Настройка сердца

Вечерний парк дышал прохладой после дождя. Фонари, как золотые плоды, висели в мокрой листве, отражаясь в лужах на асфальтовых дорожках. Сынмин стоял у знакомой скамейки у пруда, два стаканчика карамельного латте в руках – его надежный «парламентер». Сердце колотилось, как барабан перед соло. Он видел, как в конце аллеи появилась знакомая фигура в мешковатом худи – Джисон. Не бежал, но шел быстрым, нервным шагом. – Не опоздал? – Джисон подошел, сдернул капюшон. Темно-синие волосы были растрепаны, глаза – огромные, темные, полные того же напряжения, что висело в воздухе. – Ладно, глупый вопрос. Очевидно же, что опоздал. Кофе стынет, а я… – он махнул рукой, не закончив. – Оно еще теплое, – Сынмин протянул стаканчик. Их пальцы встретились и задержались на мгновение дольше. Взгляд Сынмина был прикован к Джисону, серьезный, вопрошающий. – Джисон. Мы… нам нужно поговорить. Джисон глотнул латте, будто ища в нем смелости. Поставил стакан на скамейку. – Знаю, – выдохнул он. Его привычная легкость куда-то испарилась. Остался парень, который боится спугнуть что-то хрупкое. – Я… я все эти дни хожу как на углях. Каждый раз, когда ты заходишь в магазин, когда пишешь… Я ловлю себя на глупых мыслях. На желании… просто быть рядом. Все время. Не как друг. Не как продавец и покупатель. А… – он запнулся, его рука нерешительно потянулась к руке Сынмина, но не коснулась, замерла в воздухе. – …ближе. Гораздо ближе. Слова висели в воздухе, звучные и невероятные. Сынмин почувствовал, как камень с души падает, уступая место теплой волне. Он накрыл своей ладонью дрожащую руку Джисона. Твердо. Уверенно. – Я тоже, – его голос звучал тише шепота, но яснее звона колокола. – Я тоже ловлю себя на этом. На ожидании твоих сообщений. На улыбке, когда вижу тебя в витрине. На… на мысли о том, как было бы… спокойно и правильно, если бы ты просто был рядом. Всегда. – он сжал его руку. – Я хочу этого. С тобой. Только с тобой. Джисон ахнул, коротко и резко. Его глаза наполнились влагой, а губы растянулись в сияющей, чуть кривой от волнения улыбке. – Правда? – прошептал он. – Ты… ты не шутишь? Потому что я… я твой. Если ты захочешь. Навсегда. С самого первого дня, с твоего глупого дребезжащего Am. – Он шагнул ближе, их груди почти соприкоснулись. – Сынмин… Он не закончил. Вместо этого его свободная рука легла на щеку Сынмина. Легко, трепетно. Глаза искали разрешения. Сынмин наклонился, ответив безмолвным «да». Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Вокруг сиял парк, но мир сузился до точки их соприкосновения. Они стояли так, просто дыша одним воздухом, чувствуя биение сердец друг друга сквозь одежду. Признание прозвучало. Стена рухнула. Теперь можно было строить что-то новое. Вместе. ... Признание в парке не сделало их автоматически опытными влюбленными. Наоборот. Когда через пару дней Джисон, краснея до кончиков ушей, пробормотал: «Может… посмотрим фильм у меня? У меня есть попкорн. И… никто не помешает?», а Сынмин, пряча смущение за кивком, согласился, – они оба ощущали себя подростками на первом свидании. Квартира Джисона оказалась маленькой, уютной и слегка хаотичной, как и он сам: гитара в углу, плакаты с группами на стенах, стопки пластинок и книг вперемешку. Они сели на диван, миска с попкорном между ними, как надежный барьер. Фильм (какая-то легкая комедия) шел фоном. Никто не следил за сюжетом. Напряжение висело густым сиропом. Сынмин старался дышать ровно, уставившись в экран, чувствуя тепло Джисона рядом. Джисон нервно грыз попкорн, бросая на Сынмина быстрые взгляды. Рука Сынмина лежала на диване. Рука Джисона – рядом. Миллиметр за миллиметром… Палец Джисона коснулся его мизинца. Сынмин вздрогнул, но не отдернул руку. Их пальцы сплелись – неуверенно, робко. Сердца забились чаще. Они перевели дух, украдкой взглянули друг на друга. И… фыркнули. Одновременно. От нелепости ситуации. – Мы как первоклашки, – пробормотал Джисон, его улыбка была стеснительной. – Да уж, – Сынмин сжал его пальцы чуть сильнее. – Совершенно нелепо. Нелепо, но невероятно сладко. Эта первая, неуклюжая связь рук сняла часть напряжения. Они расслабились, чуть придвинулись друг к другу. Голова Сынмина невольно склонилась к плечу Джисона. Джисон замер, потом осторожно обнял его за плечи. На экране герои целовались. В комнате повисла пауза, густая и звенящая. Джисон повернул голову. Сынмин почувствовал его взгляд. Поднял глаза. Первый поцелуй был пробующим, нежным и бесконечно неловким. Джисон медленно наклонился. Сынмин встретил его на полпути. Губы коснулись – мягко, неуверенно. Это было больше прикосновение, чем поцелуй. Они замерли, глаза широко открытые, смотрящие друг другу в зрачки с расстояния в сантиметр. Потом Джисон чуть сильнее прижал губы. Сынмин ответил легким движением. Их носы неловко столкнулись. Они фыркнули вновь, отстранившись на секунду, покраснев как помидоры. – Сорян, – прошептал Джисон, его щеки пылали. – Ничего, – Сынмин тоже горел. Но в его глазах светилось что-то теплое и смешливое. Он потянулся к Джисону снова. На этот раз осторожнее. Второе касание губ было уже увереннее, нежнее. Они нашли удобный угол, их губы мягко скользнули друг по другу. Языки лишь слегка коснулись – вопрос, а не требование. Это был поцелуй-знакомство заново, здесь, в безопасности дома. Короткий, сладкий, оставивший на губах вкус карамели от попкорна и легкое головокружение. Они оторвались, смущенно улыбаясь, избегая прямого взгляда, но их руки снова нашли друг друга и сплелись крепче. Попкорн был забыт. Фильм бубнил себе дальше. Они сидели, прижавшись плечом к плечу, слушая только гул собственных сердец, которые наконец-то пели в унисон, пусть и немного фальшивя от волнения. ... Прошли дни, потом недели. Неловкость первых прикосновений сменилась сладкой привычкой. Они научились быть вместе. И их любовь находила выход в маленьких, украденных моментах, в которых Джисон был непревзойденным «вором». В магазине: Сынмин заходил за струнами. Джисон, ухмыльнувшись Кихуну (который только закатывал глаза), ловил Сынмина за руку, пока тот изучал витрину. «Пойдем, покажу кое-что новое…» – и уводил в подсобку. Дверь щелкала. И там, среди коробок, он прижимал Сынмина к стене или к стеллажу и целовал стремительно, жадно, но коротко – как глоток воды в жаркий день. Со вздохом, со стоном, с быстрым языком, успевшим напомнить о себе, прежде чем Джисон отрывался, поправлял футболку и выскакивал обратно к покупателям, оставляя Сынмина опираться на гитарный чехол, пытаясь отдышаться и скрыть румянец. «Новинки» всегда оказывались такими. В кафе: Они сидели за столиком. Сынмин углубился в лекции на телефоне, хмуря брови. Джисон, допивая смузи (к которому он, к удивлению Сынмина, привык), наблюдал за ним. Потом, внезапно, выхватывал телефон из его рук. «Эй!» – начинал возмущаться Сынмин. Но протест тонул в быстром, звонком поцелуе. Джисон наклонялся, ловил его губы своими – сладкими от смузи, – целовал легко, игриво, с легким прикусом нижней губы, и тут же возвращал телефон. «Не отвлекайся!» – говорил он с невинным видом, в то время как Сынмин пытался вспомнить, на каком слайде он остановился, а его губы еще горели. Дома: Здесь Джисон не воровал. Здесь он захватывать. Когда Сынмин готовил чай на кухне, Джисон мог подойти сзади, обвить руками талию, прижаться губами к его шее, заставляя вздрогнуть, а потом медленно развернуть к себе и целовать долго, глубоко, с влажным языком и томными стонами, пока чайник не начинал свистеть отчаянным диссонансом. Когда Сынмин читал на диване, Джисон мог вытащить книгу из его рук, пристроиться рядом, перегородить взгляд собой и начать нежный, ласковый поцелуй, переходящий в страстный, с пальцами, вплетенными в его кудри, с телами, сплетающимися в поисках еще большей близости. Здесь поцелуи были разными: ленивыми утренними, когда они еще не хотели вставать; утешающими, после трудного дня; страстными, ведущими к чему-то большему; и просто нежными – потому что они могли себе это позволить. Их любовь не требовала громких слов каждый день. Она звучала в этих мелодиях прикосновений – в украденных поцелуях среди гитар, в быстрых касаниях губ за кофе, в долгих, захватывающих объятиях дома. Это была их симфония, написанная тремя тактами: признанием, неловкостью первого шага и сладкой, привычной гармонией «украденных» и «захваченных» моментов, которые сливались в одну бесконечную, прекрасную песню. Песню, которая только начинала набирать силу, обещая новые, еще более сладкие аккорды.