Сломанные

Я стою в Большом зале, где когда-то завтракала в свете свечей под зачарованным потолком. Где Рон однажды тихо положил руку на мою под столом и покраснел, как гриффиндорский шарф. Теперь здесь — пепел. Над нами клубится чёрное облако — дым сожжённых книг, крови и магии. Мы привыкли к запаху гари. Он въелся в стены, в волосы, в кожу. Словно мы — и есть этот пепел. Если бы я тогда выбрала иначе… Но теперь слишком поздно думать о том, кем мы были. Мы глубоко внутри. Слишком глубоко. — Грейнджер, — голос Гарри. Короткий, сухой, как отрывок приказа. Он не зовёт. Он требует. Я поворачиваюсь. Он в чёрной мантии, глаза — пустые, как выжженное поле. Это образ. Мы обязаны быть такими.  Он кивает на пленника. — Магглорожденный. Спрятался в Годриковой Лощине. Его родители — пособники Ордена. Он не спрашивает, что делать. Он знает. Я тоже знаю. Это — спектакль. Только мы — актёры, которым больше нельзя забывать текст. Я поднимаю палочку. Пленник дрожит. Он ещё ребёнок. Младше нас. В его глазах — надежда. Надежда — хуже страха. Страх — ты понимаешь. Надежду — ломаешь. — Круцио, — говорю. Он кричит. Слишком долго. Кто-то смеётся. — Громче, щенок, — это Джинни. Голос острый, как клинок. У неё сегодня «день охоты». Она всегда особенно ожесточённа после визита к Лорду. Я продолжаю пытку ровно столько, сколько требует протокол. Не больше. Если держать дольше, можно начать чувствовать что-то. Машинальный взмах — и всё кончено. — Следующий, — произношу. Всё по плану. Без эмоций. Без вопросов. Без жалости. Без права на память. Когда всё кончается, всегда наступает тишина. Не вокруг — внутри. Она гулкая, будто стоишь один в огромной пустой башне, и эхо твоих шагов — единственное, что осталось от тебя. Мы называем это "режимом беззвучия". Состояние, когда разум не сопротивляется, а просто ждёт, пока снова нужно будет быть машиной. Через пару часов я уже иду по коридорам Хогвартса. Тёмным, облезлым. Здесь всё мертво. Когда-то в этом зале Минерва Макгонагалл угощала меня лимонным печеньем. Теперь портрет её горит, как и остальные. Мы больше не прячем свои мантии. Мы — лица режима. «Чёрная семерка», так нас называют. Эффектно. Ужасающе. Мы нужны Лорду — не как воины, а как символ. Мы — хребет страха. Хотя иногда мне кажется — мы просто куклы в чёрном, которых забыли развязать. Я захожу в зал совещаний. Остальные уже здесь. Драко — в дорогом тёмно-сером костюме. Он стал похож на своего отца, но с другими глазами. Листает документы с ленивым отвращением. Он говорит мало, но каждое его слово — как укус. Полумна играет с коробочкой с рунами. Говорят, она сходит с ума. Но мне кажется — наоборот. Она единственная, кто не потерял себя. Просто спрятала. Невилл сидит в тени, почти растворённый. Но его тишина — как натянутая тетива. Иногда он смотрит — и тогда лучше отвести глаза. Джинни в боевой броне. Лицо испачкано кровью. Не её. Рон рядом, напряжённый, кулаки сжаты. Он делает всё, что должен. Но иногда я вижу, как он стискивает зубы до боли — чтобы не сказать лишнего. Гарри у окна. Всегда у окна. Не потому что мечтает — а потому что проверяет подлёты. Никто не должен нас застать врасплох. — Завтра — отбор рекрутов, — его голос звучит, как нож по стеклу. — Третьекурсники. Магглорожденные — в список. Отказавшиеся — в камеры. Остальных проверим. — Мы не успеваем, — говорю. — Примроуз-Хилл, Карроу, допросы. Мы горим везде и нигде. — Тогда сожгите лишнее, — не глядя, бросает Драко. — Воздуха больше останется. — Уже горит, — усмехается Рон. — Вопрос — кто задохнется первым. Мы смеёмся. Потому что если не смеяться — начнёшь кричать. А крик здесь не прощают. Тишина в зале натянута, как петля. — Грейнджер, сколько у тебя на слушаниях? — спрашивает Драко. — Девять. Метки подозрений, связь с Орденом. Отчитаюсь Лорду лично, — голос ровный, без интонации. Гарри не смотрит на меня. Но он знает, что я лгу. Из этих девяти — шестеро наши. Их нужно вытащить. Работа идёт. Медленно. Точно. Под носом у тех, кто нас же и создал. — Тело мальчишки? — спрашивает Полумна. Спокойно. Словно интересуется, куда делись совы. — В печи, — говорю. — Без следа. Она кивает. Полумна знает, что это не он. Настоящего мы спрятали ещё утром. Она и подменяла тело. Мы не обсуждаем детали — это слишком опасно. Но наши взгляды пересеклись, на секунду — и этого достаточно. Невилл всё это время молчит. Он играет роль тени, фигуры на периферии. Но иногда он бросает взгляды, от которых по коже ползёт лёд. Один из младших Пожирателей — Антон Якс — уже исчез после такого взгляда. Мы официально списали его как перебежчика. — Лорд недоволен, — тихо говорит Рон. — Север очищается слишком медленно. Он выглядит расслабленным, но ногти в крови. Он бил кого-то по-настоящему. Без магии. Без пощады. — Через два дня он прибудет лично. На допрос, — добавляет Джинни. Голос у неё хлёсткий, как удар плети. Она всегда первая идёт в зачистку. Иногда, думаю, это её способ чувствовать, что она всё ещё дышит. Молчание. Гарри оборачивается. Его взгляд — в меня. Я киваю. Всё под контролем. Всё по плану. — Тогда безупречно, — отрезает он. — Ни следа. Пусть Орден боится нас. — Они боятся, — говорит Полумна. Её голос — как будто откуда-то издалека. — Но боимся и мы. Просто не вслух. Невилл сдвигается с места, и впервые подаёт голос: — Бояться — опасно. Но забыть, зачем мы здесь — опаснее. Я сжимаю пальцы под столом. Сильно. До боли. Мы держимся. Но цена — слишком высока. Иногда мне кажется, что я — это просто слоёная структура воспоминаний. То, что я делаю сейчас — наносной слой. Под ним — пепел. Под пеплом — крик. А глубже всего — Азкабан. Я прикрываю глаза. Темнота под веками — как старая камера. Сырая, тесная, пропитанная солью и страхом. Там было только два цвета — чёрный и серый. Я лежала на каменном полу, обхватив себя, будто пыталась удержать остатки разума, который ускользал, как вода сквозь пальцы. Мысли сливались с криками. Иногда — чужими. Чаще — моими. Но хуже всего был не холод. И не крики. Хуже всего был голос того, кого я знала всю свою жизнь, того на ком держалась наша вера, надежда. Он больше не грел. Он резал. Гарри. Он стоял в проходе, как тень от человека, которого я когда-то любила как брата. В чёрной мантии. Символ на плече — знак нового мира, в котором я не находила себе места. Его не было месяцами. Мы молились, что он жив. Что он борется. Что он страдает, но мы не могли подумать, что он предаёт. Он не был в цепях. Он не был сломан. Он был — «свободен» И это было страшнее пыток. Он вошёл. Закрыл за собой дверь. Мир затих. Всё внутри меня — замерло. — Ты...— я попыталась говорить, но голос предал. — Гарри, что происходит?  Он смотрел на меня, и в его глазах уже не было ни огня, ни золота. Только сталь. Простой, ровный взгляд.  Он сел рядом. Близко. Слишком близко. Его палочка всё ещё была в руке. Но он не поднимал её. Не нужно. Он уже сломал меня без заклятий. — Я не пришёл тебя убивать, — сказал он. — Я пришёл предложить выход. — Какой… выход? — я не понимала. Всё внутри горело. Он повернул голову. Говорил медленно, почти нежно, как врач, объявляющий диагноз без надежды: — Ты нужна нам. Твоё имя, твои мозги, твоя история. Лорд… не хочет терять тебя. Я тоже. — Ты с ним? — прошептала я. Этот вопрос был костью в горле. — Ты служишь ему? Он ответил, почти не раздумывая: — Я служу порядку. Молчание. Затем — — Пламя съело наш дом. Я стал тем, кто строит пепелище заново. И не только я. — Ты убиваешь ради "порядка"? — я задыхалась. — Ты был надеждой. Ты был светом. Нашим светом, Гарри! Он опустил взгляд. Не от стыда — от усталости. — Это уже в прошлом, теперь мы живем в новом мире и должны следовать новым правилам иначе тебя убьют. Я выбрал. Теперь — ты. Я захлебнулась слезами. Уже не было сил сдерживать. Только горло рвалось от боли: — Гарри… умоляю… остановись. Это всё... это всё неправильно. Это не ты. Это не мы… мы что-нибудь, обязательно, придумаем как делали всегда! Он посмотрел на меня. И в этом взгляде не было жестокости. Только пустота. Как у зеркала, которое давно разбили, но осколки всё ещё отражают твоё лицо. — «Мы» умерли в ту ночь, Гермиона. Я похоронил нас всех. А ты всё ещё цепляешься за призраков. Он встал. Я почувствовала, как от него отступает даже воздух. — У тебя ночь. Подумай. Утром тебя казнят. Или — ты встанешь и пойдёшь со мной. Дверь закрылась за ним. И я снова осталась с темнотой. Холодный камень под щекой. Солёные губы. И боль. Только боль. Глубокая, вязкая, бездонная. Иногда самое страшное — это не умереть. А осознать, что тот, кого ты любила, — уже мёртв. А тело всё ещё ходит.