𝘽𝙖𝙩𝙝𝙚𝙙 𝙞𝙣 𝙗𝙡𝙤𝙤𝙙.

I. Исскуство боли.

Чон У выронил нож. Он застыл на мгновение, будто замерз в собственном теле, а потом медленно поднялся, не отводя взгляда от пустоты перед собой. Тишина... глухая, мёртвая. Никакого Мун Чжо. Больше нет. Он резко обернулся к двери — словно к последней надежде, к шлюзу из кошмара в реальность. Ноги понесли его сами, судорожно, как будто спотыкались о воздух. Он налетел на неё плечом. Деревянная, тяжёлая, будто пропитанная чужой волей. Но... поддалась. Щёлкнул замок. Она была открыта. Мун Чжо отпустил его. Или отпустил сам себя — навсегда, бесследно, сгинув где-то за гранью. Чон У толкнул дверь сильнее и вышел — но не поверил глазам. Всё тот же коридор четвёртого этажа. Те же стены, чёрные от сырости. Те же капли крови на полу, неясные, словно пятна от кошмара. Всё было на месте. Всё — как тогда. Только пусто. Эдем. Он сорвался с места, сбегая по лестничным пролётам, будто за ним всё ещё гнался кто-то невидимый. На первом этаже остановился — резкий вдох, сердце в горле. Всё перекрыто: здание обтянуто жёлтой лентой, как телом без жизни. Камеры? Где камеры? Где охрана? Как они с Мун Чжо сюда вообще попали? Он что, пронёс его на себе? И никто не заметил? Юн сглотнул — пересохшее горло будто резало изнутри. Сердце всё ещё билось неровно, болезненно, выталкивая его прочь. Он шагнул за ленту, вырвался на улицу и побежал. Холодный воздух хлестал по лицу, но он не останавливался, не дышал — будто только теперь вспоминал, что значит жить. Свобода. Настоящая, горькая, тяжёлая. Но внутри что-то дрожало. Что-то тёмное, вязкое. Что-то хныкало тихо, как щенок, забытый в доме на пожаре. Это чувство поднималось каждый раз, когда он вспоминал Мун Чжо. Мёртв ли он? Свободен ли Чон У на самом деле? Или... всё это только начало?

☦︎

Как только Чон У добрался до полицейского участка, его трясло. В груди — пустота, в ушах — гул. Он нашёл Чон Хву, стоявшую в углу, будто куклу, забывшую, что значит дышать. Пустой взгляд, лицо, вырезанное из камня. Она тоже всё пережила. Или почти всё. Он заговорил сразу — обрывисто, торопливо, будто хотел выговорить всю эту боль прежде, чем она застрянет в нём навсегда. О больнице. Об общаге, пропитанной смертью. О трупах. О теле Мун Чжо — холодном, истерзанном, но всё ещё страшном. Теперь всё было кончено. Тишина. Тепло. Чистые простыни. Юн Чон У больше не чувствовал чужого взгляда на затылке. Не вздрагивал от шорохов, не ждал, что его разбудит дыхание за плечом. Он — один. Целый. Настоящий. Ад завершился. Хён Хо нашли. Живой. Лицо — белое, как воск, голова перебинтована. Из раны ещё пахло смертью, но кровь засохла, став частью его, запачкав волосы. Главное — он жив. Мун Чжо убил тех, кого Чон У не мог убрать сам. Тех, кто улыбался ему лживыми улыбками, касался его, как вещь. Те, кто отравлял воздух вокруг, но прятали яд за вежливостью. Мун Чжо рассёк их — словно скальпелем — обнажив гной. Он очистил всё. Закончил. Закончил себя. Позволил Чон У стереть его — лезвием, слезами, истерикой. Три года. Отдельная жизнь. История, написанная вдвоём. Чернила — кровь, вдохновение — страх. Удары, шрамы, поцелуи, сны — всё было от него. От Мун Чжо. Но настоящее искусство — внутри. Там, где боль становится памятью. Где раны не заживают, а живут. Где темнота говорит правду. Там жил он. Там жил Чон У. Любовь ли это? Мун Чжо говорил: «люблю». Говорил это сквозь кровь. Умирал, позволяя себя убить — как последний подарок. Но его любовь — это не тепло. Не ласка. Не забота. Это — насилие. Безумие. Болезненная одержимость. Он не хотел быть рядом. Он хотел принадлежать. Теперь их разделяет смерть. Теперь они вместе навсегда. Чон У остался — один, с тенью, что будет следовать за ним всегда. С кровью, которую не смыть. С памятью, которую не переписать.

☦︎

Прошло восемь месяцев. — Чон У! — позади раздался голос. Добрый, до мучительного узнавания. Он обернулся — и увидел Со Чон Хву. Она спешила к нему, не замечая ни разбитого асфальта под ногами, ни серого неба, будто бы сама собой рвалась к прошлому, которое никак не хотело отпускать. Чон У едва заметно усмехнулся. Улыбка вышла кривой — будто привычка, оставшаяся от прежнего «его». — Куда ты так несёшься?.. — выдохнула она, остановившись рядом, тяжело дыша. Плечи ходили ходуном, дыхание резкое, будто воздух ранил изнутри. — Домой, — пробормотал он с той усталой мягкостью, которая вырабатывается годами боли. Глаза скользили по её лицу, но взгляд был мимо. — Завал на работе. Вымотался. Он почесал затылок — жест нервный, неестественный, как маска, прилипшая к телу. — А Хён Хо предлагал заглянуть в новый бар, — сказала она, выпрямившись, будто это была реплика, которой надо гордиться. Голос звучал весело, почти принуждённо. — Пойдёшь? Она хотела праздника. Он — тишины. — Ты, наверное, забыла, что я не пью, — произнёс он, и в голосе его сквозила усталость от повторений, от людей, от света витрин и громкой музыки. — И разносить бар, тем более сейчас, не входит в мои планы. Он закатил глаза, почти с театральной ленцой, но уголки рта дрогнули. — Думаю, вам с Хён Хо будет лучше вдвоём. Свидание, романтика, все дела. Ты ведь любишь его, да? Он медленно пошёл назад, будто пятился от её живого присутствия, словно оно жгло кожу. — Ага. Безумно. Прямо теряю голову и клянусь в вечной любви, — проворчала она, недовольно скрестив руки на груди, прищурив глаза. Он снова отказался. Снова сбежал. Как всегда. — Вот и отлично, — почти шепнул он, отвернувшись. На этот раз шаги были быстрые. Почти бег.

II. Обман под именем “мы.”

Когда Юн вернулся в свою тесную, потертую временем квартирку, стены будто сжались, вздохнули глухо и замерли. Он медленно оглядел комнату — взгляд искал не предметы, а тени. Призраков. Его не покидало ощущение, будто кто-то только что вышел, будто тепло чьего-то тела всё ещё висело в воздухе. Но внутри — вновь пусто. Как в нём самом. Что-то рвалось наружу: глухая, ноющая боль, почти физическая. Воспоминания подступали, как наваждение: прикосновение ледяных пальцев, голос, звучащий в голове даже сквозь шум дождя, — голос, который он знал до дрожи в костях. Мун Чжо. Прошло не так уж много времени. Хотя, прошли бы и годы — Чон У всё равно не смог бы забыть. Он не хотел забывать. Мун Чжо остался в нём, впитался в кожу, в дыхание, в кровь. Так, как и обещал. Чон У бросил взгляд на кровать. Медленно, почти с вызовом самому себе, стянул с плеч кофту и, босыми ступнями переступив порог собственной уцелевшей тишины, лёг на край матраса — так, будто оставлял место. Для того, кого больше нет. Для высокого, бледного, слишком живого мертвеца. Сон накрыл его мягко, будто кто-то гладил по волосам. Веки опустились, и мир исчез. Темно. Пусто. Но в этой пустоте не было покоя. Он стоял — и не стоял, будто парил в междумирье. Тонкая, жалящая боль в спине пульсировала, как нечто растущее, ломающее кости изнутри — крылья, быть может. Он не чувствовал сердца. Ни воздуха, ни земли. Он просто был. Из мрака выплыл силуэт. Высокий. Знакомый до безумия. Несколько месяцев — целая вечность, — он не видел его. Не слышал. Не касался. Но внутри всё вскрикнуло. "Я совершил ошибку. Я не должен был убивать тебя." Точно ли это были мысли Чон У..? Да. Но другого Чон У. Того, каким его сделал мужчина, исчезнувший от рук собственного творения. Он пошёл вперёд. Знал — сон. Знал — мираж. Но в этой иллюзии можно задержаться хоть на минуту. Хоть на вечность. Они почти соприкасались. Но Чон У замер. Если прикоснётся — всё исчезнет. Он знал это. Знал и всё равно хотел. Всё равно дрожал от желания, от вины, от нестерпимой любви. Мун Чжо улыбался. Так же — мягко. Так же — страшно. И всё же сердце Чон У дрогнуло, наполнилось горячей волной — будто кровь, когда-то чужая, вновь вернулась в его вены. — Пошли со мной, — тихо сказал Мун Чжо. Этот голос когда-то пугал его. Теперь — успокаивал. Теперь — единственный, что имел значение. Он был рядом. Всегда был. А Чон У — изгнал его. Убрал смысл. Убрал себя самого. — Там, где мы будем одни, — продолжал Мун Чжо. — Навсегда. Вместе. И в этом "вместе" было всё, что Чон У когда-либо хотел услышать. Даже если это был сон. Даже если это был ад. Главное — вместе. Мун Чжо протянул руку. Пальцы — залитые алым, как лепестки мёртвой розы. Кровь стекала по запястью, собиралась в капли на локтях, впитывалась в белоснежную рубашку, превращая её в саван*. Лицо тоже было испачкано — словно он выплыл из самой сути ада, прекрасный и страшный. — Я люблю тебя, Чон У, — произнёс он с пугающей нежностью. — Больше никогда ничего не бойся. Рука тянулась ближе. Неумолимо. Как сама смерть, только желанная. И Чон У взял её. Пальцы сомкнулись — и всё исчезло. Больше он не проснулся. Лишь тьма. Без конца. Без начала. Как и любовь Мун Чжо — безмерная, уродливая, вечная. Вместе. Навсегда. Где-то там, далеко, в другом, чужом мире, застывшем от реальности, кричала Чон Хва. Полиция. Люди. Слёзы, вспышки, мрак. И всё это раздражало. Было ничем. Пустым фоном. — Видишь, Чон У, — голос сзади. Знакомый. Тот, что звучал в последний раз. — Это общество... оно не заслуживает тебя. Они всего лишь грязные тени. Они хотели разрушить тебя. Но я всегда был рядом. Я — твой щит. Я — твой смысл. Теперь у тебя нет никого, кроме меня. Теперь — ни жизни, ни света. Только тьма. И в этой тьме — Мун Чжо. Ласковый демон, любовник, убийца. Он всегда лгал. Даже теперь. Никакого «вместе». Только смерть. Он обманул Чон У. Всё же забрал его и его жизнь полностью, при этом потеряв свою собственную. Никогда, слова «вместе навсегда» не звучали искренне. Лож, лож, лож. И, наконец, кровь. Она подступала медленно, заполняя его горло, лёгкие, глаза. Заливала всего — как тоска, как вина, как признание. До краёв. _____________________________________________ *Саван — это погребальное покрывало или одежда, которой накрывают тело усопшего в гробу. ෴ Конец.