Оплот

Кэмпбелл разлепил тяжелые веки, не желая встречать рассвет. Тело то ли доживало свое в нелепой агонии, то ли полностью покрылось корочкой, не ощущаясь больше своим. Левый глаз не видит, массовое поражение кожи предельно горячими температурами. Медсестры бормотали что-то невнятное, повторяя словно мантру: «Главное, что выжил…». Первые несколько дней прошли в бессознательной истерике. Он взвывал, что бы к нему никого не пускали, хватался за края холщовых штанин всех, кто над ним склонялся, и молил самого господа Бога. На него устремлялись полные недопонимания взгляды, ведь за пределами палаты не собиралось очередей с цветами, никто не собирался навещать, а некоторые все еще не знали — жив ли он.

Кроме одного человека.

Прилетевший снаряд. Угасающий вскрик родным голосом. Пробуждение в сжирающей нутро огненной геенне. Фантомные тьма и жар, все еще преследующие навязчивыми ощущениями. Мельтешащие лица и едкий запах лекарств, бьющий в ноздри. Потеря сознания раз за разом сменялась скомканными, обрывистыми пробуждениями с протянутой невпопад рукой вперед, словно в бреду, в надежде ощутить грубые пальцы, крепко сжимающие его ладонь до хруста. Разве может мужчина быть таким ничтожным, слабым и уязвимым? А если этот мужчина солдат, обязавшийся защищать землю и всех, кто нуждается в этом? Гордое слово «солдат».

Но что может солдат без руки?

Боль — первое, что он осознал в затуманенном, дезориентированном сознании, когда рассудок медленно возвращался. Левая рука... болит. Нет, не болит. Ноет. Вопит душераздирающе. Нортон пытался пошевелить ею, согнуть пальцы, унять невыносимое изнывание. Но… ничего. Лишь тупая, пульсирующая пустота там, где раньше была рука. Снова, будто в неверии, он опускает бесконечно уставший взгляд на левый бок и его выворачивает. Волна отвращения и немого отчаяния захлестывает его раз за разом. Левая рука ампутирована чуть выше локтя. То, что осталось, плотно забинтовано. Лицо, грудь, бедро больше не части тела, а скорее воспаленные красные пятна и сплошью идущие ожоги. Нортон похож на гротескную жертву пожара, на обугленный остов самого себя прежнего. Нахлынули воспоминания: взрыв, жар, летящие обломки, крики сослуживцев.

И Наиб.

Его бросило на мороз от одной только мысли. Мысль о том, что Наиб увидит его таким сломленным, слабым и жалким, потенциальным инвалидом на всю оставшуюся жизнь, взывала только к прошибающему насквозь ужасу. Стыд образовывался твердым комом в пересохшей глотке. На его плечах клеймо вины, будто бы он действительно мог как-то повлиять на произошедшую трагедию, избежать своей судьбы. Остается только молиться, чтобы он по-прежнему хотел смотреть на него. Чтобы губы по-прежнему искали кривую переносицу в немом поцелуе. Чтобы по-прежнему укладывался под бок, зарываясь лицом в изгиб крепкой Кэмпбелловской шеи, и тихо сопел, зная, что находится в безопасности. Одной рукой уже не поднять его, как прежде, и не прижать со смехом к стене, теряясь в бесконечных поцелуях. Прежняя жизнь кончена. Он преклоняет колени, не в силах нести выпавший на его долю крест. Мысли душат. Счастливого будущего больше нет. Будущего больше нет. Ни у него, ни у них вместе. Смятые простыни подвергаются насилию пальцами и теплой влагой, обрамляющей грубые щеки мужчины; пока никто не видит. Он смирится. Обязательно смирится. С одиночеством, с потерей, со всеми взглядами, со всем отвращением к нему. — Нортон?.. Сердце пропустило удар. Уцелевшая рука машинально натянула край одеяла как можно выше, по самое горло. Субедар расположился у входа, прижимаясь спиной к обветшалой стенке госпиталя. На улице уже давно стемнело, потому в палате лаконично царил полумрак, будто бы оказывая услугу. Как долго он тут стоит? Как много видел? Он же просил их. Он же просил так мало, почему никто не удосужился вникнуть в блядскую просьбу никого не подпускать к лазарету. Но теперь Наиб здесь и делает несколько бесшумных шагов навстречу к койке, скрипнувшей под суетливым жестом мужчины. Выглядит измотанным — форма помята, а лицо бледное и осунувшееся. Обеспокоенно глядит с едва уловимой нежностью, усаживаясь на край совсем рядом, но не спеша предпринимать хоть что-то более. Непривычно неловкая возникшая тишина совсем скоро прерывается отдаленным началом монолога. — Ты очнулся... Слава Богу, ты жив. Когда прогремел взрыв, и я увидел, что ты лежишь там без движения... — Зачем ты пришел? — тут же перебивающе возникает лежачий. Взгляд мечется на стены, почти не задерживаясь на партнере, а если вдруг, то только с необъяснимой враждебностью. Голос сухой, скрипучий. И столь откровенная подача не может не акцентироваться вниманием со стороны. — Что? — звучит тон, заставляющий в груди что-то оборваться. Губы Наиба дрожат вместе с подбородком, испепеляющий взгляд покрасневших от влаги глаз не сводится с сидящего напротив и Кэмпбелл почти что ненавидит себя. Он не может поднять взгляда, чувствуя всеми клетками тела на себе чужой. Ему стыдно. Ему страшно. Ему жаль. Приходится сдерживать порыв податься вперед, ощутить утешающие прикосновения и не сосчитать их бесчисленного количества.

Но зуб за зуб, Нортон.

— Я нес тебя на руках… Мне прилетело в ногу, в грудь, я едва дышал… боялся, что еще шаг, и я рухну вместе с тобой, погребенный под шквалом. Я шел, зная, что если остановлюсь, если замешкаюсь хотя бы на секунду, то могу потерять тебя. Голова кружилась от дыма, я оступался, утопая в тягучей грязи, но у меня был только я сам. Среди всей суматохи было не до нас. Никто не помог... Я нес тебя один. Нес до машины скорой помощи, где от взгляда докторов внутри что-то рухнуло. Они забрали тебя и не давали ни единого намека на то, что с тобой… Я толком не ел, мне не лез кусок в глотку, когда я понимал, что ты на грани... И я спал прямо здесь. Как ебанная собака под дверьми на полу, брошенная кем-то на произвол судьбы, но слепо верящая, что хозяин обязательно вернется. Спроси медсестер, если не веришь мне. Я молился вслух, Кэмпбелл, как помешанный святой... И я так хотел тебя просто увидеть... Живым. После этого ты спрашиваешь, зачем я пришел? Ты, блять, совсем головой тронулся?

…

И тишина.

Не остается ничего, кроме дрожащих плеч, сотрясаемых беззвучными рыданиями. Сдерживаться — непосильная задача, когда все состояние как одна раздробленная кость, воспаленная гниющая рана, сломанное и не поддающееся восстановлению. Они — созвездие дураков. Нортон отворачивается, пряча мокрое лицо, прикрывается ладонью в попытке спрятаться хотя бы от всепоглощающего бессилия. Растрепанный, измученный, сломленный, жалкий, слабый. И все еще самый родной, самый желанный, самый любимый... Наиб, словно прикасаясь к святыне, невесомо касается чужих волос, убирая спутанные пряди за уши, стараясь не давить, не упрекать. Он терзает себя за вспыльчивость, хоть она и оставалась верной спутницей их отношений с самого начала. Но давно усвоил урок, что достаточно прекратить жалить в ответ одному, что бы бастионы второго рухнули. Поэтому неспешно склоняется ниже, в ненавязчивой попытке уловить сиплый шепот, но Кэмпбелл уже все решил на ноте отчаяния. Тихий шорох, сопровождающий приспуск пожелтевшей от времени ткани одеяла. Сердце колотится о барабанные перепонки так громко, что появляется желание просто размозжить голову. Субедар – верховный судья, готовый обрушить непоправимый вердикт. Пусть же прозвучит приговор. Смертная казнь от рук, что когда-то дарили нежность и заботу, ибо в этом жесте – высшая мера милосердия. Жизнь его — морской бой. На игровом поле остался только раненный, полуразрушенный корабль, и судьба знает куда бить.

Так чего же ждет?

— Я пойму, если ты уйдешь... И мне будет легче, если ты уйдешь сразу, Наиб. И я… я бы мог сказать, что буду счастлив за тебя, если ты найдешь кого-то другого, но все, что мне остается это завидовать и ненавидеть себя. Потому что я хочу быть твоим. Что бы ты был моим… — надламывающийся шепот и потерянный взгляд. Кэмпбелл понимает, что сейчас подходящий момент высказать все, что на сердце, но боится услышать ответ, будучи обнаженным, вывернутым наизнанку. Он твердит погребальную симфонию. — Прошу, пожалуйста, мать твою, не мучай меня ложными надеждами. Просто уходи. И не смотри на меня так, будто я нуждаюсь в жалости. Нелепая любовь, неуместная, в нечеловеческих условиях. Порицательная, в первую очередь самим собой, глядя на объект симпатии. «Он же тоже мужчина». Но на это утверждение найдется парирование, ведь сердцу не прикажешь, и вроде бы отходит на второй план эта бессмысленная борьба с вымышленными нормами. Всплывали в памяти строчки из старой молельной книги. Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится. Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине;  все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Пальцы чувствуют касание со стороны. Это Субедар крепко переплетает их между собой, придвигаясь ближе и чувствуя, как напрягается лежачий рядом. Глупый... Непроницаемое выражение лица и безмятежное спокойствие противоречиво ударяются в эмоциональность второго мягким тараном. — Зачем мне кто-то другой, когда все, что мне нужно, это ты? — Даже такой? — Даже такой. Любое сказанное слово имеет вес здесь и сейчас. Но Наиб плох в душевных разговорах, Нортон в них атас. Поэтому теплыми губами к переносице вместо тысячи слов, и осторожные касания так, что бы расположить ближе к себе, а затем уткнуться губами в темную макушку и поглаживать большим пальцем внешнюю сторону ладони. «Мне так повезло с ним». Невысказанная мысль на двоих. От тепла устаканивались все беспокойства, все ранящее, пожирающее изнутри. Наиб уводит всю суть, однако все же проводит пальцами по левому плечу, там, где отсутствует конечность, давая понять, что все в порядке и ничего не изменилось, что он не вызывает этим отвращение или брезгливость. Бесспорно, прошибающая волна холодного ужаса от первого вида не осталась незамеченной, когда ладонь бесконтрольно потянулась ко рту, а голубые глаза расширились, но то было насквозь и полностью сочувствие. Скорее всего, осознание еще не успело полностью осесть, смириться с подобным займет какое-то время. Но сейчас Субедар не чувствовал ничего, кроме желания отдать Кэмпбеллу все, что у него на сердце. — Прости меня… — Придурок. Перестань, ты скоро поправишься… — Я инвалид, Наиб… — Значит, я буду твоей рукой. — Обещаешь?.. — Обещаю… Губы находят друг друга. Поцелуй выходит неловким, успокаивающим, трепетным и волнующим. Они так соскучились друг по другу. — Теперь не могу любоваться тобой как раньше, левый глаз не видит… — Ты как капитан пиратов. У них тоже всегда не видит глаз, и нет руки... Вернемся со службы, подарю костюм. И попугая заведем. Что бы говорил Попка дурак… — Эй… Смех имеет одно полезное свойство. Заражение. По палате раздается едва слышный, дружный и теплый смех, пока губы продолжают покрывать слабой влагой все допустимые и недопустимые участки кожи. Они так устали. Но они есть друг у друга. Наиб провел рукой по чужой спине, ощущая выпирающие лопатки под тонкой тканью больничной пижамы, зарылся носом в шею, укладываясь удобнее совсем близко. Так боялся невзначай причинить боль, дотронувшись до убитой кожи или гематом на теле, но прижимал все крепче, утирая влагу с чужих щек и, мимолетно — со своих.

"Я никогда не оставлю тебя".

Слова были ничем по сравнению с тем, что он чувствовал. Наиб клялся себе, что всегда будет его тихой гаванью в бушующем океане. Струятся строки с мягких губ, когда вспоминается позабытая песня, до невозможности напоминающая колыбельную. Теперь очередь Нортона зарываться носом в шею и сопеть, будучи уверенным о том, что он в безопасности.

Холодно и пусто, как в могиле,

Словно тишина нависла над всем миром.

Ты ушел, тебя нет рядом,

Я лежу один с остекленевшим взглядом.

Кто, кроме тебя мои омоет раны?

Кто, кроме тебя прижмётся своим телом?

Кто, кроме тебя мне скажет: «Всё нормально»?

Кто, кроме тебя?..

Жаль, что наперёд нам ничего неясно,

Завтрашнее утро за чертою красной.

И не важно, чьи это огни несутся,

Лишь бы мы с тобой сумели увернуться.

Кто, кроме тебя подарит мне улыбку?

Кто, кроме тебя забудет про обиду?

Кто, кроме тебя простит мне все ошибки?

Кто, кроме тебя?..