Brutus

             — Это не я, — просипел Ваня, испуганно дрожа. На экране, глядя прямо в душу пустыми глазами, висела спроецированная картинка. Проектор шелестел, свет каждые пару секунд мигал. Обстановка удручала. Женя усмехнулся:       — Как не ты? Ты, Вань. Ты.       Он не мог поверить. Просто, блять, не мог. Шастал от бабы к бабе, узнавая все больше подробностей, сидел рядом с ними, со сломленными душами, которые хотели к себе иного внимания, а не допроса, и все не мог перестать думать о том, что Ваня его предал. После всего, что у них было. А было многое: и кроткие поцелуи, и мордобои после них, и секс в заблеванной тачке, и неловкие взгляды. Ваня был такой живой рядом с ним, такой искренний, маленький, хорошенький донельзя, что Жене снова спустя долгое время захотелось защищать, оберегать. Любить.       И ведь Ваня мог просто рассказать. Вывалить всю подноготную. Раскрыть свою душу так, как никому не открывал. Хотя кто в здравом уме будет докладывать на самого себя менту? А ведь Женя бы принял. И понял. Сделал бы что-то, помог. Не убить, конечно, нет, но спрятать и его, и тела так, чтобы никто ничего никогда не нашел. Когда Ваня выстрелил в Живого, Женя сначала, конечно, разозлился, а потом добавил: «Я это на себя возьму», и думал ведь, что Живой — того. Именно в тот момент он понял, что готов защищать напарника от всего, что несет угрозу, хотя уже думал об этом раньше, ставил перед собой моральный выбор: если Маруся убьет, он будет на стороне её или закона? Ответ в голову приходил незамедлительно, так же, как и сейчас — неизменный. Хотя, зная Злобина и его нынешнюю натуру, он хотел, чтобы его творения видели. Боялись и восторгались умелыми, ужасающими методами.       — Это прелюдия была, Вань. А теперь я тебя конкретно выебу, — твёрдо. Женя встал, подойдя к напарнику ближе. Ваня выглядел, как загнанный котёнок: осознание неизбежного плескалось в его очаровательных больших глазах, лицо, бледное от потери крови, даже в таком плачевном состоянии организма наливалось краснотой, когда Боков приближался ближе, и шея эта... Женя обхватил ее, и Ваня в ту же секунду забрыкался, как кролик, которого подняли за холку.       — Отпусти... Отпу... Сти...       — Не отпущу. Теперь никогда не отпущу. Ты у меня, дрянь малолетняя, всю жизнь в подвале проведешь. Слушай меня внимательно, — Боков наклонился прямо к перепуганному лицу, так близко, что дыхание обожгло ледяную кожу, — Сейчас примчит Райкина, ебать её в рот блять. У тя план есть? План есть, я спрашиваю? — Женя встряхнул пацаненка, и голова закачалась, непослушно опадая подбородком на грудь.       — Я не убивал, — вот и сопли-слюни подъехали. Ваня начал истерить: хныканье переросло в паническую атаку, да такую сильную, что он стал буквально задыхаться — синеть. Слабый, сломленный, его хотелось прижать к груди и не отпускать больше никогда, спрятать от этого жестокого мира, хотя тот был у него внутри. Сцена на капоте словно повторилась, только сейчас Ваня был в опасности, а его истерика — не наигранной. Точнее, Жене хотелось в это верить. Всхлипы и судорожные вдохи чередовались, губы тряслись, как у маленького мальчика — мог ли такой, как он, убивать? Мог. Женя посмотрел-посмотрел на это все, а потом влепил Ване нехилую пощечину, после схватившись за щеки, покрытые влагой, ладонью:       — Я тебя не спрашиваю, убивал ты ти не. Я знаю, шо убивал. Все улики на тебя ведут, голубок, все. Хватит истерить, я тебе помочь хочу, блять. Ты фоторобот специально составлял? Или наобум? Есть кто такой на примете?       — Есть. Я-я реального убийцу, я-я не...       — Мы его подставляем, его сажают, а я забираю тебя в Москву и кладу на лечение. Долгое. Муторное, Ваня. Денег до-ху-я отсыплю на лапу, шоб никто не пронюхал. Мы тебя в нормальный вид приведем, ты о своих бабах этих рыжих забудешь, заживем нормально. А? Гуд идея?       Ваня смотрел на него, как на умалишенного — недоверчиво. Женя и сам знал, что план — полное говно, но по-другому просто не мог. Даже если Ване на деле наплевать на него, даже если он его не любит, а он не любит, потому что не умеет, все равно. Люба была права. Ебаные психопаты и их работающая по-другому голова.       Следующий этап плана Боков озвучить не мог, только воспроизвести. Знал, что, если Ваню сейчас такого безнаказанного отпустить, он вернется к делам меньше, чем через сутки, и спрятать все улики, а там и подставить другого человека, будет сложнее. Нужно было его сломать. Доломать, точнее. Показать, насколько Женя серьезен в своих словах, выставить молчаливый запрет на дальнейшие действия. Если придется, он станет для Вани самым страшным человеком на планете, в действительности запрёт его в подвале, посадит на цепь, станет криминальным авторитетом, да что, блять, угодно, лишь бы тот больше никуда не рыпался.       — Открой рот.       Ваня, успокоившись, уже выглядел не таким запуганным и маленьким, как до этого. Он выглядел, как самоуверенная блядь: давил лыбу, смотрел лукаво из-под ресниц. Таким Женя видел его впервые, и мысль от увиденного проскочила, словно лампочка над головой из мультика: Ваня наконец открылся, стал с ним настоящим. Начал доверять, перестал бояться показывать свою натуру. И это было ценно, это нужно было сохранить, сжать в ладонях, выжать, как половину лимона на раны. До последней капли.       Ваня открыл рот, зачем-то вывалив пухлый, влажный язык. Женя затолкал ему в рот свой платок.       — Встань.       Все еще ничего не понимающий, Злобин встал. Женя упал на его место, развалившись в кресле по-царски. Начал стягивать с него, стоящего, как пионер, штаны. И только тогда Ваня осознал, кажется, что его ждет — угроза была не пустыми словами, а прямым побуждением к действиям.       — Нет, — сипло, еще и с набитым ртом, Женя сделал вид, что не услышал:       — А? Шо говоришь?       Один резкий рывок — и Ваня сначала оказался без брюк и белья, а в следующий момент, не удержавшись, упал прямиком между раздвинутых Жениных ног.       — Вот так. Закинь мне ноги на колени, — приказал Боков, а после сам этот приказ и выполнил, не ожидая, пока Ваня растелится. Одной рукой он прихватил его за шею, обмотанную бинтом — тот тут же окрасился в красный, новая рана разошлась; а другой проник в сжатое отверстие, сплюнув на пальцы перед этим. Больно, да. Неприятно. Слишком сухо, так, что внутренности дерёт. Они обычно справлялись с вазелином, а тут не то, что выбирать не приходится — дело не в этом, надо Ваньке показать, что Женя может быть злым.       А он злой был. Сильно. Сначала этот идиот спал с его девушкой, и ревновал Женя нихуя не Любу, потом еще и оказалось, что все это время убийства были Ваниных рук делом.       — Ты мне, Ваня, все мозги вытрахал. А теперь я вытрахаю всю дурь из тебя. За нос водил, думал, не пойму ничего. В доверие мне втереться хотел, наверное? Часто так делаешь? — бурчал Женя, абсолютно по-бытовому растягивая неподдающиеся стенки. Грубое мясо, похожее на то, что сложно разжевать. И которое, вися на жилах, застревает в горле, перекрывая трахею. — Психопат мне, блять, нашелся. Да тебя просто воспитывали неправильно. Пиздить тебя надо было, Ваня.       Тот совсем затих. Дергался только, когда неаккуратно подстриженные ногти царапали внутренности, и этот звук скрежета кожи доносился по пищеводу до самого мозга. Ваня чувствовал спиной Женин стояк, из-за этого сипло дышал, прикрыв глаза, и все толкал языком тряпку, но не для того, чтобы ее выплюнуть — бесполезно, Женя обратно засунет, а для того, чтобы удобнее уложить уставшую держаться на весу мышцу. Рот болел. Губы, и так сухие по природе, от натяжения совсем потрескались. Ваня представлял, что держит во рту член. Женя, наверное, для этого ему рот и занял — знал, что тот до невозможности любит оставаться насаженным как можно дольше.       А, нет. Когда Ванин зад обхватил одну только лишь головку, стало понятно, что тряпка была все-таки для приглушения криков. Кожа на члене растягивалась, и в голове рисовались картинки, как она по этим морщинкам расходится все дальше и дальше. Ваня замычал сначала в протест, а после, когда головка туго прошла и заскользнуло все остальное, заорал в голос — слезы снова потекли рекой. Женя не двигался, только придерживал Злобина за бедра, чтобы тот не рыпался.       — Ты потерпи, Ванек. Знаешь, как доминантных собак опускают? Если шавка выебываться начинает, считать себя выше хозяина, ее силой прижимают к полу и ждут, пока затихнет. Ты, вон, уже не такой крутой, — Женя старался компенсировать всю боль поглаживаниями, поцелуями в изгиб лебединой шеи, прямо через бинт, так, что губы пачкались морковным оттенком крови. — Ты кошек убивал? Как собака задирал их?       — Нет.       Женя выдохнул. Засунул два пальца Ване в рот, прихватил их кончиками платок и вытащил этот мокрый комок наружу.       — Собак убивал. Воняют. Псиной, — хрипло ответил Ваня, отплевываясь. Смирившись, перестал сидеть смирно и откинулся Бокову на грудь. Теперь можно было видеть его лицо, точнее, профиль: каким сосредоточенным он был, чтобы не навредить, переживал сидел, сука, приподнимал за бедра, чтобы держать на весу и входить не так глубоко. А потом ронял, и все мучения начинались заново.       — Ну ты и мудак, блять, — очередной поцелуй попал за ухо — Женя вытер о душистую кожу свои губы. — У меня ж собака есть, с нами будет. Убьешь?       — Ты не боишься, что я тебя убью? А не собаку твою.       — Не боюсь, мне в этой жизни, бля, уже ниче не страшно, раз я с тобой связался. Больно те?       — Больно, — Ваня кивнул в утверждение, и Женя, обернувшись, увидел на лбу пацана испарину. Как конденсат на бутылке холодного пива. Женя пиво любил, а Ваню еще сильнее. — И хорошо. Ты меня совсем за человека не считаешь, да?       — Почему же? Считаю. Да еще и близким человеком, а это не хухры-мухры. Я вот смотрю на тебя и думаю: ты сколько сам от себя страдал? Сколько держался на этом контроле? Думал, ты главный тут? Ан-нет. Я его у тебя забираю, а ты все равно выебываешься сидишь. Дай взрослому дяде со всем разобраться, ты уже натворил делов. Иль ты недостойным меня считаешь?       — Ты такой же, как и я, только обертка у тебя другая, — Злобин засмеялся, и Женино сердце сжалось от тревоги. — А внутри — такое же говно.       Следующий толчок пришелся куда-то вбок. Трахаться в такой позе было ой как неудобно. Руки дрожали от напряжения, вес на них был немаленьким, но Женя действовал скорее на чистом адреналине. Ване нравилась грубость, настолько, что он был её олицетворением, и в голову все лезли картинки, как он обматывает девушкам горло, вешает и смотрит, как они барахтаются — впитывает. Но картинки с реальностью не сходились. Наложить одну на другую — поплывут все линии.       — Ты мне свои сексуальные фантазии расскажешь? Ты же сексуальный маньяк, Вань? Или я уже нихуя не понимаю, хватку потерял?       — У меня стоял. Но я к Любе потом шел. Не дрочить же позорно на улице под висящей синей бабой.       — Так, а представлял-то что?       — По-разному.       Стыдился, сволочь, отвечать, хотя сам нанизанный на член сидел. Как на бамбук.       — И как силёнок-то хватало? — этот вопрос уже был не обращением. Да и не вопросом, скорее болезненным восхищением, потому что голос у Жени срывался. Ему нужно было время все это пережить, и желательно в одиночестве, но Злобина теперь отпускать ни на метр было нельзя — и приходилось проживать его присутствие рука об руку.       — Я в армии мужиков крутил так, что они верещали, как сучки. И тебя бы, наверное, так смог.       — Не сможешь?       — Не захочу. Мне нравится, когда ты меня бьешь.       — Конечно, тебе нравится, — Женя улыбнулся Ване в плечо. Потом его укусил один клыком, как на пробу. Белая рубашка, белая повязка — ангельский наряд, такой невинный, ассоциации возникают неправильные.       Устал он так сидеть, все равно войти до конца нельзя, да и Ваня сам двигаться не сможет. Пришлось снова поднимать весь его вес, но только для того, чтобы провернуть на члене и поставить в локтевую на кресло. Так, конечно, измученного лица видно не было, зато вид открывался на полупрозрачную ткань, которая от пота взмокла так, что сквозь нее было видно выпирающие лопатки — крылья.       — Я в детстве цыпленку случайно ногу сломал, но кайфа вообще не почувствовал.       — Я тоже не чувствовал. Это ж интерес. Что внутри, какие органы. Как умирать будет. Родители, которые мышей домой притаскивают, как питомцев, ребенку, чтобы тот застал смерть — те же садисты. А-ах, блять, сука, Жень. Больно.       — А жертвам твоим не больно было? Терпи, — Боков перехватил упитанные бока поудобнее. — Красивый ты, сука, до невозможности. Родила мать урода.       — Нас вообще должно было двое родиться, только я брата в утробе сожрал. Тот не выдержал конкуренции. Кто сильнее — тот и выживает.       — Нет, просто он попался под твой крошечный детский рот, пока сам лежал к тебе спиной. Ты же в крысу. Шо с рыжей, кстати, делать будем? Она вспомнит всё.       — Добьём.       Женя обреченно вздохнул, не понимая, как у него еще стоит.

***

      — Женя, мы забираем его в участок.       — Нет. Он невиновен, блять! Ты посмотри на него! — Боков махнул рукой в сторону сидящего поодаль парня. — Ему отдых нужен и больничный.       — Жень, надо.       — Кому надо? Смотри. На фоторобот смотри, узнаешь, может. Вот он — убийца, а шкета оставьте, пусть на восстановление идет.       Райкина уже не знала, как подступиться. Возле Вани, словно пес цепной, вертелся, защищал, гавкал с пеной у рта.       — Хуй с тобой, ночная бабочка. Пиздец. Полный пиздец.