Сломанные

Дверь в камеру открылась сама. Словно ждала. Мы не сопротивлялись. Это было бы бессмысленно. Хлопок — и дверь захлопнулась за нашими спинами. Магия клацнула, как капкан. Темнота. Только слабое синеватое свечение рун по периметру камеры. — Чистая работа, — выдохнул Рон, проходясь по каменной стене. — Прямо как по инструкции. Я села на грубую скамью и положила руки на колени. — Лорд нас проверяет. — Или уже приговорил. — Сначала проверит. Потом приговорит, — ответила я. Мы молчали. Слышно было только дыхание и капли, падающие где-то в глубине. Рон опустил голову, стиснул кулаки. — Джинни… Она не знает. Она будет ждать нас. — Она догадается, что что-то пошло не так и расскажет об этом остальным — сказала я. — Или тоже погибнет. Я не могла ответить. Теперь это стало очевидным. Лорд знал. Наши взгляды. Наши сомнения. Наши паузы в приговорах. Нашу боль. Он уничтожает медленно, чтобы сломать. Чтобы превратить в примеры как не нужно делать. В углу камеры дрогнуло пламя факела — и на секунду я увидела отражение Рона в металлической плите. Плечи напряжены. Лицо — мрамор. — Гермиона, — прошептал он, — если мы отсюда не выберемся… — Мы выберемся, — сказала я. И не узнала свой голос. Он был слишком живой. Словно во мне всё ещё оставалась вера. Или упрямство. Прошёл день. Или два. Может, больше. В темноте время распадается. В тишине Рон вдруг тихо усмехнулся. Но в его смехе не было радости. — Знаешь… я думал, что со временем всё забудется. Что стану смотреть на тебя и видеть просто Гермиону — умную, упрямую, вечно правую Гермиону. Но… — он замолчал, подбирая слова. — Каждый раз, когда мы попадали в передрягу, я понимал, что люблю тебя всё так же. Даже сильнее. Я опустила взгляд. В темноте легче прятать глаза. — Рон… — начала я, но он перебил. — Не надо. Я знаю, что ты не чувствуешь того же. Может, никогда не чувствовала. — Он выдохнул, но тут же сжал кулаки. — И, знаешь, я вижу, как Малфой на тебя смотрит. И как ты на него. Я подняла голову резко, почти с вызовом. — Это не так. — Да ладно, Гермиона. У меня глаза есть. Даже здесь, в этой дыре, я вижу. — Его голос дрогнул, но он не отвёл взгляда. — И это, наверное, добивает сильнее всего. — Ты ошибаешься, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Между мной и Малфоем ничего нет. Он криво усмехнулся, но без злости. — Может, и так. Но это не стирает того, что я вижу и к тебе чувствую. И, чёрт, мне нужно было сказать. Потому что если нас здесь… если мы не… — он сглотнул, — я не хочу уйти, так и не сказав. Я сжала пальцы. Слова резали, как холодный металл, но не потому, что он был неправ. — Прости, Рон, — тихо сказала я. — Я… мне жаль, мне очень жаль. Он кивнул, коротко, почти незаметно. — Знаю. И замолчал. Только капли снова падали в глубине, отмеряя наш срок. Свет рун то затухал, то загорался вновь, как боль, пульсирующая в черепе. Ни еды. Ни воды. Ни звука. Никаких допросов. Никаких причин. Мы были брошены. Не для информации. Не для наказания. Для забвения. Рон сначала злился — ходил по кругу, бил по стенам, клялся, что вырвется. Потом — замолчал. Сел рядом. Иногда просто держал меня за руку, чтобы напомнить: я тут не одна. Я считала вдохи. Потом выдохи. Потом просто ждала, пока сердце перестанет стучать. Но оно упрямо било себя о рёбра. Гадкое. Упрямое. Моё. На… каком-то очередном утре —  или это был день — что-то изменилось. Снаружи шаги. Несколько человек. Глухой лязг замков. Дверь открылась, впуская в камеру реальный свет — серый, болезненный, почти нестерпимый после темноты. Трое Пожирателей. Маски не на всех. Один был в форме. Двое — в чёрном. Один указал палочкой. — Забрать его. — Куда? — сорвалось у меня. Я встала, сделала шаг вперёд. Пожиратель вскинул палочку, но Рон протянул руку. — Не надо, Гермиона. Голос у него был низкий, хриплый от молчания. Он посмотрел на меня быстро, слишком быстро. Словно прощание было лишним. — Я вернусь, — добавил он. Я не поверила. Когда его увели, дверь снова захлопнулась. Металл звякнул, как капкан. Теперь осталась только тишина. Не утешительная. Не спасительная. Одинокая. Как смерть. Я опустилась на каменный пол. Не плакала. Это было бы слишком живым. Я просто сидела. И ждала. Что теперь? Дни, сменявшиеся неделями, а недели — месяцами, сливались в бесконечный, безликий поток. Время потеряло всякий смысл — никто не приходил, никто не говорил, и никто не объяснял. Иногда, словно по прихоти какого-то незримого надзирателя, в камеру появлялась еда — скудная, но питательная — и вода. Не каждый день, не с какой-либо закономерностью, а просто вдруг, как будто кто-то проверял, жива ли я ещё. Еда была простой: кусок хлеба, немного мяса, яблоко — всё ровно столько, чтобы не дать умереть, но недостаточно, чтобы почувствовать себя сильнее. Вода появлялась в каменной чаше — кристально чистая, но её было мало. Также по волшебству время от времени камера очищалась: каменные стены будто вымывались, пол становился гладким и без пыли, а на теле появлялась свежесть, словно меня приводили в порядок невидимые руки. Мои волосы и одежда становились чистыми, а кожа — чуть менее тусклой. Но эта забота не была проявлением сострадания. Это было напоминанием, что я — всего лишь игрушка, которая всё ещё нужна, и которую не стоит ломать раньше времени. В эти редкие моменты я могла на минуту забыть о боли, голоде и безысходности. Но как только проходило еще пара дней —одиночество и холод возвращались с новой силой. И всё это время я думала о Роне. Где он? Жив ли? Что с ним делают? Почему меня не забрали вместе с ним? Мои мысли — единственный мост, связывающий меня с внешним миром. Но мост этот шатался и трещал. Каждый день здесь, в этой тёмной, сырой камере, кажется бесконечным испытанием для моего разума и воли. Я понимаю, что главное — не дать страху и отчаянию поглотить меня целиком. Нужно сохранить рассудок, удержать в голове хоть какую-то структуру, хоть какую-то цель. Я веду дневник... только в уме. Запоминаю каждую деталь: сколько каменных плит в стенах, как падает слабый свет на пол из маленькой щели наверху, как звучит эхо шагов в коридоре, когда кто-то проходит мимо. Каждый раз просыпаясь я говорю себе: «Это новый день». Задаю вопросы, на которые нужно ответить: какие заклинания я изучала недавно? Какие книги читала? Как выглядело моё последнее утро перед тюрьмой? Разговариваю с самой собой, проговариваю вслух истории, которые читала, вспоминаю смешные моменты из Хогвартса, разыгрываю в уме диалоги с Роном и Джинни. Это помогает мне чувствовать себя живой. Я пыталась использовать не вербальную магию, но камень этой камеры блокирует любые заклинания. Всё, что остаётся — медитация, дыхание и силы разума. Иногда кажется, что рассудок начинает шататься. Мне снятся сны, где я свободна, где Рон рядом, где Джинни с Гарри вместе и счастливы. Но когда я просыпаюсь — передо мной холодная реальность. Прошло около недели — целая вечность без капли еды и воды. Как будто обо мне забыли или решили избавить от страданий. Моё тело стало хрупким, как тонкая ветка, силы покидали меня с каждым дыханием. Я уже почти перестала чувствовать себя человеком, я хотела, чтобы все наконец закончилось. Когда надежда была уже потеряна, двери камеры вдруг скрипнули и медленно открылись. Я собрала последние силы, чтобы поднять голову и всмотреться в темноту коридора. Но там никого не было. Пустота и тишина, лишь слабый сквозняк играл с моими волосами. Ни одного звука, ни одного силуэта. Лишь открытая дверь, ведущая в неизвестность. Я не знала, радоваться ли этому или бояться. Медленно сдвинулась вперёд, чувствуя, как слабость всё сильнее охватывает тело. «Это шанс», — прошептала я себе. — Шанс выбраться отсюда... Или наконец-то покончить со всем этим. Но что ждало меня за этими дверями — я не знала. Но разве могло было быть, что-то еще хуже? Я с трудом поднялась, ноги едва держали меня, но желание вырваться наружу было сильнее боли и слабости. Сделав несколько шагов, я вышла из камеры в длинный, холодный коридор. Подземелье было совершенно пустым — ни звука, ни шороха, ни единого живого существа. Сердце бешено колотилось, смешиваясь с недоверием и страхом. Где все? Люциус? Пожиратели? Рон? Никого. Воздух был тяжелым и застойным, словно всё вокруг погрузилось в долгий сон. Я бродила по знакомым, но теперь мрачным и пустым залам подземелья. Стены казались чужими, отдалёнными, а часы — бессмысленными. Сколько времени прошло? Недели? Месяцы? Я уже давно потеряла счёт дням. В голове мелькали обрывки воспоминаний — голод, жажда, холод, одиночество... Время растаяло в бесконечной тьме, и теперь, выйдя наружу, я не могла понять, сколько же я провела в заточении. Сжавшись, я прислонилась к стене, пытаясь собрать мысли и понять, что делать дальше. Но ответов не было. Только пустота и тишина. С трудом поднявшись по ступеням из подземелья, я вышла в один из залов поместья — мой взгляд сразу поймал старинный кувшин с водой на столе. Жажда была невыносимой, и я опрокинула воду залпом, чувствуя, как во рту отдает привкусом затхлости, но мне было все-равно. Осмотревшись, я заметила на столе календарь. Сердце ёкнуло — дата была следующего года. Это означало, что я провела в плену не дни, не недели, а целый год. Год, наполненный темнотой, голодом и безысходностью. Меня охватила паника, но в глубине души появилась крошечная искра надежды — если я всё ещё здесь, если поместье пустует, значит, есть шанс выбраться. Нужно лишь найти выход и Рона. Я осторожно вышла из поместья, ощущая под ногами заросшую траву и облупившуюся плитку. Всё вокруг было заброшено: окна покрылись паутиной, двери покосились, а сад превратился в густые заросли — словно люди просто исчезли, бросив всё в спешке. Тишина и запустение навевали тревогу. Что же могло заставить Малфоев так внезапно покинуть свой особняк? Я пыталась собрать мысли, пытаясь понять, куда идти дальше и как найти Рона, или хотя бы кого-то… Едва я успела повернуться, как холодная палочка резко прижалась к моему виску. Сердце подпрыгнуло в груди, кровь застыла в венах. Рука, держащая палочку, была крепкой и безжалостной, без малейшего дрожания. — Не рыпайся и говори, кто ты и что делаешь здесь, — голос был низким и строгим, лишённым всякой жалостью. Я определенно услышала акцент, это не англичанин и даже не американец… В нем звучала такая опасная уверенность, что мне вдруг стало ясно — это не случайный охранник, и точно не просто человек, случайно забредший сюда. Я пыталась успокоить дыхание, чтобы не выдать паники. Голос, которым я ответила, казался мне слишком тихим и неуверенным. Но он меня не узнал, это было на руку. — Меня зовут Джейд. Я... просто заблудилась.  — Ложь, — резко перебил меня тот же голос. — Никто просто так не появляется в Малфой Мэноре. Мои глаза пытались всмотреться в темноту, но я не могла разглядеть лица человека — только тень и холод деревца палочки, направленной на меня. — Что ж, — продолжил он, — теперь ты пойдёшь с нами. Остолбеней!  Перед тем, как я успела что-либо сказать, последовало резкое движение — палочка вспыхнула ярким светом, и всё вокруг погрузилось в черноту.