Street Spirit

Нам Гю всегда считал себя похожим на старый механизм, у которого давно истёк срок службы. Скоро его спишут с производства за ненадобностью и все последующие годы будут высмеивать его несовместимость с другими механизмами. Презрительное «Шутишь, что ли? Опять этот?», казалось, навсегда прописалось в его печёнках. Единственным желанием Нам Гю, которое он постоянно держал в голове, было вырезать эти слова из своего организма. Сегодняшняя смена в клубе была, мягко говоря, хреновой. Нам Гю пришлось подменять новенького бездаря-бармена (что, на минуточку, не входило в прямые обязанности промоутера!), делая вид, что все стаканы в мгновение ока стали грязными и их жизненно необходимо перетереть, пока завсегдатаи, обычно к этому времени напивающиеся в хламину, липли к стенам и старательно изображали из себя закодированных. Хотел ли он вообще здесь работать? Нет. Был ли у него выбор? Тоже нет. Нам Гю, сколько себя помнил, жил с чёрной дырой в груди, которая высасывала из него, молодого и красивого, все соки. Так что работа, пусть и такая дерьмовая, давала повод отвлечься от своего богатого внутреннего мира. Пожалуй, с самого детства, он бережно, как мать ребёнка, вынашивал в себе тонны бесчеловечной печали, подпитываемой каждым прикосновением, каждым нежным взглядом. Избавиться от неё помогали таблетки, заставившие руки перестать дрожать, а зрачки расшириться. Они замаскировали укусы блох и моли, решивших, что Нам Гю – старая и никому не нужная вещь, и подарили ему благостное ощущение собственной целостности. А он только об этом и мечтал. На каком-то отрезке своей жизни, он вложился в крипту, начитавшись, что такие схемы обычно неплохо окупаются, и надеясь, что полученными средствами можно будет выплатить все задолженности барыгам и жить дальше, теперь уже только на зарплату промоутера, но... Ожидаемо, всё пошло крахом. Нам Гю потерял все свои скудные сбережения. Теперь он был должен миллионы разным людям. Пришлось экономить на котиках, чтобы хоть как-то выживать. Нам Гю опустился до того, что спал с незнакомцами лишь чтобы глотнуть хоть немного свободы. Он увлекался эфемерными образами, возникающими поздними ночами, и плыл за ними в дымке обольщения слишком долго. Слишком. Но даже этого было недостаточно. Ближе всех ему всё равно была смерть. Больше всего Нам Гю ненавидел клише, но именно в один из таких трагичных сценариев и превратилась его жизнь. Когда он впервые приставил лезвие к коже, по ней побежали мурашки от предвкушения. Он так долго, старательно и беззвучно орал себе, что не должен этого делать, что и не заметил, как брызнула кровь, окрашивая белоснежную ванну в ярко-красный. Той ночью мать Нам Гю впервые обратила внимание на своего непутёвого сына только затем, чтобы упрекнуть его в бесполезной растрате средств на оплату больничных счетов. Нам Гю и не думал останавливаться. Просто научился быть осторожным. Однако вскоре он, сидящий на холодном полу в окружении алых разводов, обнаружил, что от былой осторожности не осталось и следа. Голос в голове победил и в расход пошли таблетки, стоившие примерно, как его месячная зарплата. У Нам Гю и мысли не было о том, что кто-то из родственников будет по нему горевать, когда таблетки с трудом протиснулись по пересохшей глотке, оставляя за собой привкус мокрого мела; или о том, что, поступив подобным образом, он просто выбросил деньги на ветер, как о том распиналась мать, пока его мучили озноб и подступающая к горлу желчь вперемешку с кровью. Ему было плевать на её скрипящий голос, на писк больничных приборов, на собственный болезненный крик о помощи, и на то, что он никогда не считал себя настоящим человеком. Нам Гю мало что помнил из своей жизни, но тот момент, когда он вернулся домой после того, как ему промыли желудок, очень хорошо отложился в дырявой памяти. Мать тогда назвала его эгоистом и отказалась кормить ужином. Странно, зачем тогда вообще было нужно его спасать? Нам Гю помнил, как тащился в захудалый мини-маркет, чувствуя, как крыши окружающих его высотных зданий, так и манят к себе, шепчась друг с другом, как знакомые ему барыги и проститутки. Помнил, как кинул в кастрюльку дешёвый рамен и чуть не перевернул кипяток на себя, услышав, как кто-то долбится в окно. Может, будь его жизнь хоть немножечко лучше, он бы решил, что это очередной ухажёр кидается камнями в жалкой попытке привлечь внимание. Но то был не ухажёр, а окровавленная голубка. Нам Гю не хотел признавать, что вид чего-то настолько сакрального, подыхающего на его подоконнике, вызвал в нём странные чувства. Вода, кипящая в кастрюле, его больше не интересовала. Он уже видел эту голубку раньше, видел, как та ворковала с другим своим сородичем и всегда подлетала близко к людям. Так где же сейчас её партнёр? Может, в ужасе смотрит на неё откуда-нибудь с другой крыши? Или уже с неба? Тихое воркование откуда-то сверху подтвердило первую догадку. Нам Гю стало интересно, как голубь переживёт кончину своей пары. Вырвет себе все перья, чтобы издохнуть также, как она? Самоубийство во имя своей любви – это пик истинных чувств. Нам Гю давненько не ощущал себя так жалко. Он, также, как и эта голубка, истекал жизненной силой, будто придавленный бетонной плитой. Отражение в окне пыталось докричаться до него, напоминая детёныша зверя, ещё не умеющего постоять за себя, как это делают родители. Нам Гю с раздражением задёрнул шторы, больше не желая смотреть на смерть птицы. Закончив с приготовлением ужина, и оставив всю грязную посуду в раковине, он скрылся в комнате. Больше из того дня он ничего не помнил. Теперь перед ним была новая реальность. И у этой реальности были выкрашенные в вырвиглазный фиолетовый волосы и широченные зрачки, плавающие в обрамлении едва заметных синих радужек. Восприятию цвета мешало клубное освещение. Нам Гю всё ещё насиловал тряпкой один и тот же стакан. Он уже видел этого парня раньше: в одну из ночей, когда в клубе было особенно людно, они всю смену пялили друг на друга. От этих переглядок в груди теплело, а в животе что-то приятно шевелилось. Впрочем, дальше взглядов дело не зашло, потому что парень с необычным цветом волос, как оказалось, был звездой местного розлива. Сегодня парень, представившийся Таносом, наконец соизволил с ним поговорить. Нам Гю вызывающе облокотился о барную стойку. - Ты нечасто здесь. Чужой голос был с прерывистой хрипотцой, но при этом ровным и мелодичным, как тёплое подводное течение. Рука с кольцом то и дело оглаживала лацканы пиджака, а от среднего пальца к его рукаву тянулась вытатуированная линия. Нам Гю задумался, где же она заканчивается. - Ты тоже. Сегодня нет работы? – поинтересовался Нам Гю, наконец ставя перед собой измученный тряпкой стакан. Уголки его губ приподнялись, и постная мина озарилась кошачьей ухмылкой. В ответ послышался смешок. - Шутишь? – рука взметнулась, обводя унылый клуб, и вернулась на место, царапая кольцами отполированную столешницу. - А кто их знает. Вдруг им зайдёт твой реп? – пожал плечами Нам Гю, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос, и пытаясь не встречаться взглядом с тем, кто так старательно рассматривал его лицо. - Да ладно, кого ты пытаешься надурить? Ты же явно не дурак, э-э... – голос Таноса затих. Ах да, точно. Он же не знает его имени. - Нам Гю. - Right, Нам Су. - Нам Гю. Танос вытаращился на него и тут же прищурился, будто услышал несусветную глупость от малолетки. - Я так и сказал. Нам Гю только фыркнул, опять приглаживая волосы руками. Грёбаные сальные пряди так и норовили упасть на глаза. Танос сиял, как начищенный стакан. Так и началась новая зависимость Нам Гю. Каждый разговор с Таносом приносил ему небывалое чувство эйфории, какого не было ни от одного наркотика. От этого кружилась голова, будто он был тупой влюблённой девкой. Нам Гю не понимал, как справляться с чувствами, которых никогда раньше не испытывал. Каждое слово Таноса становилось для него таблеткой, которую тот запихивал ему в рот и пальцами проталкивал в глотку. Почти каждый день Нам Гю стремился попасть за барную стойку, чтобы лишний раз поболтать с этим парнем. Однако телефонами они так и не обменялись. Эта перспектива почему-то ужасно пугала. Хотя на самом деле, он в первый же день, как только старенький разбитый мобильник попал в руки после смены, нашёл все аккаунты Таноса в социальных сетях и постоянно открывал их, просматривая каждый новый пост, но так и не решаясь подписаться. Пусть уж лучше будут только «случайные» встречи и ничего более. Может, Боженька наконец-то над ним смилостивился? Или он давным-давно умер, отстоял свою длинную очередь и наконец попал в рай, ангелы из которого ныне согревают его и зашивают старые раны фиолетовыми нитями? Когда Танос перестал выступать из-за какого-то скандала, связанного с наркотой, Нам Гю снова ощутил привычную пустоту. Знакомый незнакомец стал всё реже приходить в клуб, и ему этого было мало. Но что мог сделать Нам Гю, сам себе напоминающий ту раненую голубку? Да, разговоры становились всё короче, но нежность в глазах Таноса никуда не испарилась. Порой его зрачки расширялись, будто он смотрел на самую свою любимую вещь, а склера глаз в клубном освещении отливала карамельно-розовым. Порой эти же глаза были пугающе трезвыми. И тогда Нам Гю решил, что ненавидит трезвость. В себе, в других. В Таносе. Этой ночью он пришёл на смену позже обычного, с горящей щекой и странной визиткой в кармане, жгущей холодом изнутри. Часом ранее мужчина с дипломатом в руках застал Нам Гю на эстакаде, за курением сигареты. Тот, свесив руку вниз, о чём-то думал и вовсе не собирался прыгать. Сегодня уж точно. Но мужчина решил по-другому. Наверное. Ну, и ладно, зато он получил немного денег. Протиснувшись за барную стойку, он не сразу заметил Таноса, притулившегося в дальнем углу. Сегодня тот был наряднее обычного: в ярко-зелёной рубашке с короткими рукавами и... ого. Следы на его руках привлекали внимание, но отвращение не вызывали. Или вызывали. Нам Гю не мог определиться, что чувствует. Парочка свежих царапин (он по опыту мог бы сказать, что они были сделаны сегодня) набухла и сочилась чем-то белым. Остальные шрамы были старыми и сухими. Нам Гю тут же захотелось сунуть пальцы в каждый и разодрать его заново. Даже не глядя на порезы, он продолжал думать о чужих увечьях. Нам Гю казалось, что желание разорвать кого-то на части – это высшее проявление любви. Так значит, он уже любил? Или наоборот хотел, чтобы Танос сам разодрал ногтями полузажившие порезы на его бёдрах? Хотел, чтобы этот странный парень любил его с нежностью, позволяющей разорвать его тело в клочья, заползти под кожу через уколы на внутренних сгибах локтей, порвать и без того едва живые вены. Если бы Нам Гю ещё принимал наркоту, он бы списал свои фантазии на неё. - Привет, - прозвучало немного грубовато. Его голос сейчас напоминал бархат, особенность которого можно почувствовать разве что после того, как проведёшь по нему пальцами. Танос, стоило Нам Гю поставить перед ним коктейль, тут же встрепенулся. - Что случилось? Выглядишь отстойно, без обид, - так он заботился. Понимал ведь, что меж привычных морщинок на лице Таноса затесалось несвойственное ему измождение. Перед глазами всё ещё стояли руки, украшенные шрамами. Танос молчал ровно две секунды, водя кончиком пальца по ободку стакана, прежде чем сделать широкий глоток. - Один придурковатый мужик не дал мне спрыгнуть. Нам Гю открыл было рот и тут же замер. Танос за это время успел сделать ещё несколько глотков, почти прикончив коктейль. - Ты... ого, - вот и всё, что он смог из себя выдавить. Жалкое зрелище, напомнил ему внутренний голос, и перед глазами закружились белоснежные перья, испачканные в крови. - Один придурковатый мужик подумал, что я собираюсь прыгать, - прозвучало так, будто он передразнил Таноса. Стараясь не думать об этом, Нам Гю указал на красную щёку, до сих пор горящую от пощёчин. Танос поднял на него свои ужасающе трезвые глаза. Наконец-то показались его голубые радужки, не искажённые даже клубным освещением. Ясно, значит он ничего сегодня не принимал. Именно поэтому его глаза остекленели. Послышался смешок, больше похожий на сдавленный всхлип, и Нам Гю поджал губы, прищуренным взглядом рассматривая репера. Клуб вокруг них в кои-то веки был оживлённым. - Пошли, - он даже не потрудился обернуться, когда протиснулся обратно на волю из-за барной стойки, игнорируя протесты второго бармена. Сигарета тлела, приятно согревая онемевшие пальцы, а дым окутывал его плотным туманом, скрывая от чужих глаз. Нам Гю сидел на задворках клуба, почти прижавшись к Таносу боком, и курил. - Я... я тоже как-то пытался, - нарушил он тягостное молчание, многозначительно взглянув на собеседника. – Дважды, наверное. Не помню, - дым вырывался изо рта косыми облачками и тут же поднимался к тёмному небу. Чужая изрезанная рука легла на его спину, пальцы её впились в бок. Танос молчал несколько мгновений, прежде чем открыть рот. - Ты... правда пытался... – попытался начать он, но тут же заткнулся. Лишь повернул голову, стараясь подтолкнуть к продолжению разговора. Нам Гю кивнул. - Резал вены, травился таблетками. От отчаяния, наверное... – никогда ещё трезвые разговоры не казались ему такими похожими на признания по пьяни. Каким бы одиноким не выставляли его собственные слова, а он к подобному уже привык. – Короче, я тебя не осуждаю, - подытожил он, укладывая голову на плечо Таноса. Сигарета дотлевала во рту, когда он потянулся к его услужливо протянутой руке. Проведя по каждому шраму, по каждому пятнышку крови, Нам Гю принялся внимательно вглядываться в них. - Мой отец... – начал Танос и тут же снова заткнулся, нахмурившись и затянувшись. Нам Гю продолжал ласкать его руку своими пальцами. Он и без слов всё понимал. Погружённый в тяжкие мысли, он не сразу заметил, что Танос затушил сигарету о землю и потянулся к его лицу, чтобы сделать с сигаретой Нам Гю то же самое. Он почти готов был ругаться из-за впустую потраченного курева, как вдруг почувствовал кое-что намного более ценное. Потрескавшиеся губы прижались к его иссохшим губам, обдавая Нам Гю жаром. Приподняв руку, он запустил пальцы в чужие фиолетовые волосы, ласково массируя кожу головы. Он раз триста видел Таноса на сцене. Клуб любил его, и он любил клуб в ответ. Танос был грубым, громким, и смотрел на всё с презрением. Короче говоря, был самым настоящим эгоистом. Именно поэтому его забота, мягкость и тот факт, что Нам Гю для него был на первом месте, делали с ним что-то странное. От человека, который так уверенно чувствовал себя на сцене, он ждал только одного – изящных (ну, или не совсем) оскорблений. Об этом орал даже крохотный шрам на левой брови Таноса. Но прямо сейчас, пока его язык ласкал нижнюю губу Нам Гю, раскаиваясь в произошедшем; пока руки скользили по его талии – всё это действо казалось до неприличного домашним. Нам Гю к такому не привык. От чужой искренности к горлу подкатил комок. Они оторвались друг от друга с явной неохотой. Танос вглядывался в глаза Нам Гю, безмолвно умоляя простить его. Ну, совсем, как щенок. И он уже почти открыл рот, но Нам Гю успел высказаться первым. - Всё нормально, - и правда, а что такого страшного случилось? Впрочем, отчаяние не исчезло даже следующим утром, когда они проснулись в одной кровати. Даже тогда, когда Нам Гю, обнажённый и такой уязвимый, но при этом чувствующий себя в безопасности, перевернулся на спину. Он явно наслаждался хрупкостью момента и возможностью сначала рассматривать лицо и руки Таноса, – Су Бонга, - а потом поцеловать его в висок. Они так и лежали бы, потерявшись в собственном мирке, если бы Су Бонгу вдруг не понадобилось отлучиться по делам, а Нам Гю ехать в клуб, чтобы объясниться куда пропал вчера ночью. Может быть, вернувшись домой, он позвонил по номеру, указанному на визитке. Может быть, он не сильно хотел это делать, но в таком случае никогда бы не увидел последних мгновений Су Бонга, не стал бы тем, кто хранил воспоминания о нём, не принял бы за него таблетку, не наблюдал бы за тем, как из его горла сочится кровь, напоминая о мутной грязновато-красной воде в ванной в тот роковой день. Не увидел бы кого-то настолько умиротворённого собственной смертью. В голову так и лезли воспоминания о своей убогой квартирке, забитой использованными иглами и бутылками из-под алкоголя. Что бы сказала его старая версия? Посоветовала бы поговорить с матерью? Узнает ли его старушка, что на этот раз он исчез навсегда? Обрадуется ли она тому, что её ненавистный сын наконец-то свалил и больше никогда не вернётся? Нам Гю вспоминалась голубка с покорёженным клювом и мольбой в глазках-бусинках. Сотни игроков, пришедших сюда, перед смертью выглядели также, в отличие от Таноса, в чьих глазах, ранее сверкавших надеждой, он не увидел ничего. Он больше не мог воспарить в кристально-чистое небо, не мог утонуть в чужих фиолетовых волосах. Печаль снова расползлась по телу щупальцами и наконец заговорила на родном языке Нам Гю. Он помнил, как вжимался в дверь кабинки, пока к его губам попеременно прижимались то губы, то рука, глушащая поднимающиеся из нутра звуки, вызванные ладонью, бесстыдно шныряющей в его штанах. Он помнил, как холодными ночами они прижимались друг к другу, притулившись в одном из тёмных углов. Помнил, как всё это кануло в лету. Бог откровенно смеялся над ним, пора было это признать. - Может, в другой жизни? – спросил его как-то тихий голос, бурлящий где-то внутри. А ещё Нам Гю помнил о Се Ми, чёртовой стерве, которой он подарил славный конец. В ту ночь он дрожал одновременно и от животного возбуждения и от страха – страха перед тем, что опустился ещё ниже, что теперь был на одном уровне с теми, кто отнял у него всё самое дорогое целых два раза. Лицо Се Ми рябило, превращаясь в лицо матери, пока из шеи девушки хлестала кровь. Бог, терзавший его больной разум, снова явился образом голубки. Может, это всё из-за наркоты? Винить третью сторону всегда гораздо проще. Хотелось исчезнуть из этого мира. За пределами огромного чистилища – реальности, - Нам Гю ждёт милосердная кончина, и это радует до дрожи в пальцах. Он поднёс крест к губам, целуя его, воздавая дань памяти последнему своему воспоминанию. Он скоро уйдёт. Растворится, как раздражающее пятно, въевшееся в дорогой костюм. Отдастся воле случая, оказавшегося несчастным. Нам Гю подавился таблетками, ощущая, как на него снова накатывают воспоминания об ещё одной роковой ночи. Все последующие за этим часы горло обжигала кровь, мешающаяся с желчью. На смену рукам, на которых красовались дорогущие кольца, и которые когда-то нежно сжимали его горло, пришли совсем другие. Нам Гю как был, так и остался лишь жалким бешеным псом, потерявшим своего хозяина. Голубкой, которая с каждой каплей крови, окропляющей её белоснежные перья, оказывалась всё дальше от Бога.