Запретная исповедь

Сенку, Кохаку и Рури жили в Японии, пока внезапная болезнь старшей сестры не перевернула их жизнь. Рури, всегда такая жизнерадостная и заботливая, начала слабеть с каждым днём, и японские врачи лишь разводили руками, признавая своё бессилие. К счастью, их приёмный отец, Ишигами Бьякуя, уже несколько лет работал в NASA и обладал не только внушительным состоянием, но и обширными связями. Узнав о диагнозе, он немедленно организовал перевозку Рури в одну из лучших клиник США, где ей могли предоставить лечение, недоступное в Японии. Переезд был стремительным и чётко спланированным. Бьякуя не стал полагаться на обычные авиалинии, поэтому для Рури был зафрахтован частный медицинский самолёт, оборудованный всем необходимым для её состояния. Сенку и Кохаку, хотя и были потрясены скоростью, с которой всё происходило, понимали, что другого выхода нет. Перед отлётом они ненадолго вернулись в свой старый дом, чтобы собрать вещи. Кохаку аккуратно сложила любимые книги Рури, её плюшевого кролика и несколько фотографий, чтобы сестре было хоть немного уютнее в чужой стране. Сенку, стараясь не показывать волнения, сунул в рюкзак её потрёпанный блокнот с научными заметками; она всегда вдохновляла его на исследования, и теперь он надеялся, что это поможет ей держаться. … Америка встретила их непривычным шумом и масштабами. Бьякуя поселил их в большом доме в тихом престижном районе, неподалёку от клиники. Интерьер был продуман до мелочей: просторные комнаты, библиотека, даже небольшая лаборатория для Сенку, отец знал об их увлечениях и позаботился о том, чтобы им было комфортно. Рури сразу же отвезли в больницу, где её ждала команда специалистов. Кохаку, не желая оставлять сестру одну, проводила в палате почти всё время, читая ей вслух или просто держа за руку, когда та засыпала. Сенку, хоть и рвался помогать, понимал, что его сила в знаниях. Он с головой погрузился в учёбу, осваивая английский и пробираясь в отцовскую библиотеку в поисках медицинских статей, вдруг он найдёт что-то, что упустили врачи? Бьякуя, несмотря на загруженность в NASA, каждый день навещал их. Он не был человеком многословным, но его действия говорили сами за себя: лучшие врачи, экспериментальные методы лечения, даже поездки на море, когда Рури становилось немного лучше. Иногда по вечерам он заставал Сенку за чертежами странных устройств или Кохаку, тихо напевавшую Рури её любимые песни, и в его обычно холодных глазах мелькало что-то тёплое. … Проходили недели, месяцы. Рури начала слабеть. Ее речь становилась тише, движения медленнее. Она уже не могла сидеть у окна, как раньше, и смотреть на американские улицы, которые так и не успела узнать. Иногда, в редкие моменты ясности, она просила Сенку и Кохаку подойти ближе и тогда шептала: «Вы же останетесь вместе?» Они кивали, не в силах вымолвить ни слова. Бьякуя, всегда такой невозмутимый, начал терять контроль. Он устраивал разборки с врачами, требовал дополнительных консилиумов, летал с детьми в другие клиники, но все было тщетно. … Темный вечерний коридор больницы казался бесконечным, когда Сенку и Кохаку шли к палате Рури. За окнами уже зажглись огни города, но здесь, в этом стерильном мире, время словно застыло. Рури лежала, прикрыв глаза, и только слабый подъем груди выдавал, что она не спит. Аппараты вокруг нее тихо пикали, отсчитывая секунды, которые таяли, как песок в склянке. Кохаку осторожно присела на край кровати, взяла сестру за руку — такую тонкую, почти прозрачную, и вдруг заговорила, нарушая привычное молчание их вечерних посещений. — Сегодня я узнала кое-что, — начала она, голос дрожал, но девушка сделала усилие, чтобы звучать тверже. — здесь, недалеко от больницы, есть церковь. Люди говорят, что если поставить свечу и помолиться за кого-то, то это может помочь. Сенку, стоявший у окна, медленно повернулся. Он не верил в такие вещи, он верил в науку, в формулы, в то, что можно пощупать и доказать. Но сейчас даже он чувствовал, как земля уходит из-под ног, а все его знания оказались бесполезны. — Мы же не христиане, Кохаку. — пробормотал он, но без обычной уверенности. — Я знаю, — девушка сжала пальцы Рури чуть сильнее. — Но мы ведь пробовали уже все остальное. Ты же видишь, Сенку, что ей не становится лучше. Мы ведь ничего не потеряем, если попробуем. Тишина повисла в воздухе. Рури слабо открыла глаза и посмотрела на них, в ее взгляде не было ни надежды, ни разочарования, только усталое принятие. — Хорошо. — неожиданно сказал Сенку. — Поехали. Вечерние огни больницы медленно растворялись в темноте, когда Сенку и Кохаку вышли на парковку. Воздух был прохладным, и Кохаку автоматически потянулась к карману куртки, проверяя, взяла ли ключи — старая привычка, оставшаяся от жизни, где такие мелочи еще имели значение. Сенку молча достал ключи от машины, брелок сверкнул под фонарем. — Ты уверена, что хочешь это делать? — спросил он, открывая дверь водителя. Голос его звучал ровно, но в нем угадывалось напряжение. Кохаку села на пассажирское сиденье, пристегнулась и уставилась в окно. — Нет. Но я уверена, что не хочу сидеть сложа руки. Двигатель завелся с тихим рычанием. Машина Бьякуи была дорогой, мощной, но Сенку вел ее аккуратно, будто боялся разбудить что-то хрупкое внутри. Первые минуты ехали молча. Город проплывал за стеклами, яркий и безразличный. — Помнишь, как Рури водила нас в тот храм в Киото? — вдруг сказала Кохаку. Сенку на секунду оторвал взгляд от дороги. — Ты тогда умудрилась засунуть монетку в щель между камнями и чуть не обрушила половину ограждения. — Это была не я! — Кохаку фыркнула, но тут же голос ее дрогнул. — Она тогда так смеялась… — Она еще будет смеяться. — Сенку сжал руль. Тишина снова натянулась между ними, но теперь в ней было что-то менее тяжелое. Кохаку прислонилась к стеклу, наблюдая, как огни фонарей мелькают в такт движению. — Как думаешь, Бьякуя знает, куда мы едем? — Если и знает, то промолчит, — Сенку усмехнулся. — Он же не из тех, кто верит в чудеса. — А мы? Машина свернула на их улицу. Дом большой, слишком большой для троих — возвышался в конце, подсвеченный мягкими лампами. — Мы верим в Рури, — наконец сказал Сенку. — Этого достаточно. В прихожей Кохаку сразу направилась к шкафу, перебирая вещи. — Нам нужно что-то подходящее. — Подходящее для чего? — Сенку снял куртку и повесил на крючок. — Мы не собираемся на аудиенцию к папе. — Но мы не можем прийти туда в джинсах и толстовках! — Кохаку вытащила темное платье, которое надевала разве что на школьные церемонии. — Вот, надень хотя бы рубашку и эти брюки. Сенку вздохнул, но не стал спорить. Через десять минут они стояли перед зеркалом в холле; он в темно-синей рубашке, она в скромном платье до колен. Выглядели чужими для самих себя. — Глупо, — пробормотал Сенку, поправляя воротник. — Зато теперь мы хотя бы выглядим, как люди, которые знают, что делают, — Кохаку попыталась улыбнуться, но получилось неуверенно. Сенку посмотрел на нее, потом неожиданно протянул руку и поправил выбившуюся прядь волос. — Давай уже поедем. Пока я не передумал. Они снова вышли в ночь. На этот раз Кохаку несла в сумке две тонкие свечи, купленные у больницы. Они казались такими хрупкими, почти невесомыми. — Ты думаешь, это сработает? — спросила она, когда машина тронулась. — Я думаю, что если бы Рури могла выбирать, она бы попросила нас не тратить время на это. — Но она не может выбирать, — Кохаку сжала сумку. — Поэтому выбираем мы. Городские огни снова поплыли за окнами, но теперь они казались менее чужими. Где-то там, в этой ночи, была церковь. Была свеча. Была крошечная, почти безумная надежда. И они ехали к ней. Темно-синие сумерки окутали город, когда машина Сенку медленно скользила по пустынным улицам. В салоне царила тягостная тишина, нарушаемая лишь мягким гулом двигателя. Кохаку сидела, сжав руки на коленях, её пальцы нервно переплетались и снова расплетались. Она смотрела в окно, но взгляд её был расфокусированным — она явно видела не проносящиеся мимо огни города, а что-то гораздо более далёкое. За городом дорога пошла вверх, петляя среди старых дубов, чьи ветви, покрытые первыми осенними жёлтыми листьями, образовывали над дорогой трепещущий на ветру туннель. Последние лучи заката пробивались сквозь листву, бросая на асфальт дрожащие золотистые пятна. По обочинам, в уже сгущающихся сумерках, белели поздние ромашки, а в воздухе витал сладковатый запах увядающей листвы и влажной земли. Когда они подъехали к церкви, перед ними открылся неожиданный вид. Католическая церковь возвышалась на холме, её готические шпили чёрными силуэтами пронзали багровеющее небо. Здание из тёмного камня, покрытое патиной времени, выглядело одновременно величественным и приветливым. Стрельчатые окна с витражами мягко светились изнутри, отбрасывая на каменные ступени разноцветные блики — синие, красные, золотые. Перед церковью расстилалась круглая площадь, вымощенная старинным булыжником, в центре которой бил небольшой фонтан с фигурой ангела. Вокруг площади росли кипарисы, их тёмные силуэты стройными свечами уходили в небо. В воздухе витал запах ладана, смешанный с ароматом роз, растущих у подножия церковных стен. Сенку заглушил двигатель, и на мгновение в машине воцарилась абсолютная тишина. Кохаку глубоко вдохнула, как будто собираясь с силами, затем решительно открыла дверь. Ночной воздух был прохладен и свеж, пахнул кипарисом и каменной пылью веков. Перед тем как подняться по широким каменным ступеням, они нерешительно остановились. Кохаку, после секундного колебания, подняла руку и, слегка дрожа, перекрестилась; лоб, живот, левое плечо, правое. Сенку, наблюдая за ней, медленно повторил это движение, его обычно уверенные пальцы двигались неуверенно, словно он боялся сделать что-то неправильно. Каменные ступени под ногами были прохладными и слегка неровными от многовекового использования. Массивная дубовая дверь с железными накладками стояла приоткрытой, из щели лился тёплый жёлтый свет и доносилось тихое пение хора. Кохаку заколебалась на пороге, но Сенку, к её удивлению, первым сделал шаг вперёд, мягко толкнув тяжёлую дверь. Вместе они переступили порог, из ночной прохлады — в тёплое, наполненное мерцающим светом пространство святилища. И тут из полумрака бокового придела появился человек. Высокий, с осанкой, которая выдавала в нем человека, привыкшего к вниманию, он двигался почти бесшумно. Его волосы словно воплощение дуализма его натуры: черные, как ночь безлунного неба, с холодным синеватым отливом, они резко контрастировали с ослепительно-белыми прядями, будто выхваченными из мрака вспышками молнии. Одна широкая белая прядь, неестественно яркая, словно выбеленная солнцем, спадала на лоб, обрамляя узкие, хищно прищуренные глаза. Остальные волосы, угольно-черные, были уложены с нарочитой небрежностью — слегка растрепанные, будто после долгого дня, проведенного в интригах, но при этом каждый локон лежал так, словно его позиционировали специально. Сзади две тонкие белые пряди, будто случайно выбившиеся из общей массы, ниспадали на шею, напоминая ленты или следы от чьих-то пальцев, вплетавших в его шевелюру ложь, как украшение. Когда он поворачивал голову, свет играл на его волосах, и черное на мгновение становилось темно-фиолетовым, а белое — серебристым, создавая иллюзию движения, будто даже его прическа была частью какого-то фокуса. Но больше всего поражали глаза — холодные, пронзительно-черные, они казались одновременно всевидящими и совершенно отстраненными. На нем был темный сутаны с едва заметным серебряным узором на вороте, который переливался при каждом движении. Кохаку невольно задержала дыхание. — Вы новички здесь, — произнес он, и его голос был удивительно мягким, почти музыкальным, но в нем чувствовалась сталь. — В этом нет ничего страшного. Церковь открыта для всех. Сенку, обычно такой уверенный, на секунду сбился, но быстро взял себя в руки. — Мы впервые здесь, — начал он, стараясь говорить твердо. — Нас интересует, как поставить свечу. За здоровье. Незнакомец слегка склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за понимание. — За кого вы молитесь? — За нашу сестру, — тихо ответила Кохаку, сжимая свечи в руках. — Она очень больна. Черные глаза задержались на ее лице на мгновение дольше, чем нужно, будто взвешивая искренность ее слов. — Свечи ставят там, — он указал тонкими пальцами в сторону бокового придела, где горели десятки огоньков. — Вы можете помолиться своими словами. Бог слышит всех, даже тех, кто пришел к Нему впервые. Он сделал шаг назад, давая им пройти, и свет от витражей упал на его лицо, высветив тонкую, едва заметную улыбку — не теплую, но и не насмешливую. Скорее зющую что-то, чего не знали они. — Если вам что-то понадобится, я буду рядом. Кохаку перевела дух. — Пойдем, — прошептала она брату. Сенку почувствовал, как его взгляд невольно задержался на священнике. В полумраке церкви его очертания казались почти нереальными — высокий, стройный. Его темные глаза на мгновение встретились с взглядом Сенку, и в них было что-то необъяснимо притягательное. «Он чуть выше меня» — мелькнула неожиданная мысль, и Сенку тут же внутренне поморщился. Он резко отвел глаза, словно поймав себя на чем-то запретном. Это было не время и не место для таких мыслей. Рури лежала в больнице, Кохаку едва держалась, а он… он блядь стоял здесь, разглядывая какого-то случайного священника, как будто это имело хоть какое-то значение. — Сенку? — Голос Кохаку заставил его вздрогнуть. Она уже сделала несколько шагов вперед, обернувшись к нему с легким недоумением. — Идем, — пробормотал он, резко стряхнув с себя это странное оцепенение, и шагнул за ней, стараясь не оглядываться. Но где-то на краю сознания осталось смутное ощущение, будто этот человек, несмотря на свою отстраненность, рассматривал их так же внимательно, как и они его. И это слегка беспокоило Сенку. Тусклый свет свечей дрожал в прохладном воздухе церкви, когда Кохаку и Сенку подошли к подсвечнику. Кохаку нервно сжимала восковую свечу, её пальцы слегка дрожали. Она зажгла фитиль от другой горящей свечи, и пламя отразилось в её широких, серьёзных глазах. — Пожалуйста — прошептала она так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. — Пожалуйста, пусть она поправится… пусть она снова засмеётся. Её слова лились шёпотом, прерывисто, как будто она боялась, что если остановится, то надежда исчезнет вместе с последним звуком. Она закрыла глаза, и в уголках её ресниц заблестели слёзы, но она быстро их смахнула, не желая показать слабость. Сенку стоял рядом, держа свою свечу. Он не шептал, не закрывал глаз. Он просто смотрел на пламя, лицо его было непроницаемым, но в глазах горела какая-то странная решимость. — Вернись к нам, — произнёс он твёрдо, всего три слова, но сказанные так, будто это был не просьба, а приказ. Затем он воткнул свечу в подсвечник, и пламя качнулось, отбрасывая дрожащие тени на его резкие черты. Когда они закончили, священник снова появился рядом, его темные глаза скользнули по их лицам, будто читая то, что они не сказали вслух. — Спасибо, — сказала Кохаку, слегка поклонившись, неловко, как человек, не привыкший к таким жестам. — Да, — добавил Сенку сухо, но когда он поднял взгляд, их глаза встретились. И на секунду что-то промелькнуло в этом взгляде, не просто холодная вежливость, а что-то глубже. Священник слегка наклонил голову, уголок его губ дрогнул, будто в намёке на улыбку, но так быстро, что можно было решить, что это игра света. — Возвращайтесь, если понадобится, — произнёс он, и его голос звучал почти как предсказание. Они вышли в ночь, где их ждала машина. Дверь захлопнулась, и Сенку резко выдохнул, будто только сейчас осознал, как сильно напрягся. — Ну и ну, — пробормотал он, запуская двигатель. Кохаку молча смотрела в окно, на тёмные очертания церкви, где горели их свечи. — Думаешь, это хоть что-то изменит? — спросила она наконец. Сенку не ответил сразу. Машина мягко покатила по ночной дороге, оставляя за собой силуэт церкви, растворяющийся в темноте. Кохаку все еще смотрела в боковое окно, ее пальцы бессознательно теребили край платья. — Если хочешь мы можем приходить сюда еще, — неожиданно нарушил тишину Сенку, его голос прозвучал необычно мягко. Он держал руки на руле, глаза прикованы к дороге, но в его тоне не было обычной резкости. — Раз в неделю. Или чаще, если тебе это поможет. Кохаку повернулась к нему, слегка приподняв бровь. На ее лице мелькнула тень удивления, а затем слабая, но искренняя улыбка. — Не ожидала от тебя такого предложения, — сказала она, и в ее голосе появился легкий, почти игривый оттенок. — Хотя, может, тебе просто понравился тот священник? Признавайся, он в твоем вкусе, такой высокий, загадочный, с холодными глазами. Сенку резко нахмурился, его пальцы слегка сжали руль. — Кохаку, — его голос стал резче, но не сердитым, а скорее смущенно-строгим. — Это не место для таких шуток. Она засмеялась, тихо, но это был первый ее смех за долгие дни. — Ладно, ладно, прости, — она подняла руки в мнимой защите, но улыбка не исчезла. — Но если серьезно, то да, я хотела бы приходить сюда еще. Даже если это просто, чтобы чувствовать, что я хоть что-то делаю. Сенку кивнул, и его черты наконец расслабились. — Тогда договорились. Машина ускорилась, растворяясь в ночи, но теперь в ней было чуть меньше тяжести, чем раньше. А где-то позади, в церкви, две свечи продолжали гореть, их пламя колебалось в тихом потоке воздуха, будто отвечая на что-то, что они еще не могли услышать.