Цербер

Чимин торопливо запахивает рубашку, пытаясь хоть как-то скрыть смущение, но не успевает коснуться дверной ручки, как дверь распахивается, и он едва не врезается в вошедшего. Это был Хосок. — Извините, — шепчет, почти неслышно. Брови Хосока нахмурились, взгляд проследил за сотрудником, а затем скользнул к другу. Юнги стоит у стола, чуть наклонившись вперед, опираясь на руки. — Я так понимаю, вы не поговорили? — усмехается, делая неоднозначное движение руками, и садится на диван. — Проницательный пиздец, — невольно грубит и, подойдя к шкафу, достает бутылку виски. В бокал даже не наливает, делает глоток прямо из горла. — Всё так плохо? — поджимает губы друг. — Ты не сказал ему? — Блять, Хосок, если бы я сказал ему, на этом диване ты бы сейчас вряд ли сидел! Хосок вздыхает и откидывается на спинку, наблюдая за Юнги. Тот выглядит растерянным и злым одновременно. Виски явно не помогает, скорее наоборот, подливает масла в огонь. — Что произошло? — старается говорить как можно мягче. Он знает, что сейчас Юнги как оголенный провод, и любая неосторожная фраза может вызвать искру. Юнги делает ещё один глоток обжигающего гортань напитка, прежде чем ответить. — Я взбесился и… Он с силой ставит бутылку на стол, и она глухо стукает. Хосок молчит, давая другу выпустить пар. — Ты ударил его? — предполагает самое худшее из вариантов. Юнги переводит на него нечитаемый взгляд. — Что за хрень ты несёшь? — садится в кресло и чуть откатывается от стола, устремляя взгляд в пол, и, увидев пуговицы от рубашки, вспоминает, как грубо толкнул Чимина на стол, как разорвал на нём вещь. Что он пытался этим добиться? В горле пересохло, и он сглотнул, чувствуя, как противный ком застрял где-то посередине. Он не ударил Чимина. В жизни бы руку не него не поднял. Но то, что он сделал, было, возможно, даже хуже. Он унизил его своей несдержанностью и одержимым порывом, но терпеть больше не мог. Кажется, он и в Чимине убил всё терпение, иначе тот бы не ушёл. — Я… Как объяснить то, что произошло? Как оправдать свою жестокость к любимому человеку? Как признаться в том, что он испугался? Испугался своих собственных чувств, которые топили его, выжигая в сердце наживую имя того, кто теперь никогда не захочет взглянуть на него. Юнги помнит его взгляд, и Чимин не был напуган. В его глазах вспыхнуло разочарование. Разочарование, которое хлестнуло сильнее любого удара. Юнги ожидал гнева, криков, даже ненависти, но только не этого всепоглощающего, тихого разочарования. Это было хуже всего, но Юнги знал, что он сам виноват в этом. — Ты причинил ему боль, — тихо произносит Хосок, и в этих словах крылось больше правды, чем хотелось бы признать. Он не ударил Чимина кулаком, но нанес удар гораздо сильнее — в самое сердце. Юнги закрывает глаза, пытаясь унять дрожь в теле и руках, что фантомно помнят прикосновения чужого тела. Нет. Он не заслуживает прощения. Он точно не заслуживает того, чтобы Чимин когда-либо посмотрел в его сторону снова. Даже другом его быть больше не заслуживает. Но то отчаянье, которое билось пульсом под кожей, заставляло взять себя в руки и всё исправить. Не сидеть и жалеть себя, а сделать хоть что-нибудь, чтобы заслужить. Стать тем, кого заслуживает Чимин. — Я знаю, — прошептал он, открывая глаза и смотря прямо перед собой. — Я знаю, что поступил неправильно, не читай мне нотаций, — раздражение скрыть не получалось. В дверь раздается негромкий стук, и Юнги выпрямляется на кресле. Почему он ожидает увидеть сейчас в дверях своего кабинета Чимина? Серьёзно думает, что тот вернется после всего, что здесь происходило? — Войдите, — бросает сухо. В кабинет заходит секретарь и, склонив голову в приветствии Хосоку, обращает внимание на гендиректора и подходит к его столу. — Что это? — устало вскидывает взгляд Юнги на своего секретаря, видя в его руках лист размером А4. — Это заявление на увольнение от господина Пака, — кладет документ на стол и, поджав губы, смотрит так, словно чувствует, как в груди у начальника разверзается бездонная пропасть. Юнги перестает дышать. Невозможно. Чимин увольняется? Неужели это действительно конец? Он смотрит на своего секретаря с немым вопросом, застывшим на губах. Лицо сотрудницы непроницаемо, но в глазах плескается что-то похожее на сочувствие. И это добивает. Кабинет кажется вдруг маленьким и слишком душным. Воздух сгущается и с болью давит на грудь. Юнги пытается вздохнуть, хватает ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Медленно протягивает руку к заявлению и сжимает края пальцами дрожащими. Аккуратный, чёткий почерк Чимина, такой знакомый и такой… чужой теперь. С трудом верится, что это происходит на самом деле. В голове проносятся обрывки их каждодневных разговоров. Улыбки, что были адресованы лишь Юнги. Бесчисленные совместные обеды здесь, в этом кабинете, за этим столом. Все те моменты, когда Чимин, казалось, понимал его с полуслова, часто поддерживал и всегда переводил всё в шутку, чтобы поднять настроение. Чимин постоянно был рядом. Как сейчас здраво мыслить о том, что его больше не будет? Ведь он потеряет сейчас не просто ценного сотрудника. Он потеряет что-то гораздо большее. Своё сердце. Свой смысл просыпаться по утрам. — Нет! — ударяет кулаком по столу и внезапно резко встаёт, почти выбегая из кабинета. Не позволит уйти! Добежав до его кабинета, обнаруживает, что дверь закрыта. А секретаря нет на месте, и это выводит из себя. Он набирает номер охраны, приказывая не выпускать Пак Чимина из офиса, и спускается вниз, не дожидаясь лифта. В фойе немногочисленные сотрудники, каждый занят своим делом. Мельтешат туда-сюда, и Юнги стоит посредине, нервно осматривается вокруг, стараясь заметить знакомую фигуру. В дрожащей руке комкает заявление об уходе. Не отпустит! Он не даст Чимину уйти! Слышится звук прибывшего лифта, а через мгновение Юнги видит, как оттуда с толпой сотрудников выходит Чимин, держа небольшую коробку в руках. Собрал вещи. Его заявление не было манипуляцией. Это чертова правда. Он уходит. С каждой секундой становится дальше, и от мысли, что больше никогда его не увидит, внутри что-то обрывается. Он цепляется взглядом за каждый его жест, за легкую улыбку, которой Чимин здоровается или, скорее всего, прощается с коллегами, и выглядит таким… обычным, спокойным. Словно ничего не случилось, словно его здесь и не существовало никогда. В груди нарастает паника. Юнги хочет крикнуть, остановить его, сказать что-нибудь, что заставит Чимина передумать. Но ноги словно приросли к полу, а горло сдавил невидимый обруч. Конченный трус! В чувство приводит боль на ладони, слишком сильно сжимает кулак. — Пак Чимин, стойте! — вырывается громкий вопль, и все вокруг замирают. Так же, как и Чимин, но ровно на секунду. Юнги на ватных ногах быстрым шагом подходит к нему, и рука его вздрагивает, когда он хочет дотронуться до плеча. Не позволяет себе. Сдерживается. — Почему вы снова уходите в разгар рабочего дня? — голос дрожит, но ни на секунду он не задумывается прекратить. А Чимин словно не слышит его, продолжает идти дальше. — Я сказал, остановись! — вырывается жесткий рык. — Ты слышишь меня? — но это не действует. Чимин становится ещё дальше. Сердце кричит в панике, как и разум, и Юнги наконец сдается. — Я не подпишу твоё заявление, — и в доказательство своих слов разрывает на части несчастный лист бумаги. Чимин замирает, продолжая стоять к нему спиной и медленно поворачивает голову, бесстрашно, с неким вызовом смотрит в глаза. — Ваше право, господин Мин, но я всё равно ухожу, — пожимает плечами и спускается на ступеньку, но путь ему преграждает охранник, извиняясь лишь одним только взглядом. Чимин не злится, понимает, что тот выполняет приказ генерального. — Я тебя не отпускал! Вернись в кабинет! А вы чего встали?! Работы нет?! — рявкает Юнги, обращаясь к притихшим сотрудникам, что моментально оживают и продолжают свою работу, с трудом стараясь не смотреть представление, что сейчас разыгрывается перед ними. — Чимин, блять, остановись! — подбегает к нему и, схватив за руку, разворачивает к себе. — Выслушай меня! — Пусти! — недобро щурит глаза Чимин, одергивая руку. — Нет! — стоит на своём. — Послушай меня, — он смотрит в глаза, ожидая сопротивления, но Чимин лишь вздергивает подбородок, даёт возможность сказать, и Юнги понимает, что сейчас нельзя оплошать. — Я ёбаный мудак! — плевать на то, как это звучит и что о нём подумают подчиненные, сейчас для него важен лишь один человек. — Моим поступкам нет оправдания. Никогда не было, и ты заслуживаешь самого лучшего, уж точно не такого, как я, но если ты сейчас уйдешь, я сдохну, — он становится ещё ближе. — Я не хочу тебя отпускать. Ты мне нужен, — ведёт по его руке и дотрагивается до ладони, не контролируя дрожь. Сердце в груди трепыхается, разгоняя по венам адреналин, и чувство такое странное сковывает, словно Юнги готовится к прыжку с тарзанки с самого высокого места в мире без троса. Он смотрит в горящие прекрасные глаза, что когда-то завлекли его с первого взгляда смело, и впервые видит растерянность и обиду. Вина снова больно кусает своими острыми зубами. Чимин перед ним словно статуя, неподвижный, кажется, что и вовсе бездыханный. Но Юнги замечает, как подрагивают его пальцы, что он сжимает некрепко. Импульс коснуться его всего опаляет, но он отдергивает руку, не позволяя себе дотронуться до столь желанного тела. В голове гулко бьются слова: «Скажи это, скажи…» И Юнги почти физически ощущает, как Чимин повторяет их сейчас, снова и снова, в томительном ожидании. Один рваный вдох: — Я люблю тебя, Чимин, — произносит он уверенно, достаточно громко, чтобы эти слова достигли сердца в груди напротив, изнывающего по ним чёрт знает сколько времени. Напряженное молчание застревает в воздухе. Юнги, закусив губу до крови, отступает на шаг. Больше не смеет держать надежду… Опускает голову, горько усмехаясь, и мечтает поскорее исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Ёбаное дежавю. Но Чимин, словно очнувшись, резко хватает его за руку и, не говоря ни слова, приближается почти вплотную. Коробка с глухим стуком падает на пол, а он, обхватив шею Юнги, впивается в его губы с отчаянной жадностью. Юнги на мгновение теряется, но, совладав с собой, крепко прижимает любимого сотрудника к себе, обнимая за талию, чувствуя, как внутри трескаются все сомнения и страхи, и так легко становится. Хорошо! Невероятно! Он дышит! Но снова задыхается, когда жмутся к нему теснее, обжигая губы шепотом: «Целуй же, идиот», и он отвечает на поцелуй с несдержанной страстью, жадно вжимая в себя Пак Чимина. Его язык врывается в чужой рот, сплетаясь с другим, как в диком танце, от которого по телу разливается волна возбуждения, заставившая тихо застонать. Он обхватывает любимого, чуть приподнимая в воздух, и прижимает к стене у лифта, не прекращая терзать его губы жадностью. Желает быть как можно ближе к нему. Руки вплетает в мягкие волосы и сжимает на затылке, слегка оттягивая. Чимин упирается руками в плечи гендиректора, и безумная улыбка озаряет его красивое лицо, когда он на секунду отрывается от губ и заглядывает в его глаза, утопая в искрящем пламени безумного обожания. — Скажешь это ещё раз? — Нет, — с улыбкой отвечает и вновь набрасывается на его губы.