после долгого сна. Глаза тут же защипало, но не от света. А оттого, что стояло впереди. Невдалеке, в самом конце коридора — у изогнутой стены, где лампа мигала, словно готовая сдохнуть, — вырисовывалась высокая тень. Человеческая. Неподвижная. Она просто стояла. Смотрела. Он. Мун Чжо. Как всегда — без спешки, без слов. Словно ждал их. Словно всегда ждал. Чон Хва задрожала — с головы до пят, мелкой судорогой ужаса, когда его взгляд, холодный и выжженный, коснулся её лица. Он не просто смотрел — он видел её насквозь. Хён Хо застыл, зубы стиснуты до хруста. Он ждал этой встречи. Не был готов — никогда не был бы — но принял её, как приговор, который надо исполнить. Хоть шанс и ничтожен, он попытается. Даже если умрёт. Даже если дрожит изнутри. Он поможет Чон Хве. А лицо Мун Чжо оставалось безжизненной маской. Ни эмоции, ни движения. Только в глазах — неистовая тьма. Вязкая ненависть, запекшаяся в зрачках. Тонкая, едва уловимая насмешка застывшей злобы. Они мешали ему. Постоянно. Упрямо. И теперь, по его логике, очередь за ним — мешать им. — Рад снова видеть вас, госпожа Со Чон Хва, — голос врача прозвучал тихо, почти вкрадчиво. Но в этом спокойствии чувствовалась ярость, которая вот-вот прорвётся наружу. Нижнее веко дёрнулось — он сдерживался. — Вы привели с собой спутника? Экскурсия по отделению? — уголки его губ поползли вверх, в мрачной, болезненной ухмылке. Смех последовал сразу. Глухой, будто срывающийся из чёрной пустоты. Чон Хва стиснула ладонь Хён Хо ещё крепче. Секундный взгляд — вопрос, страх, решимость. Он кивнул едва заметно. Пистолет сжимался в руках, но оружие не покидало кобуру. Нельзя спешить. Нельзя дёрнуться. Им нужен он. Живой. Мун Чжо… он не тот, кто ошибается. Он — опасен. И если рвануть первым — можно не успеть даже моргнуть. — Руки вверх! — выкрикнула Чон Хва, и её голос срывался. Но он звучал. Мун Чжо лишь склонил голову вбок. Губы снова дрогнули, как у куклы, которой кто-то управлял. Усмешка стала шире, болезненнее, издевающейся. Её приказ раздражал его. Бесил. Жёг, как соль на рану. Он вдохнул медленно, с явным показным безразличием. Не шелохнулся. Словно не слышал. Или не желал слышать. Его взгляд переместился — теперь прямо на Хён Хо. Медленно. Прицельно. И будто бы узнал. Да. Он помнил его. Помнил всё. И сейчас — измерял, оценивал, просчитывал. Как скальпель, проходящий по горлу в воображении. — Хочешь выстрелить? — его голос резанул воздух, как тупой нож по стеклу. В нём дрожала нетерпеливая злость, трепет ожидания. Он хотел конца. Хотел увидеть, как всё рухнет — с её руки или с его. — Почему молчишь? — Закрой рот и слушай меня! Руки вверх, я сказала! — её голос срывался, но стоял твёрдо. Как последний бастион перед бурей. — А если нет? — он чуть прищурился, качнув головой вбок. Слова вытекали медленно, с язвительной тягучестью. — Убьёшь? — Сделаю кое-что похуже, — процедила она сквозь зубы. Он засмеялся. Тихо, глухо. Будто кровь закипала в этом хрипе. Смех был липким, тяжелым, с привкусом металла. Он не веселил — он срывал кожу. Внезапно взгляд его стал резким, холодным. Как будто весь огонь под лицом погас — остался только мёрзлый камень. — Такая уверенная, — протянул он, чуть кивнув в её сторону, как будто указывая на вещь, в которой видит трещину. — Но ты дрожишь, Чон Хва. Вся. До самых костей. Ты боишься меня. Я вижу. Он сделал шаг — один, маленький, почти ленивый. — Перестань надеяться, — голос стал тише, почти хрупкий в своей невинности, но от этого — куда страшнее. — Ни на оружие. Ни на голос. Ни на этот фальшивый гнев. Всё это треснет в тот момент, когда я подойду ближе, — он выдержал паузу. Улыбнулся. Безрадостно, изломанно. — Я знаю, зачем ты здесь. Пришла меня поймать? Он чуть приподнял бровь, словно искренне заинтересованный. — Или… может быть, всё-таки ради Чон У? — он выдохнул, не прикрывая рта, глядя прямо в её зрачки, не моргая. — Конечно. Помочь ему. Какая трогательная, глупая преданность. Он будто смаковал каждое слово, как яд — наслаждаясь тем, как медленно он впитывается под кожу, разрушая уверенность. Чон Хва сжала губы в тонкую, побелевшую линию. Он тянет. Проклятый псих — и сейчас он играет. Слишком спокоен. Слишком тих. Его взгляд — не взгляд человека, а бездушной тени, за которой прячется план, готовый обрушиться на них в любой миг. В голове всё путалось, гудело, как в пожаре. Но тело напряглось, как струна, особенно в тот миг, когда он упомянул имя Чон У. — Где он!? — крик вырвался, прежде чем она успела подумать. Тело отозвалось на страх. Рядом — резкое движение. Хён Хо отпустил её ладонь и, не теряя ни секунды, вытащил пистолет. Дуло метнулось прямо в грудь Мун Чжо. Тот едва заметно вскинул брови, словно увидел долгожданное представление. Он был доволен. Даже сейчас, когда на него навели оружие. Мыши, что надеются на сыр… но сыр давно протух. И в этом лабиринте всё принадлежит коту. — Говори, где Чон У! — голос Хён Хо был твёрдым, но в нём дрожало что-то — дыхание, пульс, или же сама суть страха. Его палец лёг на спусковой крючок, готовый выстрелить — или почти. Мун Чжо больше не улыбался. Его лицо опустело, как грязь, смытая дождём. Губы чуть приоткрылись, и из них сорвалось: — Не скажу. Пауза. Тишина. Затянутая, вязкая. — Он спит. Пусть спит дальше. Уверен, вам проще будет сначала разобраться со мной, — он сделал шаг. Потом второй. Медленный, уверенный, словно смерть решила сама подойти поближе. — У вас оружие. У меня — ничего. Ни пистолета, ни ножа. Ни даже перочинного лезвия. И вы всё равно дрожите. Почему? — он склонил голову, усмехнувшись. — Неужели думаете, что проиграете человеку, у которого пустые руки? Чон Хва прищурилась. Он заманивает. Он тянет вниз. На дно. «Ловушка», — пронеслось в голове. Сердце заколотилось чаще. Медленно, не отводя взгляда от врага, она подняла руку и положила ладонь на запястье Хён Хо — мягко, но настойчиво опуская пистолет. Парень испуганно обернулся к ней. Он не понимал. Не сразу. Но она видела то, чего он ещё не замечал — в глазах Мун Чжо не было страха. И не было безумия. Там была уверенность. Ледяная и убийственная. — Ты не человек, — выдохнула она, глядя прямо ему в лицо. Он на мгновение замер. А потом лишь равнодушно пожал плечами, как будто услышал банальность. — А ты уверена, что Чон У — другой? — его голос стал почти ласковым, медовым. Но в этой тишине он звучал, как ржавое, острое железо, скребущее по дну окена. Плавно, но пугающе одиноко. Он смотрел ей в душу. Спокойно. Медленно. Как будто ждал, когда она впервые усомнится. — Ну же... стреляй, — почти устало выдохнул он и сделал шаг. Потом ещё один. Подходил слишком близко. Словно смерти не существовало для него вовсе. В его теле не дрожало ни единой мышцы — как будто всё человечное давно изжито, вытравлено. — Если, конечно, руки не откажут. — Стой! Не подходи! — Хён Хо заслонил собой Чон Хву, вскинув пистолет, но пальцы предательски дрожали, словно ощущали вес чужого прицела на себе. Мун Чжо не слушал. Он двигался, как что-то голодное. Как тень, которая забывает останавливаться. — Потянешь ещё секунду — и умрёшь не от моей руки, а от своей нерешительности, — голос его стал рваным, почти шипящим, а лицо исказила улыбка — жестокая, изломанная, страшная, будто вырезанная по живому. Глаза горели мраком, и в этом мраке таилось нечто древнее и холодное, как сама смерть. Чон Хва судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы, всхлипнув — но это был не страх, а ярость, срывающая кожу изнутри. — Хён Хо, бежим! — сорвалось с её губ, как выстрел. Она схватила его за рукав, стиснув пальцы до онемение руки, и рванула вперёд, уводя за собой, будто спасала от края пропасти. Они бежали. Тёмный коридор завыл за их спинами, как пасть. Воздух дрожал от шагов. Свет мигал. Больница стонала, будто понимала, кто вырвался из лап Мун Чжо. Их руки разомкнулись в хаосе бега — Чон Хва вырвалась вперёд, почти не оглядываясь. Она знала: он за ней. Он не бросит. Но страх за него раздирал лёгкие. Слишком поздно она заметила: за спиной что-то звякнуло. Металл. Пистолет. Он выскользнул из руки Хён Хо и остался позади — холодный, бесполезный, забытый. Лежал у порога, как единственный шанс, потерянный в спешке. А позади... медленно, в том же ритме, что пульс под черепом, шагал Мун Чжо. Хён Хо споткнулся. Всё произошло мгновенно, словно мир под его ногами предательски дрогнул. Упал, больно, прямо на колени — и сразу понял: он не успеет. Шаги за спиной стали тише, как будто смерть подходила на цыпочках. Усталые, но неотвратимые. Чон Хва распахнула тяжёлые двери и выскользнула вон, будто спасаясь от пламени. Но огонь не погас. Он только разгорелся — за её спиной. Обернулась. Мир сжался в зрачках. — Хён Хо! — крикнула она, но голос был таким хрупким, как стекло перед ударом. Он пытался встать — его ладони дрожали, ноги скользили по пыльному полу. Но в ту же секунду, с безжалостной точностью, молоток опустился на его голову. Не большой — но этого хватило. Удар был хищным, решающим. Как будто череп раскололся, а свет внутри погас. Тело обмякло. Всё стихло. Чон Хва осталась на пороге. Дыхание остановилось. Руки онемели и впрямь. Пространство потемнело, закружилось. «Нет, нет, нет...» — внутренний голос дрожал, кричал, умолял, но никто его не слышал. Никто не поможет. Она осталась. Совсем одна. С монстром за спиной и надеждой, рвущейся из рук. Хён Хо… он только что держал её за руку. Он только что… был. А теперь? Она с трудом добралась до машины. Дверь хлопнула, руль дрожал в ладонях. Сердце било так, что, казалось, вот-вот взорвётся. — Быстрее… — голос сорвался с уст, хриплый, раздавленный. — Пожалуйста… — слова стали мольбой. — Пожалуйста… Она вдавила педаль до конца. Колёса заскрежетали. Машина сорвалась с места, проезжая мимо мрачного забора, что навсегда запомнится ей как граница между жизнью и адом. — Н-н-нет… — тихий стон вырвался из горла. Лицо залили слёзы. Она не кричала. Плакала тихо. Беззвучно. Как будто это был конец. Плач, от которого невозможно отмыться. Боль, которая засела внутри, как нож в сердце, оставшийся там навсегда. Она не потушила пожар. Она оставила в нём того, кто просто хотел помочь. И теперь внутри неё было только пепелище...

ᯓ

Глаза распахнулись. Чон У не помнил момента, когда провалился в сон — только то, что происходило до того, как он оказался на кровати. Это вспоминалось в изломанных, острых фрагментах. Палата встретила его серым, безжизненным светом. Он медленно приподнялся, отрываясь от подушки, и в ту же секунду голова отозвалась глухой, пульсирующей болью. В глазах на миг сгустилась тьма, качнулась комната. Он коснулся пола, словно проверяя, действительно ли вернулся в реальность. Тело всё ещё помнило тепло постели, но разум уже метался. Первая мысль — под подушку. Рука метнулась туда с отчаянной жаждой. Пусто. Холод пронзил грудь. Подушка взметнулась в сторону. Одеяло — следом. Ничего. Ни под матрасом, ни под койкой. Только жёсткие железные прутья, поддерживающие ложе, как решётки клетки. Скальпель исчез. Единственное, что было для него спасением, исчезло, растворилось. Сердце сжалось и поднялось к горлу, забилось там оглушительно. Он стоял, тяжело дыша, будто воздух в палате стал гуще, вязкий и враждебный. Он подошёл к двери, медленно, как к приговору, и прислонился виском к холодному металлу. Тишина. Пугающая, неподвижная. «Он был здесь?..» — вспыхнула мысль. — «Но как он... нашёл?..» Челюсть сжалась. Чон У дёрнул ручку. Заперто. Звук был окончательным, как гвоздь в крышку. Он заперт. Как зверь. Гнев взревел в черепе, будто искры на сухом нерве. Гулкая, тупая боль будто сдавила череп изнутри. Он яростно дёргал ручку, бил по двери кулаком, наваливался всем телом, тщетно, яростно, до тупого онемения пальцев. Мир за пределами палаты казался недосягаемым, а сам он — слишком обнажённым, слишком заметным. Как будто кто-то смотрел. Смотрел, и ждал. — Помогите!.. — сорвался его голос, ломкий, надтреснутый. Прозвучал резко, но осéл на последнем слоге, как сорванная струна. Он резко отпрянул от двери, будто та обожгла. Глаза метались по палате, выхватывая знакомое — и в то же время до боли чужое — пространство. Дыхание сбилось, перешло в судорожный ритм. Всё происходило слишком стремительно, как в дурном сне, от которого не проснуться. Шаг назад. Второй. А затем — рывок. Он бросился вперёд, ударившись всем телом в дверь. Хруст. В глазах вспыхнуло. Что-то внутри сдвинулось. Он повторил удар, сильнее — и дверь с глухим скрежетом вылетела с петель, словно уступила его отчаянию. Парень рухнул на неё боком, ударился плечом, но боли почти не почувствовал — только горячее эхо в ушах и гул в голове. Хриплый стон вырвался из горла. Он перевернулся на спину, сжал веки. Голова будто наливалась тяжестью, распухала от пульсации боли. Руки дрожали. С трудом приподнявшись, он бросил взгляд в коридор. Мир за пределами палаты был всё так же безликим и пустым. И это пугало сильнее, чем если бы там кто-то был. Он поднялся. Ноги дрожали, но не слушались страха — повели его к лестнице. Той самой, что раньше казалась непреодолимой. Но больница молчала. Ни звука. Ни шагов. Ни голосов. Только пустота и мёртвый свет в оконных проёмах. Разве больница не закрывалась в десять? Где все? Почему — никого? Он остановился. Лестница внизу. Спасение, выход. Но... он не двинулся дальше. Что-то — или кто-то — уже остановил его. На нижней ступени, прислонясь спиной к стене, стоял Мун Чжо. Неподвижный, как тень, как предчувствие беды. Он не смотрел прямо на Чон У. Ещё нет. Чон У успел только вдохнуть — резко, хрипло, почти срываясь. В тот же миг мужчина медленно повернул голову. Он уже слышал его. Всё это время. Как он кричал, как ломал дверь, как бежал. Он ждал. Точно знал, куда тот направится. Как будто просчитал его до последнего шага. Губы Мун Чжо были спокойны. Глаза — чёрные, глубоко вогнутые, будто уголь в золе. В них не было жизни. Только пустота. Только смерть и слёзы. Чон У отступил. Один шаг назад — и стены приблизились. Тесно. Воздуха не хватало. Ноги подкашивались, тело будто несло на себе тяжесть чужого взгляда. Мун Чжо смотрел. Без улыбки. Без злобы. Но в этом молчании было что-то страшнее любого нападения. Он будто знал — Чон У не уйдёт. Не сможет. — Страшно? — голос хлестнул, как ток по нервам. Слишком близко. Слишком резко. Мужчина отлепился от стены и начал подниматься. Медленно. Шаг за шагом. Ни на мгновение не отводя взгляда. — Не бойся, Чон У. Меня — уж точно. Я не желаю тебе зла, — произнёс он тихо, почти устало. Словно в нём и правда не осталось сил. — Я лишь пытаюсь открыть тебе глаза. — Как ты смеешь... — голос Чон У взорвался, сорвавшись с языка, как цепь с привязи. Губы дрожали, глаза наливались ужасом и гневом. — Как ты вообще смеешь говорить такое?! Ты — убийца! Психопат! Всё, что ты говоришь — ложь, враньё! Он отступал, пока спина не врезалась в стену. А Мун Чжо приближался. Без суеты. Слушал — и не перебивал. Ему нравилось слушать. Нравилось, как ломается голос. Как страх превращается в ярость. — Ещё шаг — и я убью тебя! — сорвался с губ сдавленный, почти истеричный крик. — Убью, слышишь!? Задушу собственными руками! Но он сделал шаг. Один. Затем — ещё. Тихий, ритмичный стук подошв по кафельному полу отдавался в пространстве, как глухое, неумолимое тиканье старинных, пыльных часов. Каждое касание — как отсчёт. В ушах гудело. Шум крови мешался с этим мерзким звуком шагов. Чон У метнулся взглядом по сторонам. Куда? Вперёд — только к нему, прямо в ловушку. Назад — стена. Сбоку — та же мёртвая, белая пустота. Заперт. Загнан. Он вжался в холодную поверхность стены, как будто та могла растворить его в себе, спрятать, спасти. — Сказал: убью!.. — сорвался крик. Грубо, с хрипотцой, резанул горло, будто вышел с мясом. Руки сжались, пальцы побелели. Сердце билось судорожно, словно в последней агонии. А напротив — Мун Чжо. На его лице медленно растянулась улыбка. Широкая, чужая, изломанная. Губы — красные, как порезы, приоткрылись. Последовал тихий, душераздирающий смех. Чон У стоял, готовый прыгнуть, вцепиться, выцарапать глаза — но ноги дрожали. Он ненавидел этот смех. Безумный, выжженный, звенящий в висках. Словно когти по нервам. — Ты умрёшь. Так же, как в том проклятом общежитии... — выкрикнул он, захлёбываясь яростью. — Я убью тебя снова! Но на этот раз — по-настоящему! Сдохнешь, тварь! Он сам не знал, откуда в нём эта сила. Только гнев. Только страх, доведённый до истеричного бешенства. Мун Чжо приблизился ещё — всего на два шага, почти вплотную. Но вдруг замер. Бледные руки, изящные и опасные, сжались в кулаки — медленно, будто в насмешку, будто повторяя движения Чон У. — Мило, что ты помнишь, — тихо сказал он. Его голос был мягким, ласкающим напуганное сердце, но под этой мягкостью чувствовалось что-то гнилое, липкое. — Но, Чон У... Он провёл взглядом по телу парня, словно завороженно. Медленно. Неторопливо. Будто пытался запомнить, выучить наизусть, вырезать в памяти каждую деталь. И всё это — с той же пустотой в глазах. — Скажи... ты правда веришь, что сможешь убить меня сейчас? Снова смех. Хлещущий. Рвущий. Он давил, как ядовитый пар. Он проникал под кожу, трещал в костях, сжимал виски, заставляя мир расползаться пятнами. Чон У вскинул брови. Замер. Сможет? Он хочет. Боже, как он хочет. Даже если у него нет ни одного шанса — он всё равно пойдёт. Потому что иначе не может. Потому что страх — уже не враг. Он стал топливом. Рык сорвался с его губ, как у раненого животного, и Чон У метнулся вперёд — яростно, без оглядки, будто прыгал в огонь. Мун Чжо не успел отступить: они рухнули вместе, его спина ударилась об пол, а сверху — тяжестью навалился Чон У. Гнев придал ему силу, и первый удар пришёлся по щеке Мун Чжо — хлёстко, срывая дыхание. Второй — в ту же сторону, с такой злостью, что скулы ныли от отдачи. Это не был просто бой. Это была месть, сжатая в кулак. Крик боли, которому не хватило воздуха. Стиснув зубы, он вновь занёс руку, но не успел. Холодные пальцы сомкнулись на его запястье — железно, точно, мгновенно. Мун Чжо, перекатившись, оказался сверху. Он ловко сменил положение, но Чон У вцепился в ворот его рубашки, как разъярённый зверь — с мёртвой хваткой, стиснутой до хруста. Удар в живот — короткий, прицельный — согнул его, вырвав хрип. Чон У не пал. Он не даст себе упасть. Собрав последние силы, он ударил в челюсть — резко, с отвращением, с отчаянием. Тело Мун Чжо отшатнулось, его взгляд на миг помутнел. Чон У оттолкнулся, отскочил, давая себе шанс, давая себе воздух. Он пополз в сторону, медленно поднялся, хватая ртом воздух. Но времени не было. Мун Чжо поднялся. Не просто встал — он выпрямился, как тень, как нечто нелюдимое, что нельзя было повалить. И бросился. Чон У не успел даже вскрикнуть. Его тело взметнулось в воздух — и тут же врезалось в стену. Словно он и правда был не человеком, а чем-то меньшим, лёгким, беспомощным. Острая боль прострелила грудь. Рот наполнился чем-то тёплым. Он захрипел. Кровь. Она вырвалась наружу вместе с кашлем, пачкая губы, подбородок, пол. Он попытался подняться. Не смог. Тело наливалось тяжестью, как будто под ним был не пол, а болото. Каждое движение отзывалось болью, будто в спину вогнали гигантскую иглу и медленно проворачивали. Он поднял взгляд. Мун Чжо шёл к нему. Всё так же размеренно. Всё так же спокойно. Опасно. — Н-нет... — вырвался хрип. Чон У выплюнул кровь, пытаясь отползти назад, но руки не слушались. Они дрожали, как у сломанной марионетки. — Не подходи... — прохрипел он. Но тот слышал. Слышал каждую ноту страха. И ему это нравилось. — Не подходи, нет..! — отчаяние вспыхнуло, как пламя. Он перевернулся на живот, медленно пополз, на локтях, на трясущихся руках, с израненым тельцем, цепляясь за воздух, за надежду, которой уже не было. Он знал. Он чувствовал. Это конец. Последний шанс был — и он исчез. Исчез в ударе, в выбитом воздухе, в тени, надвигающейся на него. Сердце колотилось, бешено, панически. Оно боялось. Боялось, как и он. Оно знало, что сопротивление — иллюзия. Но всё равно билось. Всё равно жило. Кровь текла по подбородку. Он захныкал. Упал. Руки отнялись окончательно. Он свернулся, прижав ноги к груди, вжимаясь в себя, пытаясь стать меньше, исчезнуть. Хоть как-то спрятаться. Но уже было поздно. Он сам прибежал к своей смерти. Голос раздался совсем рядом. — Ты всё ещё не понял, да?.. — тон был ласковым, будто говорил с ребёнком. Мун Чжо присел рядом. Тихо. Не спеша. Несмотря на мольбы, он подошёл. Конечно подошёл. — Ты принадлежишь мне. Всегда принадлежал. В голосе не было ярости. Только уверенность. Жуткая, липкая, неизбежная. — Злись, кричи, плачь... все твои слова, все твои чувства — всё моё. Ты — мой. Слова проникали под кожу, как соль в открытую рану. Обжигали. Разъедали. И казалось, что с каждым их звуком тело перестаёт быть его. Кожа, кости, сердце — всё чужое. Всё принадлежало Мун Чжо... — Нет... — выдавил он. Голос был хриплым, ободранным, словно прошёл сквозь стекло. Щека липла к холодному кафельному полу. Кровь текла изо рта тягучей, чёрной жижей, собираясь в лужу под подбородком. Суставы ныли, гудели, кричали от боли, но он всё ещё сопротивлялся. Хоть чем-то. Хоть словом. Хоть хрипом. Он знал, это ничего не изменит. — Нет... не твой… — губы дрогнули, слова сорвались с них как из раны. Глаза затопило слезами, слипшимися от крови ресницами. Боль была повсюду — в теле, в сердце, в памяти. Оно рвалось, трещало изнутри, будто кто-то пытался выдрать его, вырвать без остатка. Он ненавидел его. Мун Чжо. Больше, чем кого-либо. Тот отравил его жизнь, превратил всё в кошмар. Отобрал друзей, свободу, целый мир — и теперь хотел самое главное. Его. Не тело, не просто страх — его. Для чего? Почему? Что за безумная тяга, что за извращённая любовь, в которой нет ни капли света? — Мне нравится, когда ты так говоришь, — прозвучал голос у самого уха. Глухой, вкрадчивый, почти нежный. Голова Мун Чжо склонилась к нему, а его рука — бледная, тонкая — скользнула по предплечью Чон У. Осторожно. Почти ласково. Слишком ласково. Чужое дыхание коснулось уха, и тело Чон У вздрогнуло всем нутром, выгнулось от отвращения, будто к нему прикасалась не кожа, а слизь. — Это... возбуждает. Внутри что-то сломалось. По позвоночнику прошёл ледяной разряд. Не дрожь — паралич. Тошнотворный, холодный, мрачный ужас. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки хрустнули, вены надулись. Внутри всё нагревалось, как перед взрывом. Его голос звучал иначе. Его прикосновения чувствовались, как метка — чужая, тёмная, недобрая. Его взгляд, хоть Чон У и не видел его, сжигал. Он знал. Он чувствовал. Это был не тот Мун Чжо, который убивал. Это был другой. Гораздо страшнее. Тот, кто хотел не уничтожить, а присвоить. Кто смотрел на него, как на нечто своё. Как на то, без чего не может существовать. И это пугало больше, чем смерть. Тело Чон У предавало его. Оно дрожало, отказывалось двигаться. Страх поселился в каждой клетке. Но он не позволил. Рука взметнулась. Резко. Он ударил, толкнул Мун Чжо в плечо с неожиданной, отчаянной силой. Тот не сдвинулся — но замер. Словно дал понять: у тебя ещё есть шанс на побег. Чон У попытался вскочить. Но тело не повиновалось. Оно рухнуло обратно. Он застонал, перекатился, цепляясь пальцами за кафель, полз. Как мог. Как беззащитный ком, знающий, что ему уже ничего не поможет, но продолжающий действовать хоть как-то. — Не трогай меня… — прошипел он. Голос был сдавлен, злой, полный ненависти. Глаза расширились, налились ужасом. — Не трогай! Не прикасайся ко мне! Не говори так..! Мун Чжо выгнул бровь. На лице — то ли усмешка, то ли интерес. Губы дрогнули. — Как? Этот один вопрос будто капнул кислотой на мозг. Чон У не выдержал. — Заткнись! — взорвался он. Грудь вздымалась. Слёзы покатились по щекам, горячие, обжигающие. Он жив. Эти слёзы — последнее, что напоминает: он ещё человек. Не вещь. Не собственность. Человек. С жизнью. С волей. С криком внутри. Пусть сломанный, пусть испуганный до боли, но живой. Подбородок подрагивал. Слёзы лились по губам, стекали в рот, солёные, тёплые, вызывали судорожный кашель, удушливый всхлип. Чон У бессильно опустил голову, сдавленно выдохнул — и этот выдох уже не был просто дыханием. Он был предсмертным. Отзвуком чего-то угасшего. Вскоре раздался плач. Тихий, почти звериный. Скулёж, прорвавшийся сквозь стиснутые зубы, как будто изнутри выла раненая душа. Он пытался держаться. Хотел молчать. Но тело знало — он сломлен. А сердце уже подписало приговор. Плакал обречённо. Одиноко. Мун Чжо медленно поднялся. Он слышал. Слышал его. Не просто звуки — он слушал саму суть страдания, проникал в него, жил им. Это был Чон У сейчас. Таким он и останется: сломленным, хрупким. Своим. Губы Мун Чжо дрогнули и растянулись в улыбку. Безжизненную, жуткую, как у куклы, которую никогда не учили чувствовать. Его глаза сузились — взгляд цепкий, хищный, лишённый жалости. Он приблизился, не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым мгновением, каждым звуком, который вырывался из Чон У. Сквозь всхлипы, сквозь сдавленные рыдания. — Ты ведь сам выбираешь, не так ли?.. — мягко, почти ласково. Он присел, опустился на колени, стал ближе. Ближе, чем стоило быть. Чон У вздрогнул, но голову не поднял. Не мог. Не хотел встречаться с этим взглядом — чужим, холодным. — Или всё-таки… отдашь себя мне? Слова упали, как мёртвое тело в воду. Размешались в тишине — вязкой, густой, как смола. Они прилипали к коже, проникали в грудную клетку, разъедали изнутри. Чон У поднял глаза. Покрасневшие веки, опухшие, мокрые ресницы. Он всхлипнул громче. На этот раз — почти в голос. У Мун Чжо дёрнулся уголок губ, зрачки дрогнули. Он смотрел вниз — на приоткрытые губы, дрожащие, изувеченные рыданиями. Те самые губы, что каждый раз будто бы безмолвно просили: "Спаси. Отпусти. Исчезни." — Я решу за тебя, — прошептал он, кивнув с мнимым сочувствием, медленно поднимая глаза обратно. — Конечно, Чон У. Я же всегда помогу тебе… Он усмехнулся. И в этой усмешке не было ни капли жалости. Только власть. — Мне ведь это ничего не стоит. Молчание. Давящее, мерзкое, как запертая комната без окон. Чон У не мог говорить. Только сердце вопило. Он мог кричать, мог ударить, мог рвать кожу в клочья, лишь бы заглушить это — но слов не было. Не хватало воздуха, чтобы говорить. Всё, что говорил Мун Чжо, разъедало. Пугало. Уничтожало. Он хотел вернуться назад. Увидеть тот первый день. Общежитие. Их первый разговор. Вернуться — и убить. Настоящим, острым, кровавым убийством. — Если попросишь, я даже убью тебя, — прошептал врач. — Хочешь? — хочет. Очень хочет убить Мун Чжо. Но не себя его руками. Кулаки Чон У сжались до боли. Пальцы врезались в ладони, как когти. Его трясло. От ярости, страха и — больше всего — от бессилия. — Чёртов урод! — выдохнул он, врезаясь взглядом в эти чёрные, острые глаза. — Ты ничего не понимаешь, ничего! Твоя “помощь” — это пустота! Её не существует! Ты уничтожаешь меня, рушишь мою жизнь! Ты — псих! Хочешь помочь? Так не медли — просто сдохни! Слова сорвались, как выстрел. Но следом — только тишина. Его дыхание рваное, как треснувшее стекло. И всхлипы. Боль — вот что оставалось после. Смех. Глухой. Тягучий. Приглушённый ладонью, будто хранил его только для себя. Чон У вскинул взгляд. Он смеялся? — Что смешного, ты, больной ублюдок..!? Мун Чжо медленно отнял руку от лица. Безмятежно. Без единого изъяна в выражении. Смотрел прямо, как будто ничего и не происходило. Глаза его… горели. Странно, неправдоподобно — будто светились изнутри, от жара, который не имел отношения к жизни. Их взгляд не касался тела — но сковывал, терзал. Обволакивал, как верёвка на шее, с каждой секундой туже. Улыбка медленно сползла с его губ. Он наклонился. Ближе. Ещё ближе. Почти касаясь лбом чужого. Чон У дёрнулся в сторону, рефлекторно, резко. Но за спиной — холодная, равнодушная стена. Он ударился о неё лопатками, вскинул плечи, будто пытался исчезнуть в себе, сгорбился, вжавшись. И смотрел. Снизу вверх. Глазами, полными дрожи. Мун Чжо хрипло усмехнулся. Сухо, почти беззвучно. — А разве тебе самому не смешно? — его голос обволакивал, ласкал, мягкий, как фланель*… но колол, как нож, зажатый в неуверенной руке. — То, как ты орёшь, плачешь, мечешься. Смешно. Потому что ни одно твое движение — ничто из этого — не спасёт тебя. Он чуть склонил голову набок, с ленивой, почти детской внимательностью разглядывая Юна. Прищурился. Улыбнулся. Улыбка эта была до жути добрая, леденяще нежная — та, от которой тянет тошноту к горлу. Интересно, закричит ли Чон У снова? Или уже начнёт понимать? — Ты не уйдёшь. Ниоткуда. И никуда. Я не хочу, чтобы ты это делал. — Зачем?! — голос вырвался рваным воплем, болезненно треснув в горле. Слово отозвалось эхом, как будто пространство вокруг стало слишком тесным. Мун Чжо улыбнулся — медленно, как тот, кто вдыхает чужую боль, как вино. Всё же он решил вновь кричать, зная, что он просто ничего не сможет в конце. Кроме как сдаться. — Зачем я тебе? Ответь… — Чон У тяжело дышал. — Зачем я тебе так нужен? тобы ты уничтожал меня?… мою жизнь?.. Что я сделал, чтобы заслужить это… чем так не понравился тебе… чем!? Он больше не плакал. Глаза пересохли, пустые. Всё, что ещё билось — это сердце, рвущееся на клочки внутри, беззвучно. Кусок за куском. Мун Чжо смотрел. И снова улыбнулся. Шире. Глубже. Больнее. — Не понравился?.. — его голос был почти шёпотом, низким, вязким, скользким, как кровь. — Наоборот, Чон У. Очень понравился. Он рассмеялся. Тихо. Задушенно. Но так, что воздух в груди Чон У застыл. Кровь — остыла. Он знал, что боится. Он всегда боялся понимать слов Мун Чжо. Старательно не хотел слышать, не хотел осмыслить. Но сейчас… — Ты, — Мун Чжо смотрел ему прямо в душу. — Такой, какой ты есть… Ты слишком похож на меня. Просто не хочешь этого признавать. Но ты знаешь. Мы — одно и то же. Воздух стал тяжёлым, как вода в лёгких. Чон У затаил дыхание. Сжал челюсть. Его тело дрожало, но не от холода — от слов. От того, как они ползли по коже, вгрызались в грудь. — Знаешь. Просто боишься. А ты ведь умный, Чон У. Ты всегда знал, — Мун Чжо говорил спокойно, бесстрастно, словно перечислял факты. — Ты знал, что я — единственный, кто видит тебя. Кто не отворачивается. Кто знает, что внутри. Кто… желает тебя. Любым. Он протянул руку. Указательный палец медленно ткнул в его грудь — почти прикасаясь. — Я — тот, кто не бросит. Кто направляет. Кто… будет рядом, даже если ты перестанешь быть собой. Он склонился ближе. И улыбка стала шире. Жуткой. Пронзительной. Теплой, как раскалённое железо. И тогда сердце Чон У — дрогнуло. На миг. На крошечную искру времени. На дыхание. Он почувствовал его. Почувствовал в себе. Чон У сжался, как раненое животное. Голова сама собой отпрянула в сторону, будто пыталась убежать, хотя бы на миллиметр — от дыхания, от голоса, от него. Внутри всё дрожало. Всё было перевёрнуто. Мир — вверх дном. Он больше не чувствовал себя человеком. Сидеть рядом с ним? Просто быть здесь, в одной комнате, на этом расстоянии дыхания?.. Нет. Нет. Это невыносимо. Даже сквозь боль, сквозь раны, что резали кожу с каждой попыткой пошевелиться — желание уйти было сильнее всего. Уйти. Исчезнуть. Спастись. Рука Чон У рванулась вперёд — почти инстинкт, почти судорога. Она всплыла в воздух, как из вязкого сна, и с резким звуком врезалась в лицо Мун Чжо. Щёлк. Тот дёрнулся. Резко, но не потерял равновесие. Юн заметил это — и сорвался. Вновь. Он навалился на него всем телом, резко, почти с безумием в глазах, опрокинул Мун Чжо на пол. Их тела глухо ударились о деревянный настил. Руки Чон У, ослабшие, но всё ещё движимые отчаянием, вцепились в его шею. Сдавили. Жестко, отчаянно, как будто он мог выдавить из него всё — и воздух, и смысл, и страх. Вторая рука выскользнула — она била. Куда угодно. В лицо, в грудь, по плечам. Он бил слабо, с рывками, но каждое движение было пропитано болью, ненавистью и невыносимым желанием уничтожить. — Сдохни!.. — вырвалось сквозь зубы. Голос надрывный, хриплый. Не крик — визг, крик сломанного человека. Месть лилась по венам, горячая, как кипящее железо. Она ослепляла. Он вцепился в ворот Мун Чжо обеими руками, приподнял его голову — пальцы дрожали, но хватка была мёртвая. — Ты всё испортил… — прошипел он. — Ты всё разрушил, ты, грёбаная тварь… Это ты виноват! Не они! Не невинные люди! Ты!.. Ты! Он тряс его, как будто мог вытрясти из него весь ужас, всю боль, всё прошлое, что он принёс. А Мун Чжо... просто улыбался. Кровь на губах. Ссадины. Его лицо было разбито. Он весь был в следах ударов. Но не сопротивлялся. Ни разу не попытался остановить. Больно? Возможно. Но он не чувствовал этого. Он позволял. Позволял Чон У ударить, позволял драться, биться, ломаться. Но только — на время. Врач усмехнулся, с лёгким, усталым вдохом, словно это всё — досадная игра, и он её позволил ради потехи. Улыбка на губах была вымученно-спокойной. Почти доброй. Почти нежной. Чон У оседал. Удары теряли силу. Дыхание сбивалось. Руки дрожали. Всё тело стонало от напряжения, от ярости, от бессилия. Он не мог больше драться. Не мог. Гнев не спасал. Ненависть — не помогала. Потому что он давно уже проиграл. Потому что Мун Чжо забрал у него главное. Забрал — силу. — Перестань… улыбаться…! — сдавленно выдохнул Чон У. Голос сорвался. В нём дрожал страх, ярость, бессилие. Он хотел ударить снова — хоть кулаком, хоть лбом, хоть последним криком — но не успел. Мун Чжо резко рванулся вперёд и с силой сбросил его с себя. Тело Юна отлетело вбок, тяжело ударилось о пол. Грудь хрипло взвыла от боли. Горло горело. Рвало. Кричал он слишком громко. Слишком долго. Всё внутри сотрясалось от этого надрыва, как будто каждый звук рвал что-то невидимое, но важное. Он вскинул голову. Резко. Как зверь, загнанный в угол. Взгляд дёрнулся — взгляд, полный слёз, пыли и отчаяния. Мун Чжо приближался. Неторопливо. Спокойно. Словно всё шло по сценарию. Словно он заранее знал, чем закончится их драка. Он подошёл и опустил ногу. Несильно. Почти буднично. Но точно — прямо на ступню Чон У. Вдавил её в пол. С усилием. Холодно. Тело Юна вздрогнуло. Он вскрикнул — коротко, сдавленно, почти не своим голосом — и откинулся назад, инстинктивно, пытаясь вырваться. Но пол был твёрдым, ступня — ломкой, как хрупкое стекло под нажимом. Мучение длилось секунду. Но секунда — как вечность, когда боль грызёт изнутри. А потом — тишина. Мун Чжо убрал ногу. Опустился на корточки. Лицом к лицу. Уровень страха — на расстоянии дыхания. Он смотрел. А Чон У — дышал судорожно, сквозь стиснутые зубы. Всё ещё в агонии. Всё ещё в ненависти. Как же он ненавидел его. До головной боли. До желания разодрать пальцами это лицо. Но не мог. Не сейчас. — Не забывай, чей ты, — тихо проговорил Мун Чжо. Пальцы. Холодные, мягкие, тыльной стороной провели по лицу Чон У. От щеки — к виску. Медленно. Ласкающе. Как будто гладил домашнее животное. Как будто прикасался к любимому. На губе у него — кровь. Чужая. Чон У понял: его кровь. И Мун Чжо улыбался. Кровь смотрелась на нём, как драгоценность. Как подношение. Как нечто, подаренное Чон У. — Или это… так ты проявляешь любовь? — спросил он, всё тем же мягким, чудовищно спокойным голосом. Чон У нахмурился. Его глаза сощурились, наполненные яростью, сыростью, злостью, которой он больше не знал, куда девать. — Мразь… — выдохнул он. Тихо. Сквозь зубы. Слова резали язык. Но он не мог молчать. Хоть это, хоть одно — сказать. Он хотел бы разрыдаться. Захлебнуться в собственных слезах, как ребёнок, как мёртвый от усталости человек. Но слёз больше не было. Ни капли. — Мне нравится, — прошептал Мун Чжо. Улыбка вновь растянулась на его губах. Медленно. Усталой дугой. На фоне крови она казалась по-настоящему жуткой. Красивой. Фатальной. — Очень, — добавил он. Затем — замах. Кулак, словно из воздуха. Мгновение — и глухой удар пришёлся Чон У прямо в лоб. Вспышка. Темнота. Провал. Тишина. Он больше ничего не чувствовал.

ᯓ

Раннее утро. За окнами — ни проблеска солнца. Лишь тяжёлые свинцовые тучи, хмурые и выдохшиеся, ползли по небу, словно сдавленные собственной тьмой, безмолвной и безысходной. Мун Чжо шагал по вытянутому коридору больницы. Повсюду — привычные звуки: хрипловатые переговоры, скрип тележек, вкрадчивые голоса медперсонала, — всё сливалось в один мутный гул. Будничный шум, за которым не скрыть пустоту. Всё казалось каким-то серым, выцветшим. Тоскливо обыденным. Он уже собирался свернуть в боковой коридор, как в него резко врезалось чьё-то тело. Удар пришёлся в грудь — не сильный, но отчётливый. Мун Чжо чуть опустил взгляд. Перед ним стояла молодая девушка в медицинской форме. Низкая, знакомая ему. Медсестра Ён Ми Вон. — Г-господин Со Мун Чжо... — пролепетала она. Голос звучал неестественно — сдавленный, писклявый, с каким-то тревожным надрывом, которого раньше за ней не водилось. — Я… я вас искала... — Что-то нужно? — отозвался он холодно, почти безразлично. Беседы с ней всегда раздражали его — утомительные, мелочные. — Пациент Юн Чон У... — она понизила голос, прикрывая рот ладонью, словно говорила что-то запретное. — Его… нигде нет... Мун Чжо смотрел на неё, не мигая. Потерянная вещь. Его тайна. Его Чон У. — Не стоит так нервничать, — произнёс он почти насмешливо. — Очевидно, его выписали. — Я... не уверена... — шептала она, дрожащим голосом. Он склонился к ней ближе, почти касаясь губами её уха: — Не говори глупостей. Ты знаешь, где он. Медсестра вздрогнула, отшатнулась на шаг. — Нам... стоит поговорить в другом месте, — пробормотала она, обойдя его и направившись вперёд, не оглядываясь. Мун Чжо, не торопясь, пошёл за ней. Они вышли на улицу. Воздух был вязким, холодным, будто затаившим дыхание. Пройдя несколько шагов по пустынной аллее, они остановились у старой, облупившейся лавки — туда редко приводили пациентов. Слишком тихо. Слишком далеко от чужих глаз. Они сели. Мун Чжо взглянул на девушку. Прищурился. Его глаза цепко вглядывались в её лицо — с подозрением, с изучающей настороженностью. Он не доверял. И не собирался. — Господин Ли Сон Чо, он... — Ён запнулась. В её взгляде металась паника, дрожь пробежала по зрачкам, как рябь по воде. — Вы ведь... ещё не... — Он мёртв, — отрезал Мун. Его голос прозвучал глухо, как колокол в опустевшем храме. Последний звон. — Доктор Ли?.. — прошептала она. Ответом был спокойный, уверенный кивок. Руки медсестры мелко задрожали. Она опустила взгляд в землю. Губы чуть шевелились, словно её слова пытались ускользнуть от самой себя. — А Юн Чон У... — голос оборвался, прежде чем снова обрёл форму. — Вы ведь не убьёте его? Мун усмехнулся. Невыносимо спокойно. Где-то в груди у девушки что-то дрогнуло, упало. Страх залез под кожу, начал движение снизу вверх, заполняя всё тело до самой макушки. Он не ответил. Она медленно подняла глаза. В её взгляде — колючее напряжение. Глаза скользили по его лицу, будто искали улики, хоть какой-то знак, хоть тень эмоции. — Господин Юн… он уже мёртв? Мун Чжо чуть наклонил голову набок. Медленно, нежно, как будто бы с лаской. Уголки губ поднялись в едва заметной улыбке. Он молчал. Это молчание било сильнее любых слов. Оно пугало до озноба. До желания встать и бежать, куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд. Мун Чжо пугал её. Всем. Своей тишиной. Своими глазами. Своим спокойствием, от которого хотелось закричать. В этих глазах не было чёткого ответа. Возможно. Не уверен. Но Ён — глупая, испуганная, упрямая — всё ещё надеялась услышать правду. Из его уст. А он... Он не спешил её разочаровывать. Ему нравилось, что ей страшно. Но не нравилось, что она думает о Чон У. — Господин Со..? — голос её дрожал, будто заточенный в горле. Скрипел, ломался, обнажая страх, который она пыталась спрятать за вежливостью. Но он сквозил в каждом слове — липкий, болезненный. Мун Чжо вздохнул. Медленно. Ровно. Как будто тьма, осевшая на его груди, тоже выдыхала вместе с ним. — Это не твоё дело, — произнёс он тихо. — Юн Чон У к тебе не имеет никакого отношения. Так что… просто молчи. Он посмотрел на неё. Медленно. Пронзительно. И добавил, чуть скривив губы в ледяной усмешке: — Я сам решу, что с ним делать. Он встал. Движения были ленивыми, неторопливыми, будто он и не говорил только что что-то столь чудовищное. Он прошёл мимо. Остановился на миг, бросив на неё взгляд — странный, холодный, последний за этот день. И ушёл. Как будто ничего не случилось. А Ён осталась. Окаменевшая. Он произнёс ужасные слова. Спокойно. Как будто рассуждал о погоде. Что он имел в виду? Где Чон У? Жив ли он? Что сейчас видит?.. что чувствует?.. Сердце у девушки сжалось, пальцы дрожали, но лицо оставалось неподвижным — словно сама душа в ней боялась шелохнуться. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она вновь смогла вдохнуть. Тихо. Ровно. Почти беззвучно. «Это не моё дело».

ᯓ

Чон Хва ворвалась в здание полицейского участка, будто преследуемая самим страхом. Её глаза метались, безумно, лихорадочно — в поисках хоть кого-нибудь, кто ещё дышит, кто ещё жив. Сердце стучало так яростно, так неистово, что, казалось, этот бешеный ритм отдавался в стенах, перекрывал шум вентиляции, бился эхом по пустым коридорам. Спутанные волосы липли к лицу, мокрые от пота и слёз, будто нити темноты, заслоняющие обзор. С отвращением она откинула их назад, вздрогнув всем телом, как от касания чего-то мерзкого. Её взгляд упал на приоткрытую дверь. Щель манила, как рассвет — мёртвого. Свет изнутри вызывал к жизни, к надежде, или... к новому ужасу. Не раздумывая, она шагнула вперёд — неуклюже, тяжело, будто ноги были ватными. Форма на ней смята, пропитана потом и страхом. Глаза опухли, в них стояли слёзы, как от невыносимой боли, как от утраты, с которой она вырвалась из той серой больницы. Здание — ничем не примечательное снаружи — прятало внутри кошмар, страшнее любого сна. Кошмар, от которого не просыпаются. Чон Хва рванула дверь. Рука дрожала, но движение было резким, отчаянным. Внутри — двое. Начальник и его помощник. Их взгляды мгновенно пронзили её, настороженные, ошеломлённые. Она метнулась к ним, почти бросилась, не давая времени на вопросы. — Господин Пак Су Хо... — голос её сломался, едва сорвавшись с губ. Хрупкий, срывающийся на рыдания, пропитанный паникой. — Срочно... срочно нужно поехать в больницу, где работает Со Мун Чжо!.. — имя вырвалось с мучением, как яд, как боль. — Хён Хо... он там. Его схватили. Он остался там один! Пожалуйста, прошу вас, быстрее! Повисла тишина. Взгляды — настороженные, мутные, почти неверящие. Тяжёлое, рваное дыхание. Чон Хва стиснула зубы. Гнев и отчаяние вскипали в груди. И тогда — вопрос: — Кто его забрал? Её голос взвился, сорвался: — Убийца! Это был он! Со Мун Чжо ударил его... и если мы не успеем — Хён Хо умрёт!

II. Последняя просьба живого.

Тьма. Сначала — абсолютная. Без формы, без звука, без времени. Потом — движение век, и... ничего. Всё та же тьма, но с оттенком. Не пустота, а полумрак: вязкий, тяжёлый, как заплесневевшее одеяло, наброшенное на мир. Перед глазами — облезлый, забытый временем стол. Один угол завален, ножка отвалилась и лежала рядом, как отрубленная конечность. А сам стол ещё держался — упрямо, нелепо. Справа громоздились коробки, пыльные, криво сложенные. Слева — железная дверь, тусклая, словно обугленная. Дверца в никуда. Выход? Сомнительно. С потолка лениво покачивалась лампочка — мёртвая, с трещинами по стеклу и осколками внутри. Она больше не могла дать света. Как и всё здесь. Чон У судорожно втянул воздух. Боль от удара в живот не утихла — тупая, пульсирующая, она обожгла внутренности. Сухая кровь тянула кожу на лице. Он скривился — не от страха, от отвращения. Запах здесь был непереносим: пыль, гниющее мясо, кислый дух лекарств, разложение — невообразимая смесь, будто сама смерть нашла себе логово. Он скрипнул зубами, зрачки сузились. Где-то внутри поднималась волна тошноты. Сейчас его вырвет. Опять. И вдруг — прикосновение. Неудержимо тихое, как падение пепла. Ладонь. Твёрдая, знакомая. Просто легла на макушку, ни боли, ни давления — только присутствие. За спиной — тень. Высокая. Слишком высокая. Человеческое тело не может быть таким длинным. Или может? Или это снова он, разум, играется с ним, искажает силуэты? Но запах не солгал. Даже здесь, в аду из тухлого смрада, этот аромат был отчётлив. Тёплый, выверенный, чужой и опасно родной. Он знал, кто это. Чон У дёрнулся, мотал головой — как зверь, пытающийся сбросить ошейник. Рука исчезла. Словно и не была. Он вздохнул, поднял взгляд — резко, с рывком. И его глаза расширились. Не от удивления. От паники. И ярости. Он знал, кого увидит. И всё равно внутри всё оборвалось. Мун Чжо опустился на колени — медленно, как в молитве. Колени коснулись пола, а сам он замер напротив, заглядывая снизу вверх в изломанное лицо. Лицо, которое он же и искалечил. Изрезанное, заплаканное, и всё ещё красивое в этой тишине боли. Он смотрел долго. Слишком долго. Слишком близко. В глазах не было сожаления — только зачарованная, болезненная привязанность. Восхищение. — Ты спал долго, — выдохнул он, и там ощущалась ложная ласка. — Почти весь день. Голос Чон У вырвался внезапно, срываясь в истерику, как ржавый гвоздь, выдранный из плоти: — Где я?! Почему я… не могу… пошевелиться!? Собственный крик пронзил уши, словно крик принадлежал кому-то другому, и этот "другой" уже был на грани. Страх пророс в грудной клетке, как гвоздика в трещинах. А Мун Чжо... тот лишь смотрел. Спокойно. Безмятежно, как будто перед ним не человек, а интересная головоломка. Он склонил голову, его губы чуть дрогнули. Уголки медленно поползли вверх. Улыбка. Такая тихая, что от неё стало холодно. — Ты со мной, — произнёс он. Голос — как металл, раскалённый до бела и прижатый к коже. — Здесь. Там, где мы должны быть. Сейчас. Но не только мы. Чон У рванулся, как подстреленная птица, пытаясь сорваться с места — руки не слушались. Связи врезались в запястья. Туго. Без шанса на побег. Только головой он мог мотать — судорожно, как будто пытался вытрясти из себя кошмар. — Джи Ын тоже здесь, — внезапно сказал Мун Чжо. Почти небрежно. Почти нежно. Голова Чон У дёрнулась. Взгляд — на него. В глазах — сжимающаяся грусть. Усталое, человеческое горе. Он сжал губы. Нижняя задрожала, как у ребёнка. Брови согнулись домиком. Ладони — единственное, что оставалось — вцепились в подлокотники, так сильно, что пальцы побелели. Казалось, он хотел слиться с деревом, исчезнуть, стать ничем. Она здесь. Она была рядом с ним. Что он сделал с ней?.. Мун Чжо усмехнулся — тихо, едва заметно. Но Чон У увидел. Он всегда замечал это выражение. Это наслаждение. В том, как он наблюдал. В том, как вглядывался в его дрожащие черты. Как будто собирал эти крупицы страха в кулак, хранил внутри. Чон У почувствовал, как его руки начинают дрожать. Как что-то ломается внутри. А Мун Чжо всё смотрел. Всё ближе. Всё тише. — И не только она, — прошептал Мун Чжо, будто уговаривал, будто раскрывал страшную тайну на ухо любимому. — Их много. Те, кто улыбались тебе. Те, кто притворялись. Кто говорил, что рядом... Но внутри — гнили. Под масками доброжелателей прятались черви. И ты верил им. Глупый. — Отпусти Джи Ын! — сорвалось с губ Чон У, будто кровь. — Она не должна умирать! Голос его рвался, ломался, тонул в дрожи. Язык цеплялся за горло, губы будто не слушались, только дёргались, словно от холода. — Я... Это я виноват… всё из-за меня… Убей меня! Прошу… Только меня… Он захлебнулся в крике. Боль — кипящая, невыносимая, жгла всё изнутри. Несправедливость — как лезвие по позвоночнику. Он опустил голову, дрожал. Плевать, если умрёт — лишь бы она жила. Лишь бы никто больше не погиб от рук Мун Чжо... ведь он всегда ощущал вину, когда пропадал один человек. Но Мун Чжо молчал. А потом — глаза его сверкнули. Ярко. Остро. Словно кто-то разбил внутри него стекло, и осколки разлетелись по зрачкам. И улыбка стала шире. Жестче. Хищнее. Чон У всмотрелся в его лицо. И увидел всё. Всю боль. Всю жажду. Всю изломанную любовь, которая росла и разрасталась в нём, как ядовитый цветок. Два года. Целых два года, пока он... просто жил. А тот — ждал. Молча. Навязчиво. Жестоко. И вот теперь, они встретились взглядами. И сердце Чон У содрогнулось. Он услышал, как приближается. Он чувствовал это всем телом. Темнота в груди сгустилась — не от готовности умереть. А от ужаса умереть от него. От его рук. От его дыхания. — Она никогда не видела тебя, — голос Мун Чжо стал тише, ближе, почти интимным. — Никто не видел. Никто никогда не смотрел на тебя… так, как смотрю я. Он подался вперёд, медленно, как зверь, приближающийся к жертве не для убийства — а для того, чтобы остаться рядом навсегда. Его тело коснулось ног Чон У. Он склонился. Опустил голову и... лёг ему на колени. Просто лёг. И это было ужаснее, чем если бы он взял нож. Чон У вздрогнул. Вздох сорвался с его губ, он хотел отстраниться, хотел дёрнуться назад, но знал — бессмысленно. Руки связаны. Тело сковано. А страх — сильнее смерти. Его волосы — чёрные, густые, чуть длинноватые — рассыпались по ногам Чон У, скрыв его лицо. Видны были только губы. Губы, которые шевелились медленно, почти с нежностью. — Никто не будет рядом с тобой. Никогда. И не потому, что они не хотят. А потому, что я не позволю. Он выдохнул. Легко. Убаюкивающе. Как ветер из темноты. — Ты не такой, Чон У… слишком редкий. Слишком особенный. Им нельзя быть рядом. Ни одному. И он замолчал. А мир сузился до одного дыхания — чужого. — Что за чушь ты несёшь?! — вырвалось у Чон У. Голос сорвался, как натянутая струна — с криком, с болью. А на лице Мун Чжо в ответ распустилась улыбка — шире, глубже, слаще, как будто его злили специально, чтобы он расцвёл. — Это ты не должен быть здесь! — Чон У метался в своих словах, срываясь. — Я должен убить тебя… ты всё испортил… всё! Меня! Её! Себя!.. Всех!.. Ты... Но Мун Чжо медленно выпрямился. Отстранился от его коленей, поднял голову. И в его глазах — полуприкрытых, будто уставших от мира, — появилась тень чего-то странного. Не угроза. Не злость. Что-то... большее. То, что Чон У не мог распознать. То, что жило только в Мун Чжо. Голова медленно склонилась к плечу, глаза чуть сощурились, и почти с мурлыкающей интонацией, с нежной тишиной в голосе, произнёс: — Милый... Слово, сорвавшееся с его губ, будто было вырвано из чьей-то ласки. Оно не принадлежало этой комнате, не принадлежало его губам, но всё равно — ужасно подошло. Чон У вздрогнул. Резко, как от удара. Губы его приоткрылись — словно кожа треснула от слишком сухого воздуха. Но ни звука. Только тишина. Он замер, захлебнувшись в собственной реакции. Даже злость спряталась. — Я всего лишь открываю тебе глаза, — шепнул Мун Чжо, глядя в упор. — Ты жил в иллюзиях. Это было красиво... да. Но и глупо. Юн сжал губы в тонкую, бледную линию. Его взгляд стал стеклянным, он будто отстранялся от тела, погружался внутрь, прячась. Только пальцы подрагивали — рвано, беспорядочно, как нервный тик. Что-то было не так. Мун Чжо всегда говорил странные вещи — пугающе искренние, пугающе... Но сейчас... Он говорил иначе. В этом голосе не было угрозы. Он звучал как песня, от которой хочется и плакать, и умереть. Глаза — такие красивые — смотрели в душу. Но не просто заглядывали. Они видели, и в них отражалось всё: боль, ярость, вина, беспомощность. Всё, что Чон У так отчаянно пытался спрятать от себя. И вдруг... Руки. Аккуратные, медленные, будто дрожащие от внутренней нежности. Мун Чжо потянулся к верёвке. Пальцы — осторожные, почти бережные — начали развязывать узлы. Аккуратно. Без злобы. Как будто... доверяя. Как будто он не хотел боли. Как будто он хотел быть рядом. По-настоящему. И это было страшнее любого насилия. Юн застыл. Мир вокруг покачнулся, как будто сдвинулся с оси, оставляя внутри только невыносимое ощущение несоответствия. Всё было неправильно. Всё было пугающе верно. Верёвки с глухим шорохом соскользнули с запястий. Мун Чжо поднялся, ни на секунду не спуская с него взгляда. Чон У опустил глаза. Под ногами — неровный пол, расшатанный стул, и что-то сломанное внутри, гораздо глубже, чем тело. Он попытался подняться, медленно, словно боялся потревожить время… но зацепился за ножку стула, к которому ещё недавно был беспомощно привязан. Он не закричал. Лишь беззвучно полетел вперёд — и в следующее мгновение снова оказался в этих руках. В тех самых. В окровавленных, страшных, и всё же странно знакомых. Грудь Мун Чжо ударилась о него. Его ладони сомкнулись на талии Чон У, затаились на бёдрах — осторожно, почти нежно. Как будто эти руки не ломали, а пытались спасти. Как будто просили прощения без слов. Но это было не так. Чон У поднял голову. Его глаза дрожали, как ртуть — в них металось нечто дикое: страх, острое, как осколки, предчувствие и желание — бежать. Но он не двинулся. Он остался. Его тело предало его. Или, быть может, это была душа. Мун Чжо склонился ближе. Его лицо было бледным, усталым, неулыбчивым. Тёмные глаза впились в Чон У, в самое нутро. — Я чувствую тебя, — тихо, почти ласково, прошептали губы. Будто ток прошёл по позвоночнику. Чон У отпрянул, его руки врезались в грудь Мун Чжо, — не от злости, от ужаса, от отчаяния. Но сила ушла. Его движения были пустыми. Бессилие стало частью его тела. Не из-за страха. А потому что он сломался. Глубже, чем можно было признать. И там, в этом внутреннем изломе, начала прорастать опасная, запретная истина. Он понимал. Понимал его. Понимал себя. Понимал, что это чувство внутри — гниёт, и всё же греет. Он содрогнулся. — Ты всё ещё борешься? — голос Мун Чжо был всё так мягок, как шелест тумана. — Хочешь сбежать? Спастись? Он выдохнул, медленно, как будто сам устал от их вечной войны. Его голос тёк по рёбрам, как яд, но в нём не было гнева — лишь нежная, пугающая неизбежность. — Это бесполезно, Чон У. Ты всё равно останешься здесь. Навсегда. Ты не сможешь уйти. Не потому что заперт, дверь всегда открыта. А потому что, ты уже сам этого не хочешь. И он улыбнулся. Это не была та злая, искривлённая улыбка, которую Чон У помнил. Она была странной — чужой, мягкой, почти трогательной. Как будто в ней пряталась скорбь. Как будто она принадлежала только ему. Только сейчас. — Но даже если я ошибаюсь… — Мун Чжо заговорил медленно, будто вкладывая в каждое слово незримый вес. — Ты всё равно останешься. Даже если убьёшь меня — я вернусь. Ты же помнишь? Я всегда возвращался. Каждый раз, когда ты думал, что я мёртв. Он усмехнулся. На губах дрогнула слабая, тревожная тень. Дрожь пробежала по его телу — не по телу Чон У, нет. По его собственному. Словно даже эта мысль будоражила его до боли. — Мы одни. Навсегда. Чон У отступил. Один шаг — как прыжок с края. Он снова натолкнулся на стул, тот самый, который сблизил его с чужим телом. Сейчас он стоял — шатко, но стоял. Как будто это что-то значило. Пальцы дрогнули. Слова, сказанные минуту назад, вновь звоном раздались в голове, как удар железа о хрупкий череп: «Ты не заперт. Дверь открыта. Ты просто уже сам не хочешь уходить». Сухость в горле. Комок, липкий, горький, поднимающийся к языку. Чон У всхлипнул. Не от боли. От страха. От себя. Он уже пугал себя раньше. Но теперь… это было иначе. Ближе. Глубже. Правдивее. Он поднял взгляд. Мун Чжо всё ещё стоял напротив — так же, как прежде, но теперь в нём было что-то почти… человеческое. Его губы всё ещё хранили ту самую странную, чужую мягкость. Он не настаивал. Он ждал. И Чон У наконец заговорил. — Отпусти… Джи Ын, — произнёс он, сипло, сломано. Её имя — как осколок стекла во рту. Голос дрожал. Не только от боли, не только от усталости. От того, что просил. Он, Чон У, просил его. А Мун Чжо слушал. — Я… я останусь. Но… пожалуйста… отпусти её. Пусть она уйдёт. — последние слова вырвались с дыханием, полным горечи. И слёзы, слишком горячие для холодной ночи, скатились по щекам — тяжело, молча. Как дождь, что приходит последним — после всего. Мун Чжо усмехнулся. Губы дрогнули — не в радости. В неприятии. Имя её всё ещё оставалось бельмом в его взгляде. Он скрестил руки на груди. Его осанка стала жёстче, и в тени его силуэта промелькнуло нечто угрожающее. — Можешь не переживать за неё, — произнёс он медленно. Словно бы эти слова были утешением. Но Чон У почувствовал — там нет утешения. Только опасность. Он знал Мун Чжо. Знал, как дышит его ярость. Знал её вкус, знал, где она прячется за улыбкой. — Но… если хочешь, — продолжил он, мягко. — ты можешь взглянуть ей в глаза. В последний раз. И в этом голосе, в этой обещающей интонации, пряталась не смерть. Хуже. Пряталась власть. Он не просил. Он не торговался. Он просто давал выбрать — в границах его мира. Мира, где выхода больше не существовало. Где всё было уже решено. Где ты сам становился частью него. Чон У прищурился. Едва заметно, почти незаметно даже для самого себя — будто в попытке отгородиться от происходящего. Он подошёл ближе. Мун Чжо, словно почувствовав его шаги, без слов развернулся, двинувшись прочь, куда-то в глубину этого тёмного, чуждого пространства. Комната дышала холодом, как будто была не местом, а капканом. И Чон У, не торопясь, пошёл за ним. Словно по инерции. Словно сам ещё не решил — жив ли он. Он всё ещё не доверял. Но всё равно шёл. Мун Чжо остановился у двери. Той самой, которую Чон У раньше считал выходом. Дверь отворилась медленно, с тяжёлым скрипом, как будто открывала не проход, а приговор. Мун Чжо отступил в сторону. И тогда он увидел её. Джи Ын. Такая бледная, будто вырезанная из воска. Тонкая, как сломанный прутик. Лицо — пустое. Открытые глаза, в которых навсегда остался последний страх. Кровь на одежде, на руках, на щеке — высохшая, почти чёрная. Нож в груди. Глубоко. Метко. Наверное, острый — достаточно, что даже смог пробить её каменное сердце. Чон У застыл. В нём всё замерло. Дыхание. Мысли. Сердце. Он не смог отвести взгляд. Она не двигалась. Она — уже не она. История Джи Ын закончилась. А его — только начиналась. Он поднял глаза на Мун Чжо. Тот улыбался. Широко. Почти победно. В его лице не было раскаяния — только восторг. Восхищение. Чон У хотел говорить, но слова рвались наружу в беспорядке, мешались с криком, с гневом, с ужасом. — Ты… она… — язык путался. Грудь разрывалась изнутри. Слишком много боли. Слишком остро. — Тварь… — Тише, Чон У, — Мун Чжо театрально распахнул глаза, изображая удивление, а затем тихо усмехнулся. Сдержанно. Глухо. Голодно. Его взгляд скользнул по Чон У, изучая, как дрожат губы, как перескакивает пульс в шее. Он чувствовал это. Видел. Наслаждался. — Давай... — прошептал он, словно шёлк рвётся. — помолчим в её честь. Минуту. Смешок сорвался с его губ. Сухой. Хриплый. Безумный. Он прищурился, всё ещё улыбаясь, как будто только что рассказал особенно удачную шутку. — Больной урод… да как ты смеешь?! — Чон У сорвался. Он шагнул вперёд, бросился на него, слёзы всё ещё стекали по щекам, грудь сжималась в конвульсиях. Но руки были слабы. Слишком слабы. Он прижал Мун Чжо к стене, захлебнувшись собственной яростью… и тут же отпустил. Соскользнул вниз, опустился на колени, потерянный, растерянный. Он смотрел в пол. И в этом тёмном, бесконечном полу он увидел себя. Настоящего. Разбитого. Одинокого. Живого. — Нет… — выдох, слеза, упавшая вниз. Последняя. Или первая из новых. Все слова, всё, что говорил Мун Чжо — исчезло. Словно их никогда не было. Осталось только это. Покойница. И он. И Мун Чжо. Он закричал. Пронзительно, изнутри, так, как кричит только тот, кто всё потерял. И в этот момент улыбка Мун Чжо стала шире. Приятнее. Удовлетворённее. Он медленно обошёл Чон У, направляясь к другой двери. Коснулся ручки, как бы нехотя, и вдруг остановился. Он обернулся. Чон У сидел на полу, сгорбившись, в темноте, как ребёнок, брошенный в бездну. Такой красивый. Такой его. Мун Чжо прищурился. И снова — смешок. Невесомый, почти добрый. — Я приду, Чон У. Не скучай, пожалуйста. И исчез за дверью, словно растворился в собственном сне.

ᯓ

Они ворвались в больницу, и двери, словно вздрогнув от ужаса, с грохотом распахнулись, ударившись о стены. Металл дрожал в петлях, воздух был густ от напряжения. В узких пальцах Чон Хвы дрожал пистолет — чёрный, тёплый, будто живой. Истерика пульсировала в груди, сердце билось, как пойманная птица — в висках, в горле, в каждой клетке рёбер. Мир вокруг стучал вместе с ним. Темнота, холод, запах хлорки и застоявшейся крови. В больнице царила пустота, неестественная и вязкая, как предчувствие беды. Чон Хва сделала вдох — надломленный, рваный — и побежала вперёд. Каждый шаг отдавался в теле ломотой. Она знала: вновь идёт на смерть. Знала, что ошибается. Но выбора не было. Ей нужен был Хён Хо. Живой. Целый. Дышащий. И Чон У… она не могла забыть его. Не могла позволить, чтобы Мун Чжо добрался до них. Ни ещё раз. Ни в этот раз. Никогда больше. — Госпожа Со Чон Хва, стойте! — раздался голос за спиной, сбитый волнением. Молодой человек догонял её — бледный, серьёзный, с глазами, в которых плескался страх. Она резко обернулась, взгляд её был острый, как лезвие. Нет времени. — Не отходите! Надо держаться вместе! — Тогда идите за мной! — выплюнула она, почти сорвалась на крик. — Я знаю, где Хён Хо. Я знаю, где этот чёртов Мун Чжо! Нам нельзя терять ни секунды. Я не позволю, чтобы были ещё смерти… слышите?! Офицер коротко кивнул, а потом обернулся к группе: — Проверяйте каждый этаж! Никому не расходиться, держитесь парами! Он снова повернулся к Чон Хве, и они вместе бросились вперёд. По коридорам, в которых гудела тишина. Вниз, по лестнице, ведущей в подвал. Туда, где стены будто дышали страхом, а каждый шаг отдавался эхом, похожим на предсмертный шёпот. Пол под ногами казался зыбким, словно проваливался в пустоту. Но Чон Хва уже не чувствовала этого. Её вёл лишь один огонь — отчаяние, что можно ещё кого-то спасти. Пока не стало поздно. Старая дверь, деревянная, давно тронутая временем, распахнулась — не взломом, нет, — будто сдалась. Они спустились в подвал, туда, где сырость вгрызалась в стены, а за их спинами медленно угасал свет. Лампочки мерцали, как больные глаза, и один за другим тухли. Последние огоньки надежды исчезали, оставляя за собой только тень и стылый шёпот воздуха. Тишина. Безжизненная, как в склепе. Пусто. Даже тело доктора Ли исчезло — с пола, с памяти, из пространства. Как будто и не было. Как будто вся боль, страх, крик — лишь галлюцинация, оставшаяся в головах Чон Хвы и Хён Хо. Иллюзия. Она сжала губы, тяжело дыша, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами — от страха, от отчаяния, от мысли, что, может быть… она больше никогда не увидит Хён Хо живым. Или вовсе не увидит. — Здесь пусто, — хрипло вымолвил офицер, озираясь. Его взгляд дрогнул, устремился к лестнице, ведущей обратно вверх. — Нужно проверить остальные этажи. Живо. Чон Хва не двинулась. Что-то было не так. Всё было не так. Слишком чисто. Слишком тихо. Слишком… обычно. Подвал, в котором ещё вчера пахло железом крови, лекарствами, смертью, теперь был стерилен, ровен, пуст. Ни запаха, ни пятен, ни тел. Просто бетон, белизна, хлорка. Обычная больница. И тогда — закралось то, что она так боялась сформулировать: может быть, уже поздно. Может быть, они все — мертвы. Каждый, кто пересёк эту границу. Кроме одного. Со Мун Чжо. Она шла словно во сне, бледная, будто выжженная изнутри, пока не вошла в знакомую палату — ту, где лежал Юн Чон У. Всё было чисто. Аккуратно. Бело. На идеально вымытой поверхности стола — одинокий клочок бумаги. Хрупкий, тонкий, как прощание. Он лежал ровно по центру, словно ждал её. Чон Хва приблизилась, пальцы дрожали, когда она увидела на нём своё имя. Холод прошёл по спине, и в следующий миг она выхватила записку, впившись в неё глазами. Они метались, ища ответы — как будто тонущий ищет воздух. "Вы такая наивная, Со Чон Хва. Боретесь за мир и добро в городе, но... никогда даже не думали, какой вред приносите вы окружающим. Чо Хён Хо в опастности из-за вас, не так ли? Вы ведь привели его сюда, а сами — ушли, без ран, крови. А он, возможно, уже ничего не видит. Возможно, его уже не существует вообще. Вы проблема. Так же вредите и Чон У. А я, стараюсь помочь ему, избежать вас, избежать проблемы. Но, если мне всё это надоест, я могу просто взять нож, и тогда каждый покинет эту игру. Юн Чон У — в последнию очередь. Он, пока что, главное здесь, в этой игре. Приз. Я заберу его. А потом — игра закончится. Всё исчезнет. Вы тоже." — из её уст выдался громкий, отчаянный всхлип. Проигрыш. Она уже давно проиграла. Ведь тех, кто обманывает и играет по своим правилам, всегда отправляют на своё место. Пустующее дно. Место, где сейчас оказалась Чон Хва. Она ошибка. Чон Хва медленно подняла голову. Глупость. Детская, грязная, жестокая глупость. Неужели в Мун Чжо всё ещё жив тот испорченный ребёнок, что не доиграл свои игры в песочнице, и теперь разносит их в кровь по жилам других? Он смеётся. Говорит всё, что хочет. Живёт по собственным правилам, будто мир — его личная доска, где фигуры ломаются под пальцами. А остальные — страдают. И гибнут. Пальцы сжались, бумага задрожала, и в следующий миг — была отброшена прочь, словно змея, что вот-вот была готова укусить, прыснув яд. Чон Хва сделала шаг к выходу. Потом ещё. Ноги подгибались, словно потеряли кости, и всё тело, будто выжатое, шло по инерции. Злость стучала в висках, ломала дыхание, отдавала гулом в груди. Не ярость — нет. Горькая, беспомощная злость на саму себя. На то, что не смогла остановить. Не спасла. — Здесь пусто, — сорвалось с её губ. Сухо, выжженно. Голос звучал чужим, сломанным, как будто и он больше не принадлежал ей. Она оглянулась. Белые стены. Холодный воздух. Беззвучие. Никаких следов, никаких тел. Ничего. Больница снова была пуста. Но теперь — навсегда.

III. Последний штрих в портрете.

Чон У не знал, где он. Пространство вокруг казалось несуществующим — мир будто исчез, растворился за границами этой мрачной, слишком просторной комнаты, где каждый шаг отдавался гулким эхом. Стены давили, как чужие взгляды, потолок казался слишком высоким, как будто насмехался над его беспомощностью. Воздух был густым, словно пропитанным смертью. В другой комнате — там, где больше не звучал голос — лежало тело. Джи Ын. Его бывшая девушка. С ножом, глубоко вонзившимся в грудную клетку, она лежала в неестественной тишине, и даже смерть, казалось, была ей к лицу. В нём Осталась только дробь в висках, учащённое дыхание и металл, холодный, тяжёлый, скользкий от пота — нож, вцепившийся в его руки, будто бы сам не хотел быть отпущенным. Он сидел у порога. Того самого, куда скрылся Мун Чжо после того, как жестом, словно презентуя подарок, показал ему изуродованное тело девушки. Ни слова. Ни тени сожаления. Только взгляды. Холодные. Спокойные. Глаза Чон У не задержались на мёртвой Джи Ын надолго — всего несколько секунд, прежде чем к горлу подкатило тошнотворное оцепенение. Не от отвращения. От пустоты. От утраты. От осознания. От той бездны, что раскрылась внутри, под сердцем, рвущей его на куски, жалкой и истеричной. Он уже не плакал. Всё, что мог — сжимать челюсти до боли, сдерживая крик. Остались только злоба, и тишина. Такая громкая, что слово «Убей» звенело в голове, словно крик. Как молитва. И нож, будто откликнулся — качнулся, звякнул металлической стороной по полу. Глухо. Будто ждал своего часа. Нетерпеливо. Шаги. За дверью. Те же самые — медленные, вымеренные, уверенные. Как у палача. Они приближались, и с каждым звуком в груди всё сильнее билось сердце — не от страха, нет. От предчувствия. Мун Чжо возвращался. Он шёл, чтобы снова взглянуть, сказать что-то, чтобы разрушить остатки. Чон У поднялся. Резко, как будто вся кровь хлынула в голову. Холодный пот прилип к ладоням, тело дрожало. Он встал за дверью, нож поднят обеими руками, высоко, почти над головой. Лезвие дрожало в воздухе — острое, как его решимость. Он ждал. Он слышал. Он считал шаги. Один. Второй. Третий. Дверь открылась. Шаги стали громче, как будто теперь шли в такт его раненому сердцу. И только одно в этом было живым — он. Всё остальное, казалось, уже умерло. Дверь захлопнулась с таким звуком, словно за ней обрушился целый мир. Глухо. Всполохом. Как последний гвоздь в крышке гроба. И в тот же миг — движение. Чон У выскочил из-за укрытия, как снаряд, ведомый яростью и страхом. Руки дрожали, но удар был точным — нож вошёл в спину без сопротивления, с влажным, липким звуком. Металл разрезал плоть, и наступила тишина. Гнетущая. Давящая. Но звук… он был. Хрип. Всхлип. Не крик — именно всхлип. Будто кто-то пытался вдохнуть, но захлёбывался. В крови. И это был не Мун Чжо. Перед ним — тело. Невысокое. Хрупкое. Движения затихали, и с каждой секундой становились медленнее, будто сама жизнь сопротивлялась, но сдавала позиции. Фигура, почти равная ему по росту, но меньше, легче. Судорожно, со сдавленным рывком, Чон У выдернул нож. Тело дрогнуло — и рухнуло, как сломанная кукла. Он остолбенел. Дыхание перехватило, глаза расширялись в попытке понять. Осознать. Нет... нет. Этого не может быть. Никого... кроме них двоих... здесь быть не должно... Но лицо — знакомое. Слишком знакомое. Доброе, светлое. Девушка. Медсестра Ён. Её глаза ещё были живы, полны боли и недоумения. Они дрожали, как ртуть. Из приоткрытого рта текла кровь — густая, багровая, обволакивающая всё внутри. Нож выпал из рук Юна. Он не в силах был дышать. Мир покачнулся. Всё стало криво, неправильно. Он убил её. Чон У отступил. Один шаг. Ещё. Спиной ударился о стену и медленно осел вниз, будто кости отказались держать вес вины. Слова путались, застревали в горле, и не звучали. Он пытался что-то сказать, оправдаться — себе, ей, Богу. Но не мог. Она... она была рядом. Даже когда боялась. Даже когда знала, что за дружбу с ним может заплатить жизнью. Она не ушла. Она осталась. Хотела защитить — и его, и себя. Она была единственным, что оставалось светлого в этом месте. И теперь... теперь Чон У сам лишил её жизни. Убил. Последнюю преграду между ним и тьмой. Маленький щит. Он не знал. Не хотел. Но это не имело уже значения. — Я… не… не знал… я не хотел… Она тоже пыталась говорить. Слабо. Её тело вздрагивало, а хрип в горле был уже не от желания сказать, а от потопа крови. Пульсация боли прошлась по ней судорогами. Она не могла шевелиться. И не хотела умирать. Господи, как же страшно было ей сейчас... — Чон… У… — прошептала она. Последняя искра. Последнее тепло. И — вспышка. Второй удар. На этот раз — в шею. Тишина. Настоящая. Бесповоротная. Её глаза, ещё недавно такие живые, погасли. В них осталась только пустота. Бездна, открытая навсегда. Нож отлетел в сторону, стукнулся о стену и замер. Чон У, словно вышедший из сна, медленно поднял взгляд. Перед ним — фигура. Высокая. Неподвижная. Без тени спешки. Мун Чжо. Он должен был быть здесь первым. Он должен был открыть ту дверь. Но вошёл лишь сейчас. Как призрак. Как судьба. Мун Чжо молча обошёл тело. Дверь захлопнулась за ним. Чон У даже не заметил, как она вновь открылась, чтобы впустить хаос. Парень подошёл к нему. Присел. Опустился на холодный пол рядом, плечом коснувшись плеча. Движение было тихим, медленным. Но Чон У весь выл внутри, а от прикосновения стало ледяно. До дрожи. До ломоты в костях. Всегда, когда Мун Чжо приближался — становилось холодно. Не от воздуха. От чего-то иного. Непостижимого. От присутствия самой смерти. Тёмные глаза — бездонные, чёрные, как омут — остановились на Чон У. Он сидел рядом, не отрывая взгляда, будто всё ещё не мог прийти в себя. Смотрел — не потому что хотел, а потому что не знал, куда ещё смотреть. Потому что весь мир сжался до этой комнаты, этого тела, этого взгляда. И до Мун Чжо. Он был единственным, кто теперь мог что-то объяснить. Единственным, кто, казалось, знал, что происходит. Кто мог бы утешить. Спасти. Но не стал бы. Никогда. Потому что это не был кто-то иной. Это был Мун Чжо. А в его взгляде не было жалости. Только остаточное пламя насилия и холод безумия. Он был спокоен. Жестокий покой — как у живой тени, что научилась говорить. Всё в нём вызывало дрожь: его неподвижность, медленный вдох, затаённая ласка в лице. Ласка, от которой хотелось вырваться и бежать. — Я хотел убить её первым… — голос был мягким, почти рассеянным. — Но ты помог мне. Спасибо, — и он засмеялся. Тихо. Глухо. Как будто в его груди отозвался кто-то чужой. — Я лишь добил её. Ну нельзя же так — чтобы человек мучился. Ты же не хотел, чтобы ей было больно, правда? Он наклонил голову к плечу, и этот жест был ужасающим в своей детской наивности. Как будто искал одобрения. Как будто хотел, чтобы его похвалили. — Она… — губы дрогнули в лёгкой усмешке, — она не собиралась причинить тебе вред, когда шла сюда, Чон У. Она просто хотела помочь. Спасти тебя. Вытащить отсюда. Но ты не позволил ей. Он склонился ближе. Глаза его сузились — внимательные, испытующие. В них была уверенность. И власть. — Теперь ты понимаешь: если ты когда-нибудь попробуешь убить меня… сначала умрёт кто-то другой. Он откинулся назад, позволив затылку коснуться стены. Его поза стала ленивой, даже уютной, будто он наконец расслабился. Он снова смотрел на Чон У — сломленного, облитого кровью, того, в чьих руках только недавно пульсировал нож. Того, кто уже стал кем-то другим. Чон У отвёл взгляд. Ниже. Ниже. Шея — бледная, длинная, слишком открытая, уязвимая. Ворот чёрной рубашки Мун Чжо был небрежно расстёгнут, ткань сдвинута в сторону, обнажая холодную кожу и ключицу. Он пах чем-то тёмным, чем-то мягким, а потом кровью. Смертью. Настоящей. Юн поднял глаза выше — на губы. Улыбка. Нежная. Почти приветливая. Она не принадлежала чудовищу, но именно она пугала больше всего. И глаза — они смотрели не на него, а сквозь него, на то, что он сделал. На то, кем он стал. Мун Чжо видел — и принимал. Его лицо приблизилось. Медленно, как ночь, сползающая на землю. Пространство между ними исчезало — дыхание чужое стало его собственным. Рука поднялась — тихо, спокойно, и коснулась его ладони. Пальцы сжались на запястье, тёплые, почти ласковые. Как будто он держал не руку, а нить, привязывающую его к реальности. — Я всегда буду рядом, — шепот. Не голос — ветер. Приятный. Обволакивающий. Обещание. Предупреждение. И в этот момент Чон У понял: эти слова значили теперь всё. И для него. И для другого. Мун Чжо снова приблизился — медленно, с тем пугающим спокойствием, будто имел на это право. Будто мир принадлежал ему, и Чон У — тоже. Скользнул ближе, наклонившись, и губы мягко коснулись макушки. Чуть задержались, как поцелуй в прощание или обещание. Затем — движение носа, вдоль виска, осторожное, нежное, как прикосновение ветра. Он дышал неровно, и Чон У чувствовал это — чувствовал, как горячее, прерывистое дыхание чужого тела дрожит у его кожи, обжигает, как мороз. Руки Мун Чжо поднялись, замкнулись вокруг его спины, крепко, но без грубости. Пальцы вжались в тонкую ткань его больничной футболки, пропитанную пятнами крови — чужой и собственной. Обнял. Прижал. Как будто в этом объятии было что-то человеческое. Что-то невозможное. Как будто он утешал. Как будто они не были теми, кем стали. Не были палачом и жертвой. Голова Мун Чжо склонилась на плечо Чон У. Молчание. — Тебе ведь… хорошо? — голос был тихим, почти неуверенным. Но в этой мягкости слышалась угроза. Сквозь неё — темнота. Чон У вздрогнул. Руки его дрогнули, упёрлись в чужие плечи, и он толкнул его — отчаянно, яростно, сжатые зубы скрипнули от боли. Но Мун Чжо не отступал. Не двигался. Будто прилип к нему, будто сросся с его кожей, с его страхом. — Отпусти меня! — вырвалось, хрипло, с надрывом, будто голос сгорел на языке. — Убери руки! Не трогай меня! Всхлип, срывающийся, пронёсся в воздухе, разбился о чужую грудь. Мун Чжо не ответил — только усмехнулся. Тихо. Ласкал уши. И от этой усмешки что-то внутри Чон У зашаталось, будто пол под ним начал проваливаться. — Я сказал не трогай! — его толчки стали сильнее, но уже не от решимости — от паники. — Мразь… ты… как же я тебя… ненавижу… До смерти, слышишь?! Мун Чжо отстранился. Медленно, сдержанно, будто позволил. Но не отпустил. Его руки по-прежнему держали Чон У — даже если уже не касались. Держали тише, крепче. Внутри. Он чувствовал, как чужие ладони — липкие от ужаса, от вины, от отчаяния — сжимают ткань его рубашки, будто пытались причинить боль. Сделать что-то, хоть что-то. Но не могли. Слишком слабы. И это его забавляло. И это — пугало. Потому что всё происходящее теперь было правдой. Глаза встретились. Темень в одних, сломленность в других. И Чон У замолчал. Только тихий, сдавленный звук вырывался из него — то ли всхлип, то ли судорожное дыхание. Что-то сырое, беспомощное, что рождалось в горле и не имело слов. А Мун Чжо… усмехнулся. Легко. Почти по-доброму. Как будто увидел нечто смешное — и не смог удержаться. Для него это, быть может, и было комично. Но не для Чон У. Для него это была агония. — Мне нравится… — голос стал ниже, будто проскальзывал сквозь кожу. Мягкий, почти мурлычущий. — Нравится твоё лицо. Он говорил нежно. Мягко, касаясь ушей, обводя болезненной лаской его тело. Его рука медленно скользнула вниз, по спине, задевая поясницу, затем — бедро. Движение не было резким, но от него бросало в дрожь. От него хотелось исчезнуть. — Нравится смотреть на тебя, — продолжал он, склоняясь ближе. И Чон У, инстинктивно, отодвинул голову, попытаться слегка отползти назад, напрягая всё тело, будто надеясь, что ткань под ним выдержит. Но чужое давление было сильнее. Губы Мун Чжо коснулись щеки — не целуя. Просто прошлись. Медленно. Жгуче. Как след огня. — Я хочу прикасаться… потому что ты мне нравишься, Чон У. Затем — шея. Горячее дыхание. Прикосновение. И резкий нажим зубов, будто по ту сторону желания скрывалась хищная суть. Чон У дёрнулся. Пальцы вцепились в его рубашку судорожно, мёртвой хваткой. Держался, чтобы не упасть, чтобы не рухнуть на спину. Как будто равновесие значило сейчас всё. Как будто если он упадёт — потеряет контроль. — Что… за бред ты несёшь…?! — выдох вылетел с хрипом, с болью. Но звучал слишком слабо. Мун Чжо не моргнул. Не шелохнулся. — Это не бред, Чон У. Это желание. И прежде чем тот успел ответить, сделать хоть что-то, оттолкнуть или закричать — губы коснулись его губ. Медленно. Уверенно. Как будто касались чего-то давно принадлежащего. Как будто запечатывали в нём то, что нельзя уже изъять. Не поцелуй — акт завладения. Руки Мун Чжо мягко коснулись талии, скользнули выше — по животу, к рёбрам, почти исследующе, медленно, будто запоминая форму, реагируя на каждый вздох. И в этот момент Чон У дёрнулся, не выдержал — тело поддалось, ослабло, рухнуло назад, как сломанная фигура. Пальцы Мун Чжо легли на его лицо, упёрлись в щеку, ту самую, что была в крови. Ладонь тёплая, липкая. Он придерживал её, чтобы Чон У не мог отвернуться. Чтобы смотрел. Чтобы чувствовал. Чон У замычал — хрипло, отчаянно, грудью, где всё сдавило. Дрожащая рука поднялась, вцепилась в запястье, попыталась оттолкнуть — но тщетно. Мун Чжо был сильнее. И он это знал. Он это чувствовал. С наслаждением. Язык проник в его рот. Глубоко, настойчиво. Жар разлился внутри. Что-то тёплое, вязкое. Необычное. Чон У замер. Приятно. Он не мог пошевелиться. Не мог ни закричать, ни выдохнуть. Только смотреть. Глаза Мун Чжо были открыты. Он не отводил взгляда, даже в поцелуе. Он смотрел. Он наблюдал, как реагирует жертва. Они уставились друг на друга. Близко. Без остатка. Их дыхания смешались, губы горели, пальцы Мун Чжо скользили по телу — по бедру, по лицу. Легко. Внимательно. Бережно. Как будто вырезал из него что-то важное. Вкус крови. Вот и всё, что Чон У чувствовал. И тогда Мун Чжо отстранился. Медленно. Губы разомкнулись, оставив за собой странную пустоту, тянущую внутрь. Чон У не произнёс ни слова. Только дыхание. Общее. Глухое. Сбитое. Тёплое. А Мун Чжо… всё ещё был внутри него. Без рук. Без поцелуев. Просто был. Он отстранился, но остался рядом. Уже не касаясь, но всё так же близко, словно воздух между ними принадлежал только ему. Чон У приподнялся на локтях. Его глаза остались такими же — затуманенными. Пустыми. Он не понимал. Он не кричал. Мун Чжо только что поцеловал его. И… ему понравилось. Не было отвращения. Не было ужаса, что должен был вспыхнуть. Было... ощущение правильности. Будто так и должно быть. И вот — ночь. Комната, где пахнет кровью. Труп женщины, которая когда-то пыталась его спасти, сейчас лежит рядом, уже холодная, забытая. А рядом — Мун Чжо. Холодный. Красивый. До ужаса живой. Такой странный. Такой… сейчас — хороший. — Хочешь убить меня?.. — голос звучал, как шелест шёлка, касающегося кожи. Он не обвинял. Он звал. Завораживал, ласкал слух, обволакивал разум. Мун Чжо был рядом. Слишком близко. Так близко, что дыхание касалось щёк, что взгляд пронизывал до костей. И Чон У… Он хотел, чтобы тот был рядом. Он жаждал этого. Но вместе с этим — жгучее, острое желание схватить нож и вонзить в грудь, пробить до самого сердца, чтобы всё остановилось. Чтобы тот больше никогда… никогда не прикасался так. Не смотрел так. Не говорил так. Юн путался. Разум кричал. Тело — тянулось. — Так давай, — продолжал Мун Чжо, спокойно, почти с нежностью. — Прямо сейчас. Только на этот раз… Уйдём вместе. Он поднялся — медленно, без резких движений, как будто боялся спугнуть хрупкое равновесие. Тихо обошёл остывшее тело Ми Вон, не глядя, как будто она была теперь просто мебелью, частью этой сцены. Он направился туда, где лежал нож. Тот самый. Тот, что впился в тело медсестры. Тот, которым Чон У уже однажды убивал. Мун Чжо поднял его. Повернулся. И посмотрел. А Чон У… Он шёл. Неосознанно, едва переставляя ноги, как будто его тянуло. Не мыслью — чем-то другим. Глубже. Он очень хотел. Он не понимал чего именно — боли? прикосновений? или конца. Остановился рядом. Слишком близко. Почти касаясь. Как будто своим телом мог согреть холод, живущий в Мун Чжо. Как будто сам становился огнём — и сгорал. — Уже не боишься?.. — тихо, с вопросом, Мун Чжо наклонил голову. В голосе — насмешка и интерес. Его губы дрогнули в улыбке. Чуть-чуть. Почти по-доброму. — Ты и правда странный, Юн Чон У… Такой же, как и я. Особенный. Чон У приблизился. Руки сами нашли чужое тело. Пальцы — скользнули по рубашке, по тканям, и в этот момент нож — выпал. Упал. С глухим, почти обидным звуком металла о пол. Их тела соприкоснулись. Грудь к груди. Тепло. Живое. Он потянулся. Губами коснулся чужих — мягких, чуть солоноватых. Снова. Снова. Снова Мун Чжо. И снова — это странное, предательски приятное ощущение. Головокружение. Мягкий туман, медленно заползающий в сознание. Голос, хрипловатый, тихий, ласкающий, как яд, влитый в ухо. Глаза, от которых хотелось закрыться и не отводить взгляда одновременно. Он был в крови. Пусть незаметно. Но она текла по нему изнутри — жила в нём, в его дыхании, в его словах, в его сердце, что билось слишком ровно. Она капала по сосудам, омывала лёгкие, обвивалась вокруг желудка, сердца, как чёрная лента. Она была запахом Мун Чжо. И Чон У чувствовал это. Но не отстранялся. Языки переплелись. Движение было медленным, вязким, почти интимно-болезненным. Чон У ощутил, как внутри всё сжалось — не от страха, не от отвращения. От осознания. Он сам впустил его. Не случайно. Не в слабости. А потому что понял: спасения больше нет. Мун Чжо был единственным, кто остался в его мире. Кто смотрел на него сквозь кровь, смерть, и всё ещё… не уходил. Сердце забилось — уже иначе. Не в панике. А в ответ. Оно будто коснулось другого — чужого, измученного, одинокого. Того, что билось рядом с ним. Он приподнялся на носки, приблизился, бросив руки на чужие плечи — крепко, с настойчивостью человека, цепляющегося за последнюю точку опоры. Прижимался. Просил. Уходил в этот поцелуй, будто в забвение. Земля исчезла из-под ног. Мгновение — и он оказался чуть выше, прижат к стене. Мун Чжо держал его. Снова. Губы тянулись друг к другу — в притяжении, которое становилось уже не страстью, а ритуалом. Тихим обрядом между двумя сломанными душами. Рука скользнула под чёрную рубашку. Горячее прикосновение — вверх, по животу, к грудине. Пальцы нащупали шрам. Старый, неровный, уродливый. Они замирали на нём. Гладили — осторожно, почти нежно. Как будто касались памяти. Мун Чжо улыбнулся. В поцелуе. Прижался сильнее. Дрожь прошла по телу, как электрический ток. Тихо. Неотвратимо. Чон У не знал зачем. Не понимал, почему. Почему он позволял это. Почему подходил сам. Почему руки сжимались на плечах, не отпуская. Почему сердце откликалось. Он отстранился, тяжело дыша, и уткнулся лбом в его плечо. Тихо. Плотно. Словно пытался ощущать не только кожей — чем-то глубже. — Поцелуй ещё раз, — голос прозвучал глухо, почти без дыхания. Словно просьба из сна. — Что?.. — голова кружилась. Он сидел в его руках — холодных, как мрамор. Но чувствовал в них заботу. Не настоящую. Искалеченную. Но свою. Мун Чжо вздохнул. Опустил его на пол. Осторожно. Почти бережно. Точно берёг то, что уже давно сломал. — Тронь меня снова. Чон У посмотрел на него. Глаза — как омут. В них не осталось света. Только мрак. И… любовь. Больная. Безумная. Изуродованная. Но пугающе… живая. Он хотел её. Хотел утонуть в ней. Хотел забыть: Джи Ын, её тело, медленно остывающее в другой комнате. Больницу. Общежитие. Чон Хва, кричащую, когда-то зовущую. Всё, что жгло, кололо, тащило обратно — он хотел стереть. Хотел, чтобы осталась только темнота. Или… Только Мун Чжо. — Я хочу почувствовать тебя снова, — шептал он, почти не дыша, голос обволакивал, как шёлк, как яд. — Хочу быть ближе, хоть на миг. Хочу, чтобы твои руки снова коснулись меня... Мун Чжо приблизился — так, что кончик носа едва не задел чужой. По коже Чон У прошли мурашки — ледяные, приятные, пугающе живые. Он вздохнул. Не от страха. От нетерпения. Поцелуй — снова. Те же губы, тот же рот, из которого когда-то лилась самая грязная, жестокая ложь. И всё равно — он поцеловал. Снова. Словно не мог иначе. Он всё ещё ненавидел Мун Чжо. Но уже не не переносил. Мун Чжо не сводил с него глаз. Ни на мгновение. Смотрел, как он закрывает веки, как дрожат ресницы, как между бровей залегла складка. Он всегда смотрел. Наблюдал. Даже сейчас. Потому что ему нравился Чон У. Он нужен был ему. И это было не игрой. Это было правдой — и в этом была самая страшная ложь. Чон У отстранился. Но остался. Опустил голову, не говоря ни слова. Темнота окружала их, но страх исчез. Мун Чжо был рядом. И теперь — не мерзко. Не стыдно. Не больно. Просто… привычно. Он убил всех, кого Чон У считал близкими, родными. Но теперь — он знал: под их масками скрывалась ложь. Больная, сладкая ложь. А Ён… Ён он убил сам. И если бы тогда, в тот миг, нож вонзился в Мун Чжо — ничего этого не было бы. Но Чон У бы не жалел, что убил его. Он не знал — кем был бы тогда. А теперь знал, кем стал. Мун Чжо наклонился. Поднял нож. Кровь на лезвии засохла. Тупой блеск стали, холод, вес. Он протянул его Чон У. Осторожно. Как дар. Положил в дрожащие руки. В тёплые ладони. — Мы могли бы быть вместе, — сказал он. Голос не был ни уговаривающим, ни угрожающим. Просто… мечтательным. Тихим. — Делать что хочется. Играть с жизнями. Но теперь… решать тебе. Он усмехнулся. Нелепо. Почти по-детски. Но в этой улыбке было странное тепло. — Ты больше не вещь. Никогда не был. Я отпускаю тебя. Ты всегда был человеком. Со своей жизнью. Со своим выбором. Я просто пытался сказать — люди, даже если вежливы, в них одно зло. Так что… Выбери. Быть со мной. Или положить конец моей истории. Чон У поднял глаза. Смотрел на него. И вдруг понял — он не узнаёт себя. В этих пальцах, что держали нож. В этих глазах, что смотрели не со страхом, а с… тишиной. Он стоял между двумя концами одной петли. И обе — затягивались. Мун Чжо подошёл ближе, один шаг — и лезвие упёрлось ему в живот. Металл дрожал в пальцах Чон У. Как дрожали его губы, дыхание, разум. — Ну же, Чон У… — голос шёл откуда-то изнутри. — Перестань бояться. Ты ведь хотел этого. Мечтал. Хотел убить меня. Он улыбнулся. Широко. Жутко. Смешок сорвался с губ — острый, как сам нож, будто впивался в уши, рассекал голову. Мир начал трещать. — Такой красивый... — выдохнул он, качнувшись вперёд. Смеялся. Снова. И снова. Безумно. Тихо. Мерзко приятно. — Не бойся. Мне не будет больно. — Замолчи… — Тогда не жди. Бей. Я разрешаю. Только тебе, Чон У. Ты — единственный, кто может закончить это. — Заткнись! — крик вырвался, как выстрел. И в тот же миг — нож вошёл. Резко. Глубоко. Разорвал кожу. Мясо. Время. Мун Чжо широко раскрыл глаза. Тело замерло. Из губ, которые Чон У только что целовал, хлынула кровь — густая, тёмная, почти чёрная. Она текла, как всё, что он держал внутри себя — наконец, наружу. До последней капли. Последний смешок. Низкий, хриплый, больной. Глаза встретились. Они всё ещё смотрели друг на друга. Чон У вытащил нож. Тело рухнуло. Словно закончилось. Но взгляд остался. Он подошёл ближе. Опустился на колени. Кровь прилипала к полу, нож всё ещё был в его руке — горячей, липкой, мёртвой от напряжения. Мун Чжо улыбнулся. Губы дрожали. В горле булькала кровь, голос шёл с хрипом, но звучал красиво. Слишком по-настоящему. — Я люблю тебя… Рука Чон У поднялась. И нож опустился — в грудь. Прямо в сердце. — Люблю. — сказал он снова. И стих. Мун Чжо умер. Больше не существовал. Теперь — нет. Тишина. Только дыхание Чон У. И то, как под его кожей билась жизнь, которую он больше не узнавал. Любовь — это то, что не должно было выжить. Юн Чон У. _____________________________________________ *Фланель — это мягкая, ворсистая ткань, обычно хлопчатобумажная, шерстяная или полушерстяная, с начесом на одной или обеих сторонах. ⚰︎ Это не конец.